IV. Реальность, чрезвычайные ситуации, и оценка

Реальность, как мы уже говорили, дается в моменты «хорошего контакта», единства осознания, двигательной реакции и чувства. Теперь приступим к более тщательному анализу этого единства и соотнесем его с нашим методом психотерапии. В данной главе мы будем утверждать, что реальность и ценность возникают в результате саморегуляции, будь то здоровая или невротическая; и мы обсудим проблему того, как в рамках саморегуляции невротика увеличить область контакта. Мы ответим на этот вопрос, определив психотерапию, как саморегуляцию в экспериментальных безопасных ситуациях.

1: Доминирование и самоконтроль

Назовем тенденцию сильного напряжения выделяться и организовывать сознание и поведение его доминированием. Когда возникают трудности и задержки в достижении равновесия в поле, доминанта и ее попытка завершить организацию становятся сознательными (в действительности они и есть то, чем является сознание).

Каждая наиболее актуальная незавершенная ситуация занимает доминирующее положение и мобилизует все имеющиеся силы до тех пор, пока задача не будет решена; затем она становится безразличной и уходит из сознания, а внимание требует следующая насущная потребность. Потребность становится насущной не сознательно, а спонтанно. Намеренность, выбор, планирование участвуют в завершении незавершенной ситуации, но сознанию не нужно искать проблему, скорее оно тождественно проблеме. Спонтанное осознание доминирующей потребности и организация ею функций контакта это психологическая форма организмической саморегуляции.

Повсюду в организме без сознания постоянно происходят многочисленные процессы упорядочивания, удержания, отбора и так далее, например упорядоченное выделение определенных ферментов для переваривания определенной пищи. Эта неосознанная внутренняя организация может быть предельно тонкой в качественном и количественном отношении, но она всегда имеет дело с достаточно консервативными проблемами. Но когда эти процессы требуют для своего завершения нового материала из окружающей среды, а это, в свою очередь, происходит с каждым органическим процессом, тогда определенные фигуры сознания становятся ярче и выходят на первый план; мы имеем дело с контактом. В ситуации опасности, когда напряжение инициируется извне, настороженность и обдуманность так же спонтанны.

2: Доминирование и оценка

Спонтанные доминанты это суждения о том, что важно в данном случае. Они не являются адекватными оценками, но представляют собой базовые свидетельства своеобразной иерархии потребностей в данной ситуации. Они не «импульсивны» и не обязательно расплывчаты, но систематичны и часто вполне конкретны, поскольку выражают мудрость организма относительно его собственных потребностей и отбор из окружающей среды того, что удовлетворяет эти потребности. Они представляют собой непосредственную этику, не являющуюся непогрешимой, но занимающую привилегированное положение.

Привилегия проистекает вот из чего: то, что кажется спонтанно важным, на самом деле задействует наибольшую энергию поведения; саморегулируемое действие ярче, сильнее и проницательнее. Любая другая линия действий, которая, как предполагается, «лучше», должна осуществляться с меньшей силой, меньшей мотивацией и более запутанным осознанием; и она также должна предполагать выделение определенного количества энергии и отвлечение определенного количества внимания на сдерживание спонтанного «я», которое ищет выражения в саморегуляции. Это происходит даже тогда, когда саморегуляция подавляется в очевидных интересах «я»: например, когда ребенка удерживают от того, чтобы он не перебегал дорогу перед автомобилями это ситуация, в которой его саморегуляция нестабильна, а то, как мы управляем нашими обществами, похоже, в значительной степени состоит из таких ситуаций. Торможение в таком случае необходимо, но давайте помнить, что в той степени, в какой мы соглашаемся с ситуациями, в которых саморегуляция редко срабатывает, в этой степени мы должны довольствоваться жизнью с уменьшенной энергией и яркостью.

Вопрос, который больше всего поражает обывателя: «насколько в нашем обществе и технологиях, а возможно, и в самой природе вещей, возможна и допустима организмическая саморегуляция?» Мы верим гораздо больше, чем сознательно допускаем сейчас; люди могут быть гораздо ярче и энергичнее, чем они есть, и тогда они также будут более проницательными. Большая часть наших бед это самовнушение. Многие, как «объективные», так и «субъективные» условия можно и нужно изменить. И, даже, когда «объективную» ситуацию изменить нельзя, как в случае со смертью близкого человека, существуют регулирующие реакции самого организма, такие как плач и траур, которые помогают восстановить равновесие, если только мы им это позволим. Но давайте отложим это обсуждение на более позднее время. (Глава 8)

3: Невротическая саморегуляция

Теперь невротический опыт также является саморегулируемым. Структура невротического контакта характеризуется, как мы уже говорили, избытком обдуманности, фиксацией внимания и мышечной готовностью к определенной реакции. Тогда определенные импульсы и их объекты не выходят на передний план (репрессия); Я не может гибко переключаться с одной ситуации на другую (ригидность и принуждение); энергия связана в невыполнимой (основанной на устаревших схемах мышления) задаче.

Когда крайняя преднамеренность оправдана из-за постоянных текущих опасностей, нельзя говорить о её «чрезмерности», но можно сказать о «невротическом обществе», чьи структуры выходят за пределы человеческого масштаба. Однако невротик обладает сверхчувствительностью к опасности; он действует с непроизвольной преднамеренностью, даже когда мог бы спокойно расслабиться. Давайте выразимся точнее. Невротик не может безопасно расслабиться в отношении своей реальной ситуации, включая ее архаичную оценку, потому что к ней он спонтанно приспосабливается с помощью саморегуляции, считает ее опасной и становится преднамеренным. Но эта актуальная ситуация может быть изменена в его пользу. Полезно выразить это таким сложным образом, а не просто сказать: «Невротик совершает ошибку», потому что невротик занимается саморегуляцией, и именно для того, чтобы завершить истинную незавершенную ситуацию, он приходит к терапевту.

Если терапевт рассматривает терапевтическую ситуацию в этом свете, как часть продолжающейся незавершенной ситуации пациента, которую тот встречает со своей собственной саморегуляцией, он с большей вероятностью окажется полезным, чем если бы он рассматривал пациента как ошибающегося, больного, «мертвого». Ведь в конечном итоге пациент завершит ситуацию не за счет энергии терапевта, а за счет своей собственной энергии.

Тогда мы подходим к сложному вопросу, который хотим обсудить в этой главе: какова связь между текущей саморегуляцией невротического пациента и научной концепцией здоровой организмической саморегуляции терапевта? В связи с этим вопросом нам стоит обратить внимание на следующие слова Курта Левина:

«Особенно необходимо, чтобы тот, кто предлагает изучать целые феномены, не поддавался тенденции сделать целое, как можно более всеобъемлющим. Настоящая задача состоит в том, чтобы исследовать структурные свойства данного целого, выяснить отношения дочерних целых и определить границы системы, с которой мы имеем дело. В психологии не более верно, чем в физике, что «все зависит от всего остального»».¹⁵

4: Здоровая саморегуляция в чрезвычайных ситуациях

Для начала рассмотрим вполне здоровый случай доминирования и саморегуляции организма:¹⁶

Капрал Джонс отправляется в патруль по пустыне. Он сбивается с пути, но в конце концов, измученный, возвращается в лагерь. Его друг Джимми рад его видеть и сразу же сообщает важную новость: за время его отсутствия Джонса повысили в звании. Джонс смотрит на него остекленевшими глазами, бормочет: «Вода», — и, заметив грязную лужу, которую обычно не замечают, опускается на колени рядом с ней и пытается зачерпнуть воды, но почти сразу же, задыхаясь, встает и, пошатываясь, идет к колодцу в центре лагеря. Позже Джимми приносит ему сержантские нашивки, и Джонс спрашивает: «Что мне с ними делать? Я не сержант». «Но я же говорил тебе о твоем повышении, когда ты пришел в лагерь». «Нет, не говорил». «Не будь дураком, я говорил». «Я тебя не слышал».

На самом деле он его не слышал: в тот момент он не замечал ничего, кроме воды. Но пока он находился в пустыне, всего за час до того, как добраться до лагеря, его атаковал вражеский самолет. Он поспешил укрыться. Значит, он действительно слышал самолет; вода не могла занять все его внимание.

Мы видим, что существовала иерархия доминант: острая угроза доминировала над жаждой, жажда доминировала над амбициями. Все непосредственные усилия были мобилизованы на доминирующую незавершенную ситуацию, пока она не была завершена и следующая задача не могла занять доминирующее положение.

Мы специально выбрали пример чрезвычайной ситуации, потому что в этом случае иерархия, лежащая в основе, выглядит очень просто. Первые дела стоят на первом месте, и мы берем на себя обязательства, не сдерживаясь. Бытует мнение, что в чрезвычайных ситуациях мы узнаем, «что такое человек».

Это мудрость современной школы экзистенциалистов, которые настаивают на исследовании «экстремальных ситуаций» в поисках истины реальности: в экстремальных ситуациях мы имеем в виду то, что делаем. Но, конечно, человек всегда имеет это в виду, если мы правильно анализируем его ситуацию. Парадоксально, но именно потому, что наше время представляет собой хроническую вялотекущую чрезвычайную ситуацию, наши философы утверждают, что истина раскрывается только в острой чрезвычайной ситуации. И наоборот, наше общее несчастье заключается в том, что мы, очевидно, не действуем с той настоятельностью и яркостью, которые иногда проявляем в экстремальных обстоятельствах.

5: Иерархия ценностей, обусловленная доминантами саморегуляции

Мы уже видели, что оценка, возникающая в процессе саморегуляции, занимает привилегированное положение в этике, поскольку именно она мобилизует наивысшую степень осознанности и самую мощную энергию; любая другая оценка действует с ослабленной силой. Теперь мы можем добавить, что, когда реальность становится насущной, одни ценности вытесняют другие, создавая иерархию того, что на самом деле привлекает ясность и силу в своем воплощении.

Болезни, соматические недостатки и излишества занимают высокое место в иерархии доминирования. Как и экологические опасности. Но также и потребность в любви, в том, чтобы было с кем встречаться, избегание изоляции и одиночества, потребность в самоуважении. А также поддержание и развитие себя: независимость. Острая интеллектуальная растерянность требует внимания. И все, что тесно связано с тем, как была организована и привычна жизнь-карьера человека: так, иногда героизм и свидетельствование доминируют над страхом смерти. В важном смысле эти ценности не выбирают, они просто нависают. Альтернатива, даже если речь идёт о спасении собственной жизни, практически лишена смысла — она не организует поведение и не наполняет его духом. Безусловно, не создаётся впечатления, что героизм, творческое самопожертвование или творческое достижение являются актами воли или сознательного самоконтроля; если бы это было так, они не высвобождали бы столь мощную энергию и величие.

Любая упорядоченная совокупность таких доминирующих ценностей в реальных ситуациях имеет фундаментальное значение для этики и политики. По сути, это не что иное, как индуктивная теория человеческой природы; а теория человеческой природы — это порядок «здоровой» саморегуляции. Давайте поразмышляем об этом.

Рассмотрим простой пример: жаждущий капрал. Можно сформулировать правило в отрицательной форме: «То, что препятствует любому поведению определённого рода, доминирует над конкретным поведением этого же рода; общее важнее частного» — например, избегание внезапной смерти важнее утоления жажды, а сохранение физического комфорта важнее комфорта Ego. Или, приводя политический пример, нелепо для общества подавлять любые чувства, а затем культивировать искусство.

Это правило можно также выразить, как утвердительный принцип: «Основной закон жизни — самосохранение и развитие». Или, иначе говоря: «Сначала защищается то, что более уязвимо и ценно» — так, мельчайшая соринка в чувствительном глазу вызывает самую острую боль и требует немедленного внимания. Это и есть «мудрость тела».

6: Теории психотерапии как иерархии ценностей

Как бы то ни было, любая теория медицины, психотерапии или образования основана на той или иной концепции организмической саморегуляции и соответствующей ей иерархии ценностей. Концепция это действие того, что ученый считает главным динамическим фактором жизни и общества.

В психоаналитических теориях, разработанных после работ Дарвина, динамический фактор обычно развертывается генетически, как история. Например, для Фрейда, который внимательно следил за либидо и его соматическим развитием, человеческая природа это порядок оральной, анальной, фаллической и генитальной стадий. (У Фрейда не создается впечатления, что женщины обладают полной человеческой природой, но, несомненно, они в какой-то степени божественны). С этими стадиями связаны и другие важные типы поведения, такие как садистско-анальное, орально-анально-каннибалистическое, фаллически-нарциссическое и т. д. И цель терапии — восстановить естественный порядок в жизнеспособном социальном целом, где первичное удовольствие, сублимация и конечное удовольствие занимают своё место. Гарри Стэк Салливан, напротив, считает, что социальное целое является сущностно человеческим; именно интерперсональные отношения и коммуникация высвобождают энергию. Поэтому он описывает свои инфантильные стадии как паратактическую, паратактическую и синтаксическую, интерпретируя фрейдовские эротические типы в этих терминах. Цель терапии, по его мнению, — преодоление одиночества, восстановление самоуважения и достижение синтаксической коммуникации. Хорни и Фромм, в том же духе (следуя Адлеру), акцентируют внимание на развитии независимости ребёнка; они видят источник невроза в регрессивных властных отношениях как в личности, так и в обществе и стремятся к автономии индивида. И так можно продолжать дальше.

Каждая школа психотерапии имеет определенную концепцию человеческой природы, которая при неврозе подавлена и регрессирована, и стремится «восстановить» ее или «довести до зрелости». Согласно этой концепции, существуют определенные драйвы или модели поведения, которые должны доминировать в здоровой саморегуляции, и цель состоит в том, чтобы создать реальность, в которой они доминируют.

Смысл подробного описания различий между школами заключается не в том, чтобы выбрать одну из них или, наоборот, отвергнуть все до единой, и уж тем более не в том, чтобы дискредитировать психотерапию, как сектантство. Ведь в целом различные теории не являются логически несовместимыми и часто аккуратно дополняют и косвенно подтверждают друг друга. Кроме того, как мы уже указывали, нет ничего удивительного в том, что ответственные ученые могут прийти к столь разрозненным теориям, если иметь в виду, что в силу различных личностных и репутационных причин разные школы психотерапевтов получают разных пациентов, которые оказываются эмпирической проверкой их теорий и основой для дальнейших гипотез в том же духе. Кратко проиллюстрируем это. Как и было естественно вначале, Фрейд имел дело с целым рядом хронических пациентов с впечатляющими симптомами: истериями, навязчивыми идеями, фобиями, перверсиями. Как результат этого, а затем и причина этого, он использовал интерпретацию символов в качестве своего метода; и поэтому он должен был прийти к определенной теории детства и человеческой природы. Но юнгианцы пришли к лечению, с одной стороны, психотиков, помещенных в стационар, а с другой — «нервных срывов» среднего возраста, и, соответственно, они разработали художественную терапию и создали теорию, насыщенную идеями высокой и примитивной культуры, с уменьшенным акцентом на сексуальности. Но Райх имел дело в основном с молодыми людьми, часто еще не состоящими в браке; и его пациенты, и его прозрения диктовали более физиологический метод. Салливан, опять же, имел дело с амбулаторными шизофрениками, и у него было мало возможностей, кроме, как использовать разговорные методы и пытаться укрепить уверенность своих пациентов. Морено, работая с делинквентами в школе-интернате, разработал метод групповой терапии — ситуация, которая в принципе должна была ослабить явления переноса и сделать социальность более податливой.

В каждой школе предвзятость, круг пациентов, метод и теория совпадают. Это не скандально с научной точки зрения. Можно пожелать, чтобы теоретики были менее готовы экстраполировать свою практику на «человеческую природу» — да и все медики были бы менее готовы экстраполировать на «человеческую природу», как будто человечество по своей природе является пациентом; но, напротив, можно пожелать, чтобы светские критики и логики лучше информировали себя об эмпирических основаниях теорий, которые они принижают.

7: Саморегуляция невротика и концепция терапевта

Но любому, кто сочувственно рассматривает различные школы и методы психотерапии, как это делали мы, пусть и поверхностно, приходит в голову новая мысль: базовая человеческая природа отчасти дана, как они предполагают, а отчасти, приспосабливаясь к различным методам терапии, она создает себя сама; и это творческое приспособление в благоприятных обстоятельствах само по себе является неотъемлемой частью базовой человеческой природы. Это та же самая сущностная сила, которая prima facie очевидна в любом стоящем человеческом опыте. Проблема психотерапии заключается в том, чтобы задействовать силу творческого приспособления пациента, не загоняя ее в стереотип научной концепции терапевта.

Итак, мы подошли к вопросу о связи между текущей саморегуляцией невротика и концепцией терапевта о том, какую природу человека нужно «восстановить». Ведь пациент в значительной степени действительно будет создавать себя в соответствии с концепцией терапевта; но у него, несомненно, есть и другие возможные направления. Поэтому мы видим, как важно процитированное нами предостережение Левина не анализировать структуру актуальной ситуации в терминах слишком далеко идущего целого.

Подумайте об этом так: общая «человеческая природа» (какова бы ни была эта концепция) это совокупность не только животных, но и культурных факторов; а культурные факторы, особенно в нашем обществе, очень разнообразны, и сосуществование различий, возможно, является определяющим свойством нашей культуры. Кроме того, несомненно, существуют оригинальные эксцентричные склонности отдельных людей и семей. И, что еще более важно, самосозидание, творческое приспособление к различным обстоятельствам происходило с самого начала, причем не полностью, как внешняя «обусловленность», которую можно «декондиционировать», но в основном как истинный рост. Учитывая все эти факторы вариативности и эксцентричности пациента, очевидно, желательно, чтобы терапия как можно меньше устанавливала норму и как можно больше старалась исходить из структуры актуальной ситуации, здесь и сейчас.

Часто, надо сказать, терапевт пытается навязать пациенту свой стандарт здоровья, а когда у него это не получается, он восклицает: «Будь саморегулирующимся, чёрт возьми! Я же говорю тебе, что такое саморегуляция!» Пациент старается изо всех сил, но у него не выходит, и тогда он сталкивается с упрёком: «Ты мёртв» или «Ты просто не хочешь», — сказанным отчасти как терапевтическая техника, а отчасти из откровенного раздражения. (Вероятно, раздражение в этом случае полезнее, чем сама техника.)

Обычная ситуация выглядит так: терапевт использует свою научную концепцию как общий план лечения, адаптируя его к каждому пациенту. В соответствии с этой концепцией он определяет задачи, замечает сопротивления, решает, когда с ними работать, а когда пропустить, и в зависимости от неё надеется или впадает в отчаяние, оценивая прогресс. Любой такой план, конечно, является абстракцией от конкретной ситуации, и терапевт неизбежно верит в эту абстракцию. Например, если его динамический фактор — вегетативная энергия, а метод физиологический, он надеется, когда видит мышечные разрядки и токи энергии, и отчаивается, если пациент не может или не хочет выполнять упражнения. Он верит, что эти токи указывают на прогресс. Однако для наблюдателя из другой школы ситуация может выглядеть иначе: пациент действительно изменился, но только в контексте того, что он лежит и подчиняет своё тело манипуляциям терапевта или сам манипулирует собой по команде. Но в контексте «быть собой» за пределами кабинета он, возможно, просто выработал новую защиту от «угроз из глубины» или, что ещё хуже, научился отделять «себя» и вести себя так, как будто он всегда находится в кабинете терапевта. Сам пациент, разумеется, вскоре убеждается в той же абстракции, что и его терапевт, какой бы она ни была. Как наблюдатель происходящего, он видит, что действительно происходят захватывающие события. Это придаёт его жизни новое измерение и оправдывает затраты. И в конечном итоге что-то получается.

Мы говорим это с сатирической точки зрения, но все находятся в одной лодке, возможно, неизбежно. Но даже в этом случае полезно называть лопату лопатой.

8: «Следуя за сопротивлениями» и «Интерпретируя то, что появляется»

Пусть, опять же, в контексте классического спора между архаичной «интерпретацией всего, что попадется» и более поздней «следованием за сопротивлениями» (в конечном счете, «анализом характера»). Но они неразрывно связаны между собой.

Обычно начинают с «того, что всплывает» — того, что пациент спонтанно приносит с собой, когда входит в кабинет: кошмар, или нечестное отношение, или бездуховная речь, или жесткая челюсть, что бы ни бросилось ему в глаза. Но даже в этом случае, как правило, удобно упускать из виду, что его приход это отчасти «защита» от собственного творческого приспособления, сопротивление собственному росту, а также жизненно важный крик о помощи.¹⁷ В любом случае, терапевт начинает с того, что приносит пациент. Однако все считают, что если он будет долго следовать тому, что приносит пациент, то пациент будет уклоняться и бегать по кругу. Поэтому, как только терапевт замечает решающее сопротивление (согласно его концепции), он «бьет молотком» по нему. Но пока он бьет молотком, пациент, несомненно, деловито изолирует опасную точку и создает другую защиту. Тогда возникает проблема атаки на обе защиты сразу, чтобы одна не могла заменить другую. Но ведь это равносильно тому, чтобы следить за тем, что появляется, что приносит пациент? Но, конечно, новая ситуация имеет большие преимущества: терапевт теперь понимает больше, поскольку он вовлечен в ситуацию, которую сам частично создал; возникающие реакции либо подтверждают его догадки, либо изменяют их в определенном направлении; терапевт сам врастает в реальную ситуацию, поддаваясь тому, что приносит пациент, и защищаясь от невротических элементов в ней. И есть надежда, что однажды структура невротических элементов, постепенно ослабевая, разрушится.

На что мы намекаем, давая эту любопытно запутанную картину происходящего? Мы хотим сказать, что «интерпретация того, что приходит» и «следование сопротивлениям» неразрывно сочетаются в реальной ситуации; и что, если есть рост, то и спонтанные роды пациента, и его невротические сопротивления, и концепция терапевта, и его невротические защиты против того, чтобы быть захваченным, манипулировать и т. д. постепенно разрушаются в развивающейся ситуации. Тогда именно концентрируясь на конкретной структуре актуальной ситуации, можно лучше всего растворить невротические элементы. А это означает, конечно, менее жесткую привязку к своей научной концепции, чем обычно наблюдается в этой профессии.

9: Двойная природа симптома

Структура ситуации это внутренняя согласованность ее формы и содержания; и мы пытаемся показать, что концентрация на этом дает правильное соотношение между текущей саморегуляцией пациента и концепцией терапевта.

Одно из величайших наблюдений Фрейда — двойная природа невротического симптома: симптом является одновременно выражением витальности и «защитой» от витальности (мы предпочтем сказать «атакой на свою витальность»). Теперь общее настроение терапевтов — «использовать здоровые элементы для борьбы с неврозом». Это звучит очень красиво: имеется в виду желание сотрудничать, врожденная честность, оргазм, желание быть здоровым и счастливым. Но что, если самые жизненно важные и созидательные элементы это как раз «невротические» элементы, характерная для пациента невротическая саморегуляция?

Этот вопрос очень важен. Обычное представление об использовании здоровых элементов подразумевает, что невроз это всего лишь отрицание жизненной силы. Но разве не проще, что саморегулирующееся невротическое поведение имеет позитивные черты, часто изобретательные, а иногда и высокого порядка достижения? Невротический драйв, очевидно, не просто негативен, поскольку он действительно оказал сильное формирующее воздействие на пациента, а позитивный эффект нельзя объяснить негативной причиной.

Если базовая концепция здоровой человеческой природы (какой бы она ни была) верна, то все пациенты должны быть вылечены, чтобы быть похожими друг на друга. Так ли это? Скорее, как раз в состоянии здоровья и спонтанности люди выглядят самыми разными, самыми непредсказуемыми, самыми «эксцентричными». Как классы невротиков, люди более похожи друг на друга: таков омертвляющий эффект болезни. И здесь мы снова видим, что симптом имеет двойной аспект: как ригидность он превращает человека всего лишь в пример некоего «характера», а их существует полдюжины. Но как произведение его собственного творческого «я» симптом выражает уникальность человека. И существует ли какая-то научная концепция, которая, возможно, априори предполагает охват всего спектра человеческих уникальностей?

10: Лечение симптома и подавление пациента

И наконец, давайте рассмотрим нашу проблему в контексте тревоги пациента. Чтобы «восстановить» человеческую природу, терапевт бьет молотком по характеру, усиливает тревогу и, таким образом, снижает самооценку. Столкнувшись со стандартом здоровья, которому он не может соответствовать, пациент чувствует себя виноватым. Раньше он был виноват, потому что мастурбировал, теперь он виноват, потому что не получает достаточного удовольствия от мастурбации (раньше он получал больше удовольствия, когда чувствовал себя виноватым). Все чаще и чаще врач оказывается прав, а пациент — нет.

Тем не менее, мы знаем, что за «защитными» чертами, а точнее, внутри самих этих защитных черт, всегда скрывается прекрасное, утвердительное, детское чувство: в неповиновении — возмущение, в цеплянии — преданная восхищённость, в одиночестве — уединённость, в враждебности — агрессивность, в замешательстве — творчество. И эта сторона вовсе не является несущественной для текущей ситуации, потому что даже здесь и сейчас есть многое, чему можно возмущаться, есть что-то, чему можно быть верным и чем восхищаться, есть учитель, которого нужно разрушить и усвоить, и есть тьма, в которой лишь творческий дух способен уловить проблеск света. Конечно, ни одна терапия не может искоренить эти естественные проявления. Но мы говорим о том, что эти природные выражения и их невротическое использование теперь образуют целостную фигуру, потому что они являются результатом продолжающейся саморегуляции пациента.

Каким должен быть результат удара по сопротивлению? Тревожась и испытывая чувство вины, подвергаясь лобовой атаке, пациент подавляет целое. Если предположить, что в итоге был получен выигрыш, то высвобождается связанная энергия. Однако пациент, что важно, потерял свое оружие и ориентацию в мире; новая доступная энергия не может работать и проявлять себя на опыте. Для сочувствующего и умного друга пациента результат выглядит следующим образом: процесс анализа был либо выравнивающим и «приспосабливающим», либо узким и фанатичным. В зависимости от того, в какой из основных научных концепций был сделан больший акцент на межличностном или личностном освобождении. Пациент действительно приблизился к норме теории, и таким образом теория снова подтверждается!

11: Требования к хорошему методу

Давайте соберем и обобщим то, что мы говорили о связи саморегуляции невротика и концепции органической саморегуляции терапевта:

Мы нашли основания полагать, что сила творческого приспособления к терапии присутствует в каждом методе. Мы убедились, что целесообразно как можно меньше постулировать нормальность, абстрагируясь от ситуации здесь и сейчас. Существует опасность, что пациент приблизится к абстрактной норме только в контексте терапии. И мы попытались показать, что и «то, что всплывает», и «сопротивления лечению» присутствуют в реальности, и что участие терапевта не просто в качестве объекта переноса пациента, а в том, что он сам врастает в ситуацию, ставя на карту свою предварительную концепцию. Мы снова напомнили о том, что невротический симптом это внутренняя структура, состоящая из жизненно важных и омертвляющих элементов, и что в него вкладывается лучшее «я» пациента. И, наконец, что существует опасность того, что при устранении сопротивлений пациент останется меньше, чем был.

Во всех этих соображениях мы видели причину сосредоточиться на структуре реальной ситуации как задаче творческого приспособления; попытаться найти совершенно новый синтез и сделать это главным пунктом сессии.

Но, с другой стороны, абсурдно даже на мгновение подумать о том, чтобы не бороться с сопротивлениями, не вызывать тревогу, не показывать, что невротическая реакция не работает, не воскрешать прошлое, не удерживаться от интерпретаций и не опираться на свою науку. Ведь тогда результаты будут поверхностными, связанная энергия не высвободится и т. д. А с человеческой точки зрения, в чём реальность беседы, если один из её участников — терапевт — подавляет свою наибольшую силу, то, что он знает, и тем самым оценивает?

Тогда проблема сводится к детализации: какова структура интервью: как использовать и развернуть конфликт, тревогу, прошлое, концепцию и интерпретацию, чтобы достичь кульминации творческой настройки?

12: Самосознание в экспериментальных безопасных чрезвычайных ситуациях

Теперь, возвращаясь к капралу Джонсу и его иерархии здоровых реакций в чрезвычайной ситуации, мы предлагаем в качестве структуры интервью: возбудить безопасную чрезвычайную ситуацию, сосредоточившись на реальном положении дел. Это выглядит странной формулировкой, однако именно так поступают в моменты успеха терапевты всех школ. Рассмотрим ситуацию примерно следующим образом:

1.Пациент, как активный партнер в эксперименте, концентрируется на том, что он на самом деле чувствует, думает, делает, говорит; он пытается связаться с этим более тесно в образе, телесном ощущении, двигательной реакции, вербальном описании и т.д.

2.Это нечто, представляющее живой интерес для него самого, поэтому ему не нужно специально обращать на это внимание, но это привлекает его внимание. Контекст может быть выбран терапевтом на основе того, что он знает о пациенте, и в соответствии с его научным представлением о том, где находится сопротивление.

3.Это то, что пациент смутно осознает, и он начинает осознавать это благодаря упражнениям.

4.Выполняя упражнение, пациенту предлагается следовать своим наклонностям, свободно фантазировать и преувеличивать, поскольку это безопасная игра. Он применяет установку и преувеличенное отношение к своей реальной ситуации: отношение к себе, к терапевту, к своему обычному поведению (обычному поведению в семье, сексе, на работе).

5.В качестве альтернативы он преувеличенно сдерживает отношение и применяет запрет в тех же контекстах.

6.По мере того как контакт становится все более тесным, а его содержание все более полным, его тревога возрастает. Это представляет собой ощущаемую чрезвычайную ситуацию, но она безопасна и контролируема и известна обоим партнерам.

7.Цель состоит в том, чтобы в безопасной чрезвычайной ситуации лежащее в основе (подавленное) намерение-действие, отношение, сегодняшний объект, воспоминание стало доминирующим и вновь сформировало фигуру.

8.Пациент принимает новую фигуру как свою собственную, чувствуя, что «это я чувствую, думаю, делаю это».

Это, безусловно, не является незнакомой терапевтической ситуацией, и она не предрешает использование какого-либо метода, будь то анамнестический, межличностный или физиологический, или какой-либо базовой концепции. Новым является ожидание тревоги не как неизбежного побочного продукта, а как функционального преимущества; и это возможно благодаря тому, что заинтересованная активность пациента занимает центральное место с самого начала и до конца. Осознав чрезвычайную ситуацию, он не убегает и не замирает, а сохраняет мужество, становится настороженным и активно реализует поведение, которое становится доминирующим. Именно он создает чрезвычайную ситуацию; она не является чем-то, что наваливается на него извне. А терпимость к тревоге это то же самое, что и формирование новой фигуры.

Если невротическое состояние это реакция на несуществующую хроническую чрезвычайную ситуацию низкого уровня, со средним тонусом и тупой и фиксированной бдительностью вместо либо расслабления, либо гальванического тонуса и резкой гибкой бдительности: тогда цель — сосредоточиться на существующей чрезвычайной ситуации высокого уровня, с которой пациент действительно может справиться и таким образом вырасти. Обычно пациенту говорят: «Вы приняли это поведение, когда вам действительно угрожала опасность, например, когда вы были ребенком; но теперь вы в безопасности, вы выросли». Это правда, пока все так. Но пациент чувствует себя в безопасности, действительно, лишь до тех пор, пока невротическое поведение не задействовано, когда он лежит, разговаривая с дружелюбным человеком, и т. д. Или, наоборот, терапевт атакует сопротивление, и пациента охватывает тревога. Суть в том, чтобы пациент почувствовал поведение в его самом экстренном использовании и в то же время ощутил, что он в безопасности, потому что может справиться с ситуацией. Таким образом, хроническая низкосортная чрезвычайная ситуация превращается в безопасную высокосортную чрезвычайную ситуацию, сопровождаемую тревогой, но контролируемую активным пациентом. Технические проблемы заключаются в том, чтобы (а) увеличить напряжение с помощью правильных подходов и (б) сохранить ситуацию контролируемой, но не управляемой: она ощущается как безопасная, потому что пациент находится на стадии, достаточной для того, чтобы придумать необходимую корректировку, а не сознательно ее отгонять.

Метод заключается в том, чтобы задействовать каждую функционирующую часть, как функциональную, отстраниться или абстрагироваться от любой функционирующей части в реальной ситуации. Он заключается в том, чтобы найти контекст и эксперимент, которые активизируют их все как единое целое требуемого вида. Функционирующими частями являются: саморегуляция пациента, знания терапевта, освобожденная тревога и (не в последнюю очередь) мужество и творческая созидательная сила в каждом

13: Оценка

В конечном итоге вопрос о правильном использовании концепции терапевта сводится к природе оценки.

Существует два вида оценки — внутренняя и сравнительная. Внутренняя оценка присутствует в каждом продолжающемся акте; это конечная направленность процесса, движение незавершенной ситуации к завершенной, напряжение к оргазму и т. д. Стандарт оценки возникает в самом акте и, в конечном счете, является самим актом в целом.

При сравнительной оценке стандарт является внешним по отношению к поступку, поступок оценивается в сравнении с чем-то другим. Именно к такой оценке особенно склонен невротик (и нормальный невроз общества): каждый поступок соизмеряется с Ego-идеалом, потребностью в похвале, деньгах, престиже. Как известно каждому творческому человеку или педагогу, это иллюзия, что такая сравнительная оценка приводит к каким-либо хорошим достижениям; иллюзия в тех случаях, когда она кажется спасительным толчком, заключается в том, что сравнение означает необходимую любовь, отсутствие вины и т. д., и эти побуждения были бы более полезными (менее вредными), если бы не были скрыты.

Терапевту нет смысла проводить сравнительные оценки со своей собственной концепцией здоровой природы. Он должен использовать свою концепцию и другие знания описательно, для подсказок и предложений, в подчинении к внутренней оценке, возникающей в процессе саморегуляции.

1. 15. В книге Уиллиса Д. Эллиса «Источник гештальтпсихологии», Ксган Пол, Тренч, Трубнер и Ко, Лтд.
2. 16. Мы говорим «довольно здоровый», потому что военный контекст инцидента сам по себе сомнителен; да и любой реальный контекст, который кто-то выберет, будет в той или иной степени сомнительным.
3. 17. И наоборот: в нашем обществе с его невротической замкнутостью и потребностью «сделать все самому», не просить о помощи - это сопротивление.