XV. Утрата Ego-функций: II. Типичные структуры и границы

1: Стратегия терапии «невротических характеров»

В этой заключительной главе попробуем объяснить самые важные невротические механизмы и «характеры» как способы контакта с актуальной текущей ситуацией, какой бы она ни была во время сеанса терапии. Невротическое поведение — это творческая адаптация к полю, в котором существуют подавления. Эта креативность будет спонтанно проявляться в любом текущем настоящем; терапевту не нужно проникать под «обычное» поведение или хитростью устранять его, чтобы раскрыть механизм. Его задача — просто поставить перед пациентом проблему, которую тот не может адекватно решить и в которой его не устраивает собственная неудача; тогда потребность пациента, с поддержкой, разрушит и усвоит препятствия и создаст более жизнеспособные привычки, как это происходит при любом обучении.

Мы определили неврозы, как потерю функций Ego. На стадии Ego в творческой адаптации Self идентифицирует части поля, как свои собственные и отчуждает другие части, как не свои. Оно ощущает себя, как активный процесс, сознательность, определенных желаний, интересов и сил, которые имеют определенную, но изменяющуюся границу. Постепенно вовлекаясь, Self как будто спрашивает: «Что мне нужно? Действовать ли мне? Как я возбужден? . . . Каково мое чувство к тому, что там? . . . Стоит ли мне стремиться к этому? Где я по отношению к этому? Как далеко простирается моя сила? Какими средствами я располагаю? Продолжать ли мне сейчас или сдержаться? Какую технику я усвоил, которую могу использовать?» Такие сознательные функции спонтанно выполняются Self и осуществляются со всей силой Self, с осознанием, возбуждением и созданием новых фигур. И в конечном итоге, во время тесного и финального контакта, сознательность, чувство «Я», спонтанно исчезает в заботе, и тогда границы становятся неважными, ибо человек контактирует не с границей, а с тем, что трогает, знает, наслаждается, создает.

Но в ходе этого процесса невротик теряет свои границы, свое чувство того, где он находится, что и как он делает, и он больше не может справляться; или он ощущает свои границы как негибко фиксированные, он не продвигается, и он больше не может справляться. С терапевтической точки зрения, эта проблема Self является препятствием для решения других проблем и становится объектом сознательного внимания. Теперь вопросы таковы: «В какой момент я начинаю не решать эту простую проблему? Как я препятствую себе? Какую тревогу я ощущаю?»

2: Механизмы и «характеры» как этапы прерывания творчества

Тревога — это прерывание творческого возбуждения. Теперь мы хотим представить идею о том, что различные механизмы и «характеры» невротического поведения можно рассматривать как стадии творческой адаптации, на которых происходит прерывание возбуждения. Другими словами, мы стремимся разработать типологию, основанную на переживании актуальной ситуации. Давайте обсудим преимущества такого подхода и свойства типологии, которая может быть полезна в терапии (ведь в конечном итоге лечится уникальная личность, а не тип заболевания).

Любая типология основывается на теории человеческой природы, методе терапии, критерии здоровья и определённой выборке пациентов (см. выше, 4, 6). Схема, которую мы представим здесь, не является исключением.

Терапевту необходима концепция, чтобы ориентироваться, знать, в каком направлении смотреть. Приобретённая привычка становится фоном для этого искусства, как и в любом другом искусстве. Но проблема остаётся той же, что и в любом искусстве: как использовать эту абстракцию (а значит, фиксацию), чтобы не потерять актуальность настоящего момента и, особенно, его динамику? И ещё—особая проблема, с которой терапия сталкивается наряду с педагогикой и политикой—как не навязывать стандарт, а помогать раскрывать потенциал другого?

(а) Если возможно находить наши концепции в процессе контакта, то, по крайней мере, это будет актуальный пациент, а не его прошлый опыт или постулаты биологической или социальной теории. С другой стороны, конечно, для того чтобы эти концепции стали инструментом, с помощью которого терапевт может мобилизовать своё знание и опыт, они должны быть связаны с его представлениями о воспитании человека, а также с его соматической и социальной теорией.

(b) Актуальная ситуация всегда является примером всей реальности, которая когда-либо была или будет. Она включает в себя организм, его окружение и текущую потребность. Поэтому мы можем задать обычные вопросы, касающиеся структуры поведения: как оно справляется с организмом? Как оно взаимодействует с окружающей средой? Как оно удовлетворяет потребность?

(c) Если мы выводим наши концепции из моментов текущего процесса (а именно из его прерываний), можно ожидать, что с осознанием эти прерывания будут переходить в другие прерывания; непрерывность процесса не будет утрачена. Пациент не окажется носителем одного «типа» механизма, а будет проявлять последовательность «типов» — и, фактически, все «типы» в объяснимом ряду. На практике же, при применении любой типологии, а не при выявлении её из актуальной ситуации, мы сталкиваемся с абсурдом: ни один тип не подходит к конкретному человеку, или, наоборот, человек обладает несовместимыми чертами, а порой — всеми чертами сразу. Но разве это удивительно? Творческая природа человека — а если в пациенте есть хоть немного жизненной энергии, он творческий — заключается в том, чтобы создать свою уникальную целостность, примиряя кажущиеся несовместимыми элементы и изменяя их значение⁵³. Следовательно, вместо того чтобы атаковать или устранять противоречивые черты в попытке выявить «истинный» характер пациента (анализ характера) или искать недостающие связи, ведущие к «реальной» мотивации (анамнез), нам нужно просто помочь пациенту развить свою творческую идентичность, упорядоченно проходя через смену «характеров». Диагноз и терапия — это один и тот же процесс.

(d) Упорядоченное прохождение через эти состояния — это не что иное, как ремобилизация фиксаций в целостные переживания. Главное, что нужно помнить: любой механизм и любая характеристика являются ценными средствами для жизни, если они могут продолжать свою работу. Поведение пациента — в терапии и за её пределами — представляет собой творческую адаптацию, которая продолжает решать проблему хронического разочарования и страха. Задача терапевта — поставить перед пациентом такую проблему, в условиях которой его привычные (незавершённые) решения больше не будут наилучшими возможными вариантами. Если ему нужно использовать глаза, но он этого не делает, потому что не считает это интересным или безопасным, теперь он отчуждает свою слепоту и идентифицирует себя со своим зрением. Если ему нужно протянуть руку, он осознает свою мышечную агрессию против этого движения и сможет расслабиться. Однако это происходит не потому, что слепота или паралич являются «невротическими», а потому, что они больше ничего не достигают: их значение изменилось — из техники они превратились в препятствие.

Подводя итог, мы предлагаем следующие наброски «характеров», как своего рода мост между терапией актуальной ситуации и концепциями терапевта. Эти характеры и их механизмы — это не типы личностей, а в совокупности они представляют собой описание невротического «Ego» в процессе. Поэтому мы стараемся в каждом случае: (1) Начать с момента фактического прерывания, (2) Указать нормальное функционирование этого прерывания, (3) Показать, как в контексте репрессий оно взаимодействует с организмом и окружающей средой, обеспечивая определённое удовлетворение, (4) Связать его с культурной и соматической историей. (5) Наконец, обсудить последовательность смены характеров при их мобилизации.

3: Моменты прерывания

Вопрос в потере функций Ego заключается, как мы видели, в следующем: «В какой момент я начинаю не решать эту простую проблему? Как я препятствую себе?»

Вернемся снова к нашей схематизированной последовательности фонов и фигур в возбуждении и обратной последовательности в торможении (14, 1). В невротическом торможении последовательность была обращена вспять, и тело стало конечным объектом агрессии: фон занят вытеснением, хроническим торможением, которое было забыто и продолжает забываться⁵⁴. На этом фоне происходит текущее прерывание (потеря функций Ego). Разница в типах заключается в том, происходит ли прерывание:

(1) Перед новым первичным возбуждением. Конфлюэнция.

(2) Во время возбуждения. Интроекция.

(3) При столкновении с окружающей средой. Проекция.

(4) Во время конфликта и разрушения. Ретрофлексия.

(5) При финальном контакте. Эготизм.

4: Слияние (Конфлюэнция)

Слияние — это состояние отсутствия контакта (отсутствие границ Self), хотя при этом продолжаются важные процессы взаимодействия, такие как физиологические функции, стимуляция окружающей среды и т. д. Мы видели, что в норме после контакта происходит ассимиляция с ослаблением Self, и все привычки и обучение являются едиными. Различие между здоровым и невротическим слиянием в том, что первое потенциально контактно (например, доступная память), а второе недоступно для контакта из-за подавления. Однако очевидно, что огромные области относительно постоянного слияния незаменимы, как неосознаваемый фон, на котором строится осознаваемый опыт. Мы находимся в слиянии со всем, от чего мы фундаментально, беспроблемно или неизбежно зависим: там, где нет необходимости или возможности изменений. Ребёнок находится в слиянии со своей семьёй, взрослый — со своим сообществом, человек — с Вселенной. Если человеку приходится осознать эти основы его конечной безопасности, он испытывает ощущение «потери почвы под ногами», а возникающая тревога носит метафизический характер.

Невротическая установка — это неспособность распознать новую задачу и цепляние за неосознанность, как будто удовлетворение можно найти в уже освоенном поведении, а новое возбуждение угрожает его отнять. Однако, поскольку это поведение уже стало привычным, оно не приносит осознанного удовлетворения, а лишь даёт чувство безопасности. Пациент следит за тем, чтобы ничего нового не происходило, но в старом нет ни интереса, ни различения. Архетипичные примеры — это неосознанное сосание или цепляние за тепло и телесный контакт, которые сами по себе не ощущаются, но их отсутствие вызывает ощущение холода.

По отношению к окружающей среде установка заключается в том, чтобы не дать отнять освоенное поведение (как при отлучении от груди). Челюсти сжаты в упрямой хватке сосущего ребёнка, у которого уже есть зубы и который мог бы перейти на другую пищу, но не хочет. Это может проявляться в мёртвой хватке во время полового акта или в цепком удерживании в межличностных отношениях. Такое мышечное напряжение блокирует любые ощущения.

Итак, он сталкивается с фрустрацией и страхом. В чем же удовлетворение? В условиях мышечного паралича и десенсибилизации удовлетворение возможно только в случайной спонтанности, полностью независимой от контроля Ego (истерия). Многие так называемые регрессии служат выходящей вовне установкой, при которой случайные импульсы могут найти выражение в языке и поведении; это включает смещение чувств и переосмысление значений удовлетворения, чтобы сделать их приемлемыми. Само по себе регрессивное поведение не является невротическим; оно просто предшествует слиянию или находится вне его. Однако разрозненные моменты удовлетворения в нем не складываются в целостный опыт. И проблема, конечно, в том, что при «выходящем» поведении возникают аналогичные трудности — что-то требует контакта — и тогда он снова начинает цепляться.

Культурно слияние проявляется в самых примитивных, инфантильных или разрозненных реакциях. Цель — заставить другого прилагать все усилия.

5: Интроекция

Прерывание может произойти во время возбуждения, и тогда Self интроецирует, заменяя свой собственный потенциальный импульс или желание чужим. В норме это наш способ восприятия множества вещей и людей, о которых мы осведомлены, но которые не имеют для нас особого значения: нормы речи, одежды, городское планирование, институты. В невротической ситуации конвенция становится принудительной и несовместимой с живым возбуждением. Чтобы избежать оскорбления в виде непричастности (не говоря уже о более глубоких конфликтах), желание подавляется — а враждебная среда одновременно уничтожается и принимается путем ее проглатывания и вытеснения. Однако, если бы люди не могли подражать и принимать общественное единообразие без особого вовлечения, огромные культурные образования и города, которые мы считаем своими, были бы немыслимы. Любая естественная (непринудительная) конвенция когда-то была выдающимся творческим достижением, но большинство из них мы используем, не усваивая по-настоящему и не подавляясь ими. Например, поэту требуется много лет, чтобы действительно освоить английский язык, тогда как другие говорят на нем без невротичности. (Проблема в том, что общее употребление принимается за суть.)

В невротическом состоянии интроектирующий справляется со своим неудовлетворенным желанием, сначала обращая его аффект в противоположность, прежде чем осознает его. Это превращение происходит просто за счет самого подавления. То, чего хочется, воспринимается как незрелое, отвратительное и т. д. Или наоборот: если подавляется импульс к отказу (например, протест против насильственного кормления), человек убеждает себя, что нежелательное — это полезное, что он действительно этого хочет. Но он «проглатывает» это, не ощущая вкуса и не пережевывая.

Отношение к окружающей среде — покорное (таз сильно втянут), а затем детское и принимающее. Ведь необходимо иметь хоть какую-то личность, какую-то технику, какие-то желания. Если человек не может определить себя и отделить чуждое от своего в терминах собственных потребностей, он сталкивается с пустотой. Социальная среда включает в себя всю доступную ему реальность, и он формирует себя, отождествляя себя с её стандартами и отчуждая то, что потенциально могло бы быть его собственными стандартами. Однако культура, усвоенная при таком подходе, всегда остается поверхностной, хотя может охватывать широкий спектр знаний. Он примет любую авторитетную позицию, даже если она прямо противоречит тому, во что он думает, что верит; при этом он получает вторичное удовлетворение от уничтожения своей прежней позиции. Он мазохистски готов быть опровергнутым. Собственные взгляды у него трогательно детские, но из-за заимствованных атрибутов кажутся напыщенными и нелепыми.

Исходящее удовлетворение от интроекции — это мазохизм: тошнота подавлена, челюсти раздвинуты в улыбке, таз отведен назад, дыхание втянуто. Мазохистическое поведение — это возможность творчески адаптировать среду в рамках нанесения себе боли с одобрения своих ложных идентификаций. Усиливая идентификацию и еще больше обращаясь против себя, он предается садистическому кусанию, жалобам и т. д.

6: Проекция

Когда возбуждение принимается и происходит столкновение с окружающей средой, возникает эмоция — связь между аппетитом или другим влечением и смутно осознаваемым объектом. Если на этом этапе происходит прерывание, результатом становится проекция: человек испытывает эмоцию, но она остается свободно плавающей, не связанной с активным ощущением себя, которое проявляется в дальнейшем выражении.

Поскольку эмоция не ощущается как исходящая из него самого, она приписывается другой возможной реальности — окружающей среде: он чувствует её «в воздухе» или воспринимает как направленную против себя со стороны других. Например, пациент испытывает смущение из-за того, что, как ему кажется, думает о нём терапевт. Однако в норме проекция незаменима. Проекция «в пустоту» является началом спонтанного творчества, которое затем находит объективное соответствие для плавающего чувства или интуиции. В обычной творческой адаптации это фактор галлюцинации, необходимый на первых этапах. Благодаря интуиции или предчувствию мы получаем предупреждение или приглашение к значению, которое еще не стало очевидным. Но невротический проектор не переходит к осознанию плавающего чувства как собственного; вместо этого он делает его конкретным, приписывая кому-то другому, что может приводить к нелепым и даже трагическим ошибкам.

Типичным примером невротической проекции является ситуация, когда A испытывает влечение или враждебность к B, но сдерживает своё стремление к контакту. В результате A чувствует, что это B проявляет к нему интерес или агрессию. Таким образом, он избегает фрустрации, отказываясь признавать эмоцию своей.

Однако по отношению к окружающей среде он демонстрирует (и проявляет) явное провокационное поведение. В глубине души он жаждет сближения и контакта, и, поскольку не может сам сделать первый шаг, он пытается заставить другого сделать это. Поэтому, оставаясь неподвижным, он не ведёт себя спокойно, а подаёт сигналы, затаиваясь в ожидании, молча хмурясь, предаваясь мрачным размышлениям. Однако, если другой человек распознаёт эти сигналы и идёт на сближение, это вызывает у него сильную тревогу.

Какое же удовлетворение он получает на самом деле? Это разыгрывание пугающей драматической сцены, как во сне. Он мысленно пережёвывает её. Его мрачные размышления наполнены яркими, насыщенными образами. Это единственная доступная активность для Я в жёстких рамках, созданных исключением окружающей среды, подавлением двигательных реакций и пассивным погружением в свободные эмоции. Это почти похоже на состояние расслабления, вызывающее гипнагогические образы, но вместо расслабления присутствует напряжённость мышц. Поэтому, чем более насыщенными чувствами и привлекательными становятся образы, тем больше они окрашиваются болью и угрозой.

С культурной точки зрения, области, в которых проявляются проекции, будут отличаться глупостью, предвзятостью и подозрительностью — ведь в тот момент, когда фантазии и чувства могли бы начать обогащаться взаимодействием с окружающей средой и чему-то учиться, возбуждение подавляется. А тревога и угроза, скорее всего, будут приписаны именно тем, кто наиболее объективен и практичен. Большое внимание уделяется абстрактной морали и греху. Чем больше «позитивного мышления», тем больше в нём надуманных планов и далёких от реальности проектов.

7: Ретрофлексия

Предположим теперь, что исходящие энергии ориентации и манипуляции полностью вовлечены в ситуацию во внешней среде — будь то любовь, гнев, жалость, горе и т. д.; но человек не может справиться и вынужден прервать этот процесс, боится причинить боль (разрушить) или быть раненым; он неизбежно испытывает фрустрацию: тогда накопленная энергия направляется на единственные доступные безопасные объекты в поле — его собственную личность и тело. Это и есть ретрофлексия. В норме ретрофлексия — это процесс самокоррекции, например, исправление неудачного подхода, переоценка возможностей эмоции, подготовка к дальнейшим действиям. Мы испытываем угрызения совести, сожаление, вспоминаем, переосмысливаем и т. д. Воссоздавая в фантазии недостижимый объект, желание может снова возникнуть, и человек удовлетворяет его, например, мастурбацией. В более общем смысле любой акт осознанного самоконтроля в сложной ситуации является ретрофлексией.

Невротическая ретрофлексия выражается в попытке избежать фрустрации, стараясь как бы вовсе не вовлекаться в ситуацию. Человек пытается отменить прошлое — свою ошибку, «загрязнение» себя, свои слова. Он сожалеет о том, что вторгся во внешнюю среду (экскреция). Это стремление к «отмене» носит навязчивый и повторяющийся характер, поскольку любая реформация, как и любой другой процесс, может быть усвоена только через включение нового внешнего материала. Но, стремясь отменить прошлое, человек снова и снова прокручивает одно и то же, не выходя за его пределы.

Осязаемая среда ретрофлектора состоит только из него самого, и на это он обрушивает мобилизованные им энергии. Если это страх разрушения вызвал его тревогу, он теперь систематически мучает свое тело и вызывает психосоматические заболевания. Если он вовлечен в какое-то предприятие, он неосознанно работает на его провал. Этот процесс часто хитроумно управляется, чтобы дать вторичные результаты, которые достигают изначально подавленного намерения: например, чтобы не навредить своей семье и друзьям, он обращается на себя и вызывает болезни и неудачи, которые вовлекают его семью и друзей. Но он не получает от этого удовлетворения, а только дальнейшее раскаяние.

Прямое удовлетворение ретрофлектора — это его чувство активного контроля и занятости значимыми делами, ибо он одержимо занят, и он ощущает воздействие на своей коже. Его идеи и планы часто хорошо осведомлены, хорошо продуманы и ощущаются с необыкновенной серьезностью — но тем более озадачивает и в конечном итоге разочаровывает робость и нерешительность, с которыми они останавливаются перед действием. Ориентация — чувство того, где он находится в ситуации — кажется примечательной; пока не становится ясно, что простая практическая возможность упускается из виду. При этом происходит значительное воспоминание и затуманивание реальности этим способом.

Прямое удовлетворение ретрофлексии можно наблюдать, когда влечение эротично, как при мастурбации; мастурбация — это своего рода изнасилование, ибо тело, вероятно, не более отзывчиво к этому, чем любое другое осязаемое тело в среде; но удовлетворение принадлежит агрессивной руке, сексуальное удовольствие здесь несущественно. (Мы можем легко различить эту садистически-анальную фазу и более ранний интроективный садизм, основанный на ощущаемом мазохизме).

8: Эготизм

Наконец, когда все основания для окончательного контакта достаточно подготовлены, происходит прерывание, связанное с отказом от контроля или надзора, с уступкой поведению, которое должно привести к росту, например, выполнением того действия, которое он может сделать и которое требует ситуация, или завершением того, что он создает, и его оставлением. Это замедление спонтанности через дальнейшую осознанную интроспекцию и осторожность, чтобы убедиться, что возможности для действия действительно исчерпаны — нет угрозы опасности или неожиданности — прежде чем он окончательно решится. (В отсутствие лучшего термина, мы называем это отношение «эготизмом», так как оно связано с окончательной заботой о своих границах и идентичности, а не с тем, что вступает в контакт.) Обычно эгоизм необходим в процессе сложной проработки и длительного созревания; иначе происходит преждевременное принятие решения, а затем появляется необходимость в отмене. Нормальный эготизм — это робость, скептицизм, отчужденность, медлительность, но не уклонение от обязательств.

Невротический эготизм — это своего рода слияние с осознанностью и попытка уничтожить неконтролируемое и неожиданное. Механизм избегания фрустрации — фиксация, абстракция контролируемого поведения от текущего процесса. Типичный пример — попытка сохранить эрекцию и предотвратить спонтанное развитие оргазма. Таким образом он доказывает свою потенцию, что он «может», и получает удовлетворение от гордости. Но то, от чего он защищается, — это путаница, страх быть оставленным.

Он избегает сюрпризов окружающей среды (страх конкуренции), пытаясь изолировать себя как единственную реальность: это он делает, «присваивая» окружающую среду и превращая её в свою собственную. Его проблема перестает быть вопросом контакта с каким-то Ты, о котором он заботится, а становится задачей умножения наук и знакомств, вовлечения все большего количества окружающей среды в его сферу и власть, чтобы быть неоспоримым. Такое «окружение» перестает быть настоящей средой, оно не питает, и он не растет и не меняется. В конце концов, поскольку он предотвращает появление нового опыта, он становится скучным и одиноким.

Его метод получения прямого удовлетворения заключается в разделении: отделяя достигнутую и безопасную установку, он может регулировать количество спонтанности. Каждое упражнение такого сознательного контроля подпитывает его тщеславие (и презрение к миру). Имея определенную долю проницательности и достаточно самосознания, чтобы не предъявлять невозможных требований к своей физиологии, эгоист легко превращается в хорошо приспособленную, скромную и полезную «свободную личность». Эта метаморфоза является неврозом психоанализируемого: пациент полностью понимает свой характер и находит свои «проблемы» более захватывающими, чем что-либо другое — и таких проблем будет бесконечно много, чтобы поглотить его, потому что без спонтанности и риска неизведанного он не усвоит анализ больше, чем что-либо другое.

9: Резюме

Мы можем обобщить эти моменты прерывания и их «характеры» в следующей схеме. (O — агрессия против организма, E — агрессия против окружающей среды, и S — прямое удовлетворение, возможное при фиксации.)

Слияние: отсутствие контакта с возбуждением или стимулом

О: цепляние, укус, удержания

E: паралич и де-сенсибилизация враждебности

S: истерия, регрессия

Интроекция: непринятие возбуждения

О: изменение аффекта

E: отчаяние (уничтожение через идентификацию)

S: мазохизм

Проекция: не противостояние и не приближение

О: отречение от эмоций

E: пассивная провокация

С: фантазия (пережевывание)

Ретрофлексия: избегание конфликтов и разрушение

О: навязчивое уничтожение

E: саморазрушение, вторичная выгода от болезни

S: активный садизм, суетливость

Эгоизм: задержка спонтанности

О: фиксация (абстракция)

E: исключение, изоляция себя

S: сегментация, самодовольство

Репрессии

Реактивное образование

Сублимация

(Вышеуказанную схему можно бесконечно расширять комбинациями классов друг с другом, такими как «слияние с интроектами», «проекция ретрофлексии» и т. д. Из этих комбинаций мы, пожалуй, упомянем набор установок по отношению к интроектам — суперэго: (1) Слияние с интроектами — это чувство вины, (2) проекция интроектов — это чувство греховности, (3) ретрофлексия интроектов — это бунтарство, (4) эготизм интроектов — это концепция Ego, (5) спонтанное выражение интроектов — это Ego-идеал).

10: Вышеизложенное не является типологией невротических личностей

Повторим, вышеуказанная схема — это не классификация невротических личностей, а метод описания структуры одного невротического поведения.

Это очевидно само по себе, поскольку любой невротический механизм является фиксацией, а каждый механизм содержит в себе слияние, нечто неосознанное. Точно так же любое поведение включает в себя ложную идентификацию, отвержение эмоции, обращение агрессии против себя и самомнение! Схема показывает порядок, в котором, на фоне угрозы подавления, фиксация распространяется по всему процессу контакта, а неосознанность движется ей навстречу с другой стороны.

То, что в реальном опыте должна быть последовательность фиксации, очевидно, если учесть, что в определенный момент человек находится в достаточно хорошем контакте, использует свои силы и адаптирует ситуацию, но немного позже оказывается парализованным. Эту последовательность действительно можно непосредственно наблюдать. Человек входит, улыбается или хмурится, говорит что-то и т. д.: в этом он живой, он не потерял свои функции Ego, и они полностью задействованы. Затем он становится тревожным — неважно, что именно слишком волнует, это может быть другой человек, воспоминание, упражнение, что угодно. Вместо того чтобы продолжать дальше ориентироваться (именно эта дальнейшая направленность, продолжающееся движение вперед, является существенной), он сразу изолирует себя и фиксирует ситуацию: он фиксирует единственную достигнутую ориентацию. Это «Ego, отрезанное от Self». Но эта «самосознательность» сразу делает его неловким; он опрокидывает пепельницу. Он становится мышечно ригидным (обращается на себя), а затем думает, что другой, должно быть, считает его полным ослом. Он принимает этот стандарт за свой и стыдится, и в следующий момент он уже кружится и парализован. Здесь мы интерпретируем этот опыт как созданный распространением фиксации.

Но, конечно, это можно рассматривать и с противоположной стороны — как распространение конфлюэнции. В тревожный момент он теряет контакт с текущей ситуацией — по любой причине: он может хотеть быть в другом месте, подавлять враждебный импульс к другому человеку и т. д.

Однако его стандарт — быть полностью включённым и внимательным. «Какое право они имеют меня судить?!» — думает он. В раздражении он намеренно опрокидывает пепельницу. В следующий момент он полностью исключает окружающую среду и становится самодостаточным.

Если рассматривать этот опыт как распространение неосознанности, то это истерия; если как распространение фиксации, то это компульсивность. Истерик испытывает «слишком много спонтанности и слишком мало контроля». Он говорит: «Я не могу контролировать возникающие импульсы». Тело выходит на первый план, его захлёстывают эмоции, его идеи и выдумки капризны, всё сексуализировано и т. д. Компульсивный человек, напротив, чрезмерно контролирует себя: нет фантазии, тёплых чувств или ощущений, действия сильны, но желания слабы и т. д. Однако эти две крайности всегда приводят к одному и тому же. Именно потому, что у истерика слишком мало Self, поверхностные желания и недостаточно спонтанности, он организует опыт, который, казалось бы, желаем. Чувства не обладают достаточной силой, чтобы оживить функции ориентации и манипуляции, — поэтому они бессмысленны и кажутся «слишком слабыми». Но и наоборот: именно потому, что функции контроля, ориентации и манипуляции слишком зафиксированы и негибки, компульсивный человек не может справиться с возбуждающими его ситуациями. Следовательно, он не контролирует свои импульсы, направляет агрессию против них, и тогда его чувства кажутся «слишком слабыми». Разделение Self и Ego разрушительно в обоих случаях.

Так и должно быть, потому что невроз — это состояние хронического страха и хронической фрустрации. Из-за хронической фрустрации желание не учится активировать важные практические функции, ведь человек, обречённый на разочарование и горе, не будет серьёзно взаимодействовать с окружающей средой. Тем не менее, неудовлетворённое желание вновь возникает, порождает фантазии и, в конце концов, импульсивные действия, которые оказываются практически неэффективными. В результате он снова терпит неудачу, испытывает боль и становится жертвой хронического страха. С другой стороны, человек, который постоянно испытывает страх, контролирует себя и тем самым напрямую подавляет себя. Однако его стремление не исчезает, а лишь отделяется от Эго; оно вновь проявляется в виде истерических импульсов. Фрустрация, импульсивность, страх и самоконтроль только усугубляют друг друга.

В каждом отдельном переживании все силы Self мобилизуются для завершения ситуации наилучшим образом — либо в финальном контакте, либо в фиксации. Накопление таких переживаний в течение жизни приводит к формированию устойчивых личностей, характеров и типов. Однако в каждом конкретном случае, рассматриваемом как уникальный акт Self, все силы вновь мобилизуются. И поскольку в терапии именно Self должен разрушить и интегрировать фиксации, «типологию» следует рассматривать не как способ различения людей, а как структуру отдельного невротического переживания.

11: Пример изменения последовательности фиксаций

Приведем пример⁵⁵, иллюстрирующий терапевтическую последовательность:

(1) Фиксация: Пациент чувствует себя «сильным»; он может выполнить упражнение к своему удовлетворению. Проблема в том, что когда дело доходит до финала — получения чего-то для себя или, наоборот, передачи чего-то терапевту — он не может отпустить ситуацию. Он начинает испытывать тревогу. Когда ему указывают на этот момент прерывания, он осознаёт свою самоуверенность и стремление произвести впечатление.

(2) Ретрофлексия: Он упрекает себя за личные неудачи. Приводит примеры того, как его любовь к себе и желание показаться мешали ему. Он считает, что во всём виноват только он сам. Тогда ему задают вопрос: «Вместо того чтобы упрекать себя, кого бы ты хотел упрекнуть?» Да, оказывается, он хочет сказать пару слов терапевту.

(3) Проекция: Сеансы не приносят результата, потому что терапевт на самом деле не заинтересован в процессе. Он просто использует пациента; если бы плата была выше, можно было бы подумать, что он хочет просто заработать на нём. В нынешней ситуации всё кажется неуютным: никому не нравится лежать и быть объектом пристального взгляда. Возможно, ортодоксальный метод, при котором терапевт остаётся в тени, был бы лучше. Вопрос: «Что ты чувствуешь, когда на тебя смотрят?»

(4) Интроекция: Он чувствует смущение. Причина, по которой он стремится произвести впечатление, в том, что он хочет admiration со стороны терапевта; он воспринимает его как некий идеал — на самом деле у него была фантазия на этот счёт (противоположная тому сну, который обсуждался ранее). Вопрос: «Я действительно привлекаю тебя?» Ответ: «Нет, но естественно, что человек должен любить или хотя бы хорошо относиться к тому, кто пытается ему помочь». Сказано с оттенком раздражения.

(5) Слияние: Он раздражён, потому что упражнения (см. Том I этой книги) скучные, бессмысленные и иногда неприятные. Он устал их выполнять, ему начинает казаться, что терапия его отвращает… На этом он замолкает, теряет интерес к дальнейшим попыткам. Теперь другой должен сделать что-то.

Терапевт отказывается сотрудничать и сохраняет молчание. Пациент внезапно замечает, что его напряжённая челюсть причиняет ему боль, и в этой тишине вспоминает, что его голос застревал между зубами. Он сжимает зубы.

Предположим теперь, что энергия, связанная с этим слиянием, становится доступной. Во время молчания он попеременно испытывал чувство вины за своё несотрудничество и раздражение от того, что терапевт ничего не делает, чтобы ему помочь (точно так же, как его жена). Теперь, возможно, он осознаёт, что сам навязывал свою зависимость без необходимости, и улыбается той картине, что встаёт у него перед глазами.

Тем не менее, освобождённая энергия снова проявится и будет зафиксирована в соответствии с другими механизмами. Таким образом:

Интроекция: Мужчина должен быть независимым и делать то, что хочет. Почему бы ему не искать других женщин? Вопрос: «Есть ли кто-то конкретный, кто вас интересует?»

Проекция: У него никогда не было таких мыслей до терапии. Он чувствует, как будто их вкладывают в его разум. «Правда?»

Ретрофлексия: Это вина его воспитания. Он узнает это осуждающее лицо на матерях среднего класса, прямо как у его собственной матери. Он пускается в длительные воспоминания. Вопрос: «А что с ней сейчас?»

Эготизм: Он все прекрасно понимает. То, чего люди не знают, не причинит им вреда. Просто делай это в рамках правил игры. «Кто играет в игру?»

Контакт с ситуацией: Он попробует эксперимент снова сейчас и посмотрит, получит ли он что-нибудь из этого.

12: Чувство границ

Функционирование Ego, как мы видели, можно описать как установление границ интереса, силы и т. д. Self; идентификация и отчуждение — это две стороны границы; и при любом живом контакте граница определенна, но всегда подвижна. Теперь в терапевтической ситуации сознательного контакта с характером, каков смысл границы?

Вовлеченный в интересную деятельность, Self контактирует со своими потерянными функциями Ego как с блоками, сопротивлениями, внезапными неудачами. Человек идентифицируется с интересным вовлечением, это одна сторона границы; но то, что отчуждается, — не как в нормальном функционировании — неинтересное и неуместное, а именно чуждое, угнетающее, жуткое, аморальное, онемевшее; не граница, а ограничение. Чувство здесь не безразличие, а неудовольствие. Граница не сдвигается по воле или потребности, когда человек пытается видеть, вспоминать, двигаться; но остается фиксированной.

Рассматриваемые топологически, как фиксированные границы в изменяющемся поле организм/среда, невротические характеры, которые мы описывали, следующие:

Слияние: идентичность организма и среды.

Интроекция: что-то из среды в организме.

Проекция: что-то из организма в среде.

Ретрофлексия: часть организма, сделанная средой для другой части организма.

Эготизм: изоляция, как от Id, так и от среды, или: организм в значительной степени изолирован от среды.

Существует точная противоположность в том, как эти ситуации ощущаются невротической потребностью сохранять их фиксированными и творческим Self, концентрирующимся на них:

В слиянии невротик не осознает ничего и не имеет ничего сказать. Концентрирующееся Self чувствует себя стесненным угнетающей темнотой.

В интроекции невротик оправдывает, как нормальное то, что концентрирующееся Self ощущает, как чужеродное тело, которое оно хочет извергнуть.

В проекции невротик убежден, как будто сенсорными доказательствами, там, где концентрирующееся Self ощущает пробел в опыте.

В ретрофлексии невротик занят делом, тогда как концентрирующееся Self чувствует себя исключенным, отрезанным от среды.

В эготизме невротик осознает и имеет что сказать обо всем, но концентрирующееся Self чувствует себя пустым, без потребности или интереса..

Из этого видно, что лечение области слияния и области эготической фиксации представляет противоположные трудности. Темнота слияния слишком всеобъемлюща; Self рутинно; никакое новое предложение не принимается как релевантное — точно так же, как в истерическом поведении, что угодно может быть моментально релевантным (у терапевта нет недостатка в симптомах, которые он может интерпретировать к своему удовлетворению).

Сейчас в истории психоанализа крайняя противоположность этому состоянию считалась здоровьем Self, а именно стадия полного Ego, которое ощущает границу возможного контакта повсюду. Сущностное Self определяется как система его Ego-границ; не замечается, что это продолжающаяся стадия Self. Соблазн такой теоретической концепции непреодолим, потому что в терапии осознание границ растворяет невротические структуры, и врач определяет в соответствии с тем, что работает в терапии; кроме того, любая конкретная «проблема», возникающая в терапии, может быть в конечном итоге встречена и «решена» в эготизме путем ее разделения и использования всех функций Ego в этой безопасной рамке, вообще не вовлекая чувства. Это состояние слишком повышенного сознания, которое никогда не будет иметь ярких творческих вспышек, но вполне адекватно для терапевтических сеансов. Для Self все потенциально релевантно и ново — граница есть повсюду, и нет предела действию, — но ничто не интересно. Он психологически «опустошен». Это, как мы сказали, «анализ-невроз»; вероятно, любой метод терапии, продолжаемый слишком долго, должен дать этот результат, который в древности восхвалялся, как стоическая апатия, а среди современных людей принимается за «свободную личность» — но такая свобода индивида, без животной или социальной природы, или в совершенном гигиеническом и юридическом контроле над животной и социальной природой, такая свобода, как сказал Кафка, — одинокое и бессмысленное дело.

13: Терапия границ

Для терапии концентрации проблема контакта с утраченными Ego-функциями ничем не отличается от любой другой проблемы творческой ориентации и манипулирования, поскольку неосознанность или неудовлетворительный вид осознания ощущается просто как еще одно препятствие в поле организм/среда. Необходимо нуждаться, приближаться, разрушать, чтобы идентифицировать, контактировать и ассимилировать. Речь идет не о возвращении чего-то из прошлого и не о спасении из-за брони, а о творческом приспособлении к данной текущей ситуации. Чтобы завершить гештальт в настоящей ситуации, необходимо разрушить и ассимилировать неосознанность, как препятствие. Терапевтические упражнения заключаются в четком очерчивании и точном словесном описании ощущаемого блока или пустоты, а также в экспериментировании с ним с целью мобилизации фиксированных границ.

С этой точки зрения, нет никакой тайны в психоаналитическом чуде, что простое осознание каким-то образом катарсично, поскольку усилия по концентрированному осознанию и мобилизации блока влекут за собой разрушение, страдание, чувство и волнение. (Терапевт, соответственно, является чрезвычайно важной частью настоящей ситуации, но нет необходимости говорить о «переносе», присоединении подавленных эдиповых энергий, поскольку актуальность содержит как слияние зависимости, так и восстание против нее).

Давайте вернемся к вопросу пациента, с которого мы начали: «В какой момент я начинаю не решать проблему? Как мне предотвратить это?» И теперь сделаем акцент не на моменте прерывания, а на начале и на том, как. Давайте сравним нетерапевтическую и терапевтическую ситуации. Обычно «я», пытаясь связаться с интересной актуальностью, осознает границы своих утраченных функций — чего-то не хватает в окружающей среде или теле, не хватает сил или ясности. Тем не менее, оно продолжает и пытается объединить передний план, хотя невротическая структура вырисовывается на заднем плане, как незавершенная ситуация, непознаваемая, угроза смятения и угроза для тела. Нарастающее возбуждение сдерживается, возникает тревога. Тем не менее, «Я» продолжает выполнять первоначальную задачу и снимает тревогу, еще больше заслоняя фон реактивными образованиями и прилагая все меньше и меньше усилий. В терапии, напротив, именно точка прерывания становится интересной проблемой, объектом концентрации: вопросы: «Что мешает? Как это выглядит? Как я чувствую это мускулами? Где она находится в окружающей среде? и т. д.». Нарастающее беспокойство снимается путем продолжения возбуждения в этой новой проблеме; то, что чувствуется, это какая-то совершенно другая эмоция, печаль, гнев, отвращение, страх, тоска.

14: Критерий

Невроз определяется не наличием «внутренних» препятствий: они просто препятствия. В той мере, в которой ситуация жива, когда появляются препятствия для креативности, возбуждение не уменьшается, гештальт не прекращает формироваться, но спонтанно человек ощущает новые агрессивные эмоции и мобилизует новые функции Ego — осторожность, сознательность, внимание, релевантные препятствиям. Человек не теряет чувство себя, своей синтетической целостности, но оно продолжает обостряться, дальше идентифицировать себя и отчуждать то, что не является собой. В неврозе, напротив, в этот момент возбуждение ослабевает, агрессия не ощущается, человек теряет чувство Self, становится растерянным, разделенным, нечувствительным.

Это фактическое различие, продолжающаяся креативность, является решающим критерием жизненности и невроза. Это независимый критерий, который можно наблюдать в общем и также интроспективно. Он не требует норм здоровья для сравнения. Тест предоставляется самим Self.

Невротик начинает терять контакт с реальностью; он знает это, но у него нет техник, чтобы продолжать контакт; он упорствует в курсе, который уводит его дальше от реальности, и он теряется. Ему нужно научиться четко распознавать, когда он больше не в контакте, как он не в контакте, и где и что теперь является реальностью, чтобы он мог продолжать контактировать с ней; «внутренняя» проблема теперь является реальностью, или, вероятно, отношение «внутренней» проблемы к предыдущему переживанию. Если он освоит технику осознания, чтобы следовать дальше, поддерживать контакт с изменяющейся ситуацией, так чтобы интерес, возбуждение и рост продолжались, он больше не невротик, независимо от того, являются ли его проблемы «внутренними» или «внешними». Ибо творческий смысл ситуации — это не то, что человек думает заранее, а то, что возникает при выведении на передний план незавершенных ситуаций, какими бы они ни были, и обнаружении-изобретении их релевантности к кажущейся текущей безжизненной ситуации. Когда в чрезвычайной ситуации Self может поддерживать контакт и продолжать идти вперед, терапия завершена.

В чрезвычайной ситуации невротик теряет себя. Чтобы продолжать жить, с уменьшенным Self, он идентифицируется с реактивными чувствами, фиксированным интересом, вымыслом, рационализацией; но на деле они не работают, не изменяют ситуацию, не высвобождают новую энергию и интерес. Он потерял что-то от реальной жизни. Но пациент начинает осознавать, что его собственное функционирование — часть реальности. Если он отчуждал некоторые из своих сил, он начинает идентифицироваться с собственным отчуждением их как с сознательным актом; он может сказать: «Это я делаю это или препятствую этому». Однако конечная стадия опыта не является предметом терапии: человек должен идентифицироваться с заботой о важном и быть в состоянии отчуждать то, что не заботит.

В своих испытаниях и конфликтах Self становится таким, которого раньше не существовало. В опыте, полном контакта, «Я», отчуждая свои безопасные структуры, рискует сделать этот прыжок и идентифицируется с растущим Self, предоставляет ему свои услуги и знания, и в момент достижения отходит в сторону.

1. 53. Давайте подкрепим эту банальность примером из другой гуманитарной дисциплины. Литературный критик подходит к произведению с системой жанров: что такое трагедия, что такое фарс и т. д. Но он обнаруживает, что в «Генрихе IV», «Гамлете», «Ромео и Джульетте» не только сочетаются эти несовместимые типы, но и само значение трагедии или комедии трансформируется в каждом уникальном целом. Если это верно при работе с простыми музыкальными и пластическими медиа, то насколько больше это относится к пациенту, у которого для его творений есть весь спектр человеческих ситуаций?
2. 54. «Подавление», «сублимация» и «реактивное образование», упомянутые в предыдущей главе, сами по себе, конечно, являются нормальными адаптивными функциями. В норме подавление — это просто физиологическая функция, забывание ненужной информации. Сублимацию мы рассматривали лишь как нормальную функцию, несовершенный контакт, возможный в обычной ситуации. Интересный случай — реактивное образование. В норме оно представляет собой автоматическую экстренную реакцию на угрозу для тела: это такие реакции, как притворяться мёртвым, падать в обморок, переживать шок, паническое бегство и т. д. Все они, по-видимому, подразумевают немедленное, а значит, неразборчивое и полное взаимодействие между физиологическим сигналом и Ego-функциями предосторожности, минуя обычную последовательность контакта. В норме экстренная реакция соответствует степени угрозы, хотя иногда даже лёгкая травма может привести к шоку. Когда же угроза связана с тревогой, возникающей при высвобождении хронического и забытого торможения, мы говорим о реактивном образовании.
3. 55. Пример придуман. В этой книге мы полностью отказались от использования «реальных» историй болезни. Ведь если они не переданы с красочностью и конкретностью романиста, они не убедительны. Это всего лишь примеры для интерпретации, и информированный читатель сразу же придумывает совершенно другие интерпретации и досадует, что автор опустил соответствующие доказательства. Поэтому, на наш взгляд, предпочтительнее напрямую изложить интеллектуальную основу, опустив ссылки co «стороны реальности».