XIV. Утрата Ego-функций: I. Репрессия; критика фрейдовской теории репрессии

1: Фигура/фон невроза

Невротическое поведение — это тоже усвоенная привычка, результат творческой адаптации; и, как другие ассимилированные привычки, оно больше не контактируется, потому что не представляет новой проблемы. Чем отличается этот вид привычки от других, и какова природа невротического неосознавания (вытеснения) в отличие от простого забывания и доступной памяти?

В процессе творческой адаптации мы проследили следующую последовательность оснований и фигур: (1) Предконтакт: в котором тело является основой, а его влечение или какой-то стимул среды — фигурой; это «данное» или Id опыта. (2) Контактирование: принимая данное и опираясь на его силы, Self продолжает приближаться, оценивать, манипулировать и т. д. набором объективных возможностей; оно активно и сознательно по отношению как к телу, так и к среде; это функции Ego. (3) Финальный контакт: спонтанный, бескорыстный, средний режим заботы о достигнутой фигуре. (4) Постконтакт: убывающее Self.

Мы также видели (12, 7), что на любом этапе процесс может быть прерван из-за опасности или неизбежной фрустрации, и возбуждение подавлено, что приводит к тревоге. Конкретная стадия прерывания важна для конкретной невротической привычки, которая усваивается, и этот аспект мы обсудим в следующей главе. Но теперь давайте рассмотрим, как любое прерывание и тревога приводят также к попытке подавить исходное влечение или реакцию на стимул, поскольку они наиболее доступны для контроля. Таким образом, устанавливается обратная последовательность, которую мы должны исследовать.

(1) Сознательное усилие контроля — это основа. Фигурой является подавленное возбуждение или реакция на стимул; это болезненное чувство тела. Оно болезненно, потому что возбуждение стремится к разрядке в выходе наружу, а контроль — это сжатие расширения (скрежет зубами, сжатие кулаков и т. д.).

Эта фигура-основа сама по себе, конечно, ни к чему дальше не ведет. Человек расслабляет контроль и пытается снова. Но предположим теперь, что опасность и фрустрация хронические, и контроль нельзя расслабить; тем временем есть другие дела, требующие внимания. Тогда,

(2) возникает новая ситуация, а старая ситуация все еще не завершена. Новая ситуация может быть либо новым стимулом, либо отвлечением, которое ищут, чтобы уменьшить боль, разочарование и т. д. Встречая новую ситуацию, старая незавершенная ситуация неизбежно подавляется: человек проглатывает свой гнев, ожесточается, вытесняет влечение из сознания. Однако в новой ситуации болезненное подавленное возбуждение сохраняется, как часть фона. Self обращается к новой фигуре, но не может опереться на силы, занятые удержанием подавленного возбуждения. Таким образом, фон контакта с новой фигурой нарушен существованием болезненного подавления, которое обездвиживает некоторые из функций Ego.

Дальше эта последовательность не может развиваться. Это происходит потому, что тело нельзя уничтожить. Подавленное влечение принадлежит физиологической саморегуляции и консервативно сохраняется, остро возвращается всякий раз, когда накапливается достаточное напряжение или появляется стимул, и всегда остается как окраска того, что выделяется на переднем плане интереса. Возбуждение нельзя вытеснить, его можно только вывести из внимания. Все дальнейшие развития снова идут в другом направлении, в сторону столкновения с новой проблемой, за исключением того, что теперь процесс затруднен нарушенной основой незавершенной ситуации. Это сохраняющееся нарушение препятствует финальному контакту в новой адаптации, ибо не вся забота отдается фигуре. Оно не позволяет новой проблеме быть решенной по ее достоинствам, ибо каждое новое решение должно также «неуместно» решать незавершенную ситуацию. И перцептивные и мышечные силы связаны в поддержании сознательного подавления.

Возбуждение нельзя забыть; но сознательный контроль может быть забыт и остаться неосознаваемым. Это просто потому, что, будучи моторным паттерном, через некоторое время ситуация усваивается; если подавление хроническое, средства его осуществления перестают быть новыми и контактируемыми; они становятся своего рода бесполезным знанием, которое занимало бы внимание, по-видимому, без функции. Пока ничего не меняется в базовом подавлении, Self забывает, как оно действует сознательно, обращаясь к новым проблемам. Моторные и перцептивные силы, задействованные в подавлении, перестают быть функциями Ego и становятся просто напряженными телесными состояниями. На этом первом шаге, таким образом, нет ничего примечательного в переходе от осознаваемого подавления к вытеснению; это обычное обучение и забывание того, как это было усвоено; нет необходимости постулировать «забывание неприятного».

(Более того, в каждом важном случае вытеснения человек быстро переключается на совершенно другие дела и поэтому быстро забывает.)

Но давай проследим процесс дальше, поскольку средства подавления пока остаются доступной памятью. Мы видели, что любая непрожитая привычка становится «второй натурой»; она является частью тела, а не Self. Поэтому наша осанка, правильная или неправильная, кажется «естественной», и попытка изменить ее вызывает дискомфорт — это нападение на тело. Но неосознанное подавление обладает той особой чертой, что при попытке его ослабить возникает немедленная тревога, потому что ситуация возбуждения возрождается и должна быть тут же подавлена. Предположим, например, что подавленное возбуждение неожиданно встречает необычный стимул, или, наоборот, контроль временно ослабляется терапевтическим упражнением: тогда привычно притупленное зрение кажется угрожаемым слепотой, уши начинают звенеть, мышцы — судорогой, сердце — бешено колотиться и т. д. Self, не осознавая, что это всего лишь эффекты простого напряжения и что единственное, что требуется, — это перенести легкий дискомфорт, локализовать напряжение и ослабить его осознанно, — воспринимает это как угрозу самому телу и реагирует страхом, сжатием и вторичной осознанной преднамеренностью защитить тело. Оно избегает искушения, сопротивляется терапии; оставаясь неосознанно закрытым перед чем-то манящим, но некогда опасным, теперь реагирует рвотой, как если бы это было отравление. Кроме того, поскольку зарождающееся возбуждение в любом случае болезненно, оно легко поддается крайней интерпретации. Установка и интерпретация, защищающие прежние функции Ego, как если бы они были жизненно важными органами, а не приобретенными привычками, — это реактивное образование. (На протяжении всего процесса заметно агрессивное стремление уничтожить более базовые физиологические процессы).

Таким образом, мы разрабатываем следующую теорию подавления: Подавление — это забывание преднамеренного ингибирования, которое стало привычным. Забытая привычка становится недоступной из-за дальнейших агрессивных реактивных образований, направленных против Self. То, что не забывается и не может быть забыто, — это сам импульс или аппетит; но он остается источником боли, так как не разряжается и блокируется. (Это и есть «обратное превращение аффекта»). В той мере, в какой побуждение сохраняет свое первоначальное качество и может оживлять объекты на переднем плане, возникают «сублимации» — прямые, но несовершенные удовлетворения.

2: Невроз как утрата Ego-функций

Невроз — это утрата Ego-функций в пользу вторичной физиологии в виде недоступных привычек. Терапия невроза, напротив, заключается в преднамеренном контакте с этими привычками через упражнения, градуированные таким образом, чтобы тревога была терпимой. Некоторые из них были изложены в первой части этой книги.

Как нарушение функции Self, невроз занимает промежуточное положение между нарушением спонтанного Self, которое выражается в страдании, и нарушением Id-функций, которое приводит к психозу. Рассмотрим различия между этими тремя классами.

Тот, кто отдается спонтанно, может не достичь окончательного контакта: фигура разрушается из-за фрустрации, ярости, истощения. В этом случае он скорее несчастен, чем счастлив. Вред, который его тело при этом испытывает, — это голод. Его настроение портится, и он отворачивается от мира, но пока еще не обращается против самого себя и не имеет особого осознания себя, кроме ощущения страдания, пока не впадает в отчаяние. Терапия для него должна заключаться в освоении более практических техник, а также в изменении социальных отношений, чтобы его усилия приносили плоды. В ожидании этого может помочь немного философии. Это культура Personality. (Так можно описать многих маленьких детей, которых, однако, сложно сделать философами).

На другом крайнем полюсе находится психоз — уничтожение части данной переживаниями реальности, например, перцептивных или проприоцептивных возбуждений. В той мере, в какой сохраняется хоть какая-то интеграция, Self заполняет весь опыт: оно либо полностью унижено, либо безмерно возвеличено, либо становится объектом всеобщего заговора и т. д. Первичная физиология начинает подвергаться изменениям.

Посредине между этими крайностями находится невроз — избегание спонтанного возбуждения и ограничение возбуждений. Это сохранение сенсорных и моторных установок, когда ситуация этого не требует или даже когда контактная ситуация вовсе отсутствует, подобно тому, как во сне сохраняется неправильная осанка. Эти привычки вмешиваются в физиологическую саморегуляцию и вызывают боль, истощение, уязвимость и болезни. Нет полного разряда, нет окончательного удовлетворения; страдая от неудовлетворённых потребностей и бессознательно удерживая себя в напряжении, невротик не может погрузиться в свои внешние дела и успешно довести их до конца. Вместо этого в его осознании навязчиво возникает его собственная Personality: смущённая, поочерёдно негодующая и виноватая, тщеславная и ничтожная, дерзкая и самосознающая и т. д.

В процессе усвоения опыта в условиях хронической тревоги невротический Self утратил часть своих Ego-функций. Задача терапии — изменить эти условия и предоставить новые основания для опыта, пока Self не обнаружит и не осознает: «Я сознательно избегаю этого возбуждения и использую эту агрессию». Тогда оно может снова перейти к спонтанной творческой адаптации. (Но, повторимся, если условия жизни неизбежно связаны с хронической тревогой и фрустрацией, то постоянный контроль в конечном итоге окажется функциональным; освобождение в ходе терапевтического сеанса приведёт лишь к аффективному выбросу ярости и горя или, что ещё хуже, к «извержению» ситуаций, которые невозможно «переварить».)

3: Критика теории Фрейда: I. Подавленные желания

Наше объяснение, особенно в отношении репрессии, настолько расходится с теорией Фрейда, что мы должны объяснить это расхождение, то есть обосновать его точку зрения, а также привести доказательства в пользу нашей собственной. Ведь репрессия была процессом, который он изучал наиболее тщательно, и можно было бы построить всю систему фрейдовского психоанализа, используя «репрессию» в качестве основного термина.

Фрейду казалось, что «желание», возбуждение, подвергается репрессии, тогда как мы считаем его не поддающимся подавлению, хотя любая конкретная мысль или поведение, связанные с этим желанием, могут быть забыты. Это приводит его к необычно сложной и, по его собственному признанию, трудной попытке объяснить, как консервативный организм может подавлять сам себя. Вся система «бессознательного мышления» и Id, которое никогда не может быть пережито напрямую, является частью этой попытки объяснения — хотя, как и любое ad hoc⁴⁵ понятие, оно порождает множество новых проблем.Кроме того, Фрейд считал, что репрессированные содержания одновременно вытесняются Ego и притягиваются «бессознательным», что требовало также наличия бессознательной цензуры. Мы же придерживаемся мнения, что эта идея притяжения или цензуры содержания не соответствует фактам и что репрессия вполне объяснима через сознательное подавление, простое забывание и спонтанную деятельность Self, формирующего фигуру на фоне, когда оно сталкивается с новыми проблемами в заданных условиях.

В этом отрывке обсуждается идея о том, что подавленные (inhibited) возбуждения не остаются полностью подавленными, а наоборот, стремятся к выражению. Автор указывает, что в определенных состояниях — таких как расслабление (например, свободные ассоциации, дремота) или спонтанная концентрация (творчество, оживленный разговор) — на поверхность сознания всплывают странные образы, идеи, движения и ощущения. Это проявление подавленных возбуждений, которые стремятся к развитию. Если эти тенденции получают возможность выразиться через язык или движения, они сразу же раскрывают свое значение. Автор отмечает, что такие процессы — обычное явление в аналитической практике. И затем он задается вопросом: почему Фрейд не использовал их в качестве доказательства неугасаемости Id? То есть, почему Фрейд не придал этим явлениям большее значение в подтверждение того, что Id (подсознательные влечения) неизбежно стремится к проявлению?

Рассмотрим типичный фрагмент у Фрейда:

«Среди влечений-желаний, берущих начало в детской жизни, неразрушимых и не поддающихся подавлению, есть такие, удовлетворение которых вступило в противоречие с целенаправленными представлениями нашего вторичного мышления. Удовлетворение этих желаний больше не вызвало бы аффект удовольствия, а, напротив, аффект боли: и именно это превращение аффекта составляет суть того, что мы называем "вытеснением"»⁴⁶

То есть, будучи признаны «инфантильными», импульсы действительно не поддаются подавлению, как мы и утверждаем; позже они «противоречат» другим целям, становятся болезненными и поэтому вытесняются. Но удовольствие и боль — это не идеи, а чувства разрядки или напряжения. Какое органическое превращение предполагает Фрейд, при котором «противоречие» вызывает изменение аффекта? Мы же, напротив, утверждаем, что желание становится болезненным из-за усилия подавить его — это неразряжённое напряжение и мышечное сжатие: такое преобразование является общеизвестным опытом.

Однако если наше утверждение верно, тогда весь осознаваемый опыт продолжает окрашиваться невытесненной болью. Очевидно, Фрейду так не казалось. Но это так. Нам так не кажется только потому, что мы не позволяем себе этого замечать, когда намерены заниматься своими делами со стоическим смирением и стараемся извлечь максимум из тех импульсов, которые мы принимаем. Боль присутствует, но подавлена: стоит сосредоточиться на своих ощущениях, и она сразу же окрашивает всё. Фрейд печально известен своим пессимизмом в отношении возможности счастья в человеческой жизни; однако он недостаточно пессимистичен в отношении её реального состояния.

Разногласие здесь также носит вербальный характер и, как все важные семантические различия, зависит от различий в стандартах желаемого: что мы будем называть «болью» и «удовольствием»? Для Фрейда притуплённое восприятие, целенаправленные движения и контролируемые эмоции обычной взрослой жизни не являются «болезненными», а скорее нейтральными. Однако по сравнению со стандартом спонтанного поведения это, по крайней мере, «неудовольствие»: оно не нейтрально, поскольку явно отмечено беспокойством, усталостью, неудовлетворённостью, смирением, чувством незавершённости и так далее.

Обратите внимание, что в приведённом выше отрывке подразумевается отсутствие физиологической саморегуляции, поскольку «инфантильные» импульсы рассматриваются как случайные, не поддающиеся подавлению, а целенаправленность принадлежит вторичному мышлению. Это подводит нас к ещё одной причине, по которой Фрейд считал, что возбуждения подвергаются вытеснению. Он настойчиво рассматривал определённые возбуждения как инфантильные, то есть специфически связанные с детскими ситуациями, мыслями и сценами. И действительно, такие ситуации и мысли с трудом поддаются восстановлению, они не находятся на периферии осознания. Однако, как мы пытались показать выше (Глава 5), все возбуждения обладают гораздо более широкой применимостью; их определяют и конкретизируют меняющиеся объекты и ситуации. Кажущаяся неразрывная связь с конкретными забытыми мыслями, которая становится очевидной при снятии их вытеснения, объясняется, как мы утверждаем, тем, что именно в данной ситуации человек сознательно ограничил возбуждение и подавил его. Со временем эта установка стала привычной и забылась, поэтому первое свободное развитие возбуждения после снятия подавления вызывает старую память как доступный механизм. Но освобождает импульс не сама память, а развитие импульса пробуждает память. Или, говоря иначе, спонтанная жизнь остаётся гораздо более «инфантильной», чем это принято признавать; утрата инфантильности — не органическое изменение, а сознательное подавление.

4: Критика Фрейда: II. Сновидения

Обратимся теперь к теории Фрейда о «притяжении» определённых содержаний бессознательным и рассмотрим знакомый пример «ускользающего» конца сна. Действительно, кажется, что он не просто вытесняется из сознания, а словно притягивается невидимым магнитом. Однако прежде всего стоит отметить, что на практике, чтобы удержать сон в памяти, не нужно концентрироваться на нём, а, напротив, следует наблюдать за ним без заинтересованности, позволяя ему всплывать, если он пожелает. Это было бы бессмысленно, если бы сон действительно активно «притягивался» в бессознательное.

Сон не исчезает от сознательного подавления; в основном это спонтанный синтез Self уничтожает сон, насколько это возможно, в акте формирования простейшей фигуры/фона в состоянии бодрствования: вот почему сон исчезает так легко (уничтожение спонтанно), и почему с точки зрения усилий интроспекции кажется, что сон ускользает — ибо основания для обычного вида усилий бодрствования несовместимы с основаниями переживания сна. Простейший возможный контакт в обычном опыте бодрствования спонтанно исключает сон. Таким образом, чтобы позволить сну или любому влечению выразить себя, единственный выход в конечном итоге — изменить саму формацию фигуры/фона, изменить обстоятельства, в которых контакт возможен, так чтобы сон также стал возможной частью контакта. Это достигается принятием установки незаинтересованности. Метод заключается не в том, чтобы сознательно пытаться вспомнить или активировать то, что «бессознательно», а в том, чтобы изменить основания реальности Self так, чтобы сон тоже выступал как реальный. Наши сны «отталкиваются» нами и «ускользают» от нас, потому что мы сами ошибаемся в природе вещей; мы не можем удержать сон, потому что отказываемся принимать его как реальный.

Несовместимость сна и обычного пробуждения хорошо знакома. Просыпаясь, человек начинает чувствовать себя активным, поднявшимся и готовым действовать, собирающимся двигаться. Но сон относится к классу желаний, которые могут быть удовлетворены просто неподвижным галлюцинированием их; начало мышечного движения обращает сон в бегство (это интерпретируется как «цензурирование желания до того, как оно может достичь моторного разряда»). Более важно то, что, как и в случае галлюцинаций, сон исключается из того, что считается реальным миром. Галлюцинации не принимаются, как функции самого себя. (Однако дети, конечно, воспринимают свою галлюцинаторную игру, как часть реального мира; а среди взрослых огромные траты времени и внимания посвящаются произведениям искусства, галлюцинациям других людей. Только собственные сны недооцениваются. Или рассмотрим распространенное отношение к сознательным дневным мечтаниям: их считают бегством, уходом от реальности и обязательств; но это не столько бегство, сколько злоупотребление: желание в дневной мечте в конечном итоге остается смутным и неиспользованным; ему не позволяют стать конкретным в активной игре, и оно не используется как интерпретация намерений, как намек на реальный интерес и призвание.) Еще одно свойство обычного пробуждения, исключающее сны, — это его вербальность и абстрактность: просыпаясь, мы сразу вербализуем свои абстрактные цели: «Где я?» «Что я собираюсь делать этим утром?» «Который час?» «Что мне снилось?»; наш опыт организован этими абстракциями. Но сон конкретен, невербален, сенсорен — «эйдетичен». В общем, сон не является возможным опытом не столько из-за своего содержания, сколько из-за своей формы.⁴⁷

Все эти факторы действуют особенно сильно — так что сон быстро исчезает и становится невосстановимым, а не просто тускнеет и теряет доминирование, поскольку становится неактуальным — когда Self невротичен, и уже существует напряжение в обычных отношениях фигуры и фона из-за неосознанных привычек подавления. Это напряжение представляет собой систему реакционных формирований, защищающих привычное представление о Ego и его теле. Поскольку фон обычно не пуст, а нарушен, для того чтобы создать какую-либо фигуру, необходимо сохранять фон как можно более пустым и привычным; значительная энергия уничтожения направляется на эту работу. Столкнувшись с спонтанностью сна, здравомыслие Self и безопасность его организма кажутся под острым угрозой. С этой точки зрения мы могли бы рассматривать необходимость быть всегда активным, ориентироваться во времени, месте и целях, быть настороженным, как множество спонтанных реакционных формирований для борьбы с опасной позой сна. С таким количеством мобилизованной артиллерии, мысли сна сразу уничтожаются, и сновидение сильно подавляется.

Сон ускользает и отталкивается, в итоге, как из-за спонтанного формирования фигуры/фона, возможного в данных условиях, так и из-за сознательного решения о том, что мы будем считать реальностью. Отто Ранк говорит, что ирокезы принимали противоположное решение; сон был реальным, поэтому задачей было интерпретировать бодрствование в терминах сна, а не сон в терминах бодрствования. Для Фрейда, похоже, психологически наиболее реальным было детство, ибо в конечном итоге он интерпретирует сон не в терминах бодрствования (остатков дня), а в терминах детских ситуаций. Давайте рассмотрим это подробнее.

5: Критика Фрейда: III. Реальность

Чтобы четко понять теорию подавления у Фрейда, мы должны снова рассмотреть его обсуждение реального (см. 3, 13 и далее).

Фрейд различает «первичный процесс» и «вторичный процесс» мышления. Несколько отрывков покажут основное сходство между его утверждениями и нашими положениями, а также важные различия.

«Первичный процесс стремится к разрядке возбуждения, чтобы установить с накопленным количеством возбуждения идентичность восприятия; вторичный процесс отказался от этого намерения и вместо этого принял за цель идентичность мысли».⁴⁸

Мы бы сказали, что первичный процесс — это единство перцептивных, моторных и чувственных функций, которое не совсем корректно называть «мышлением», — создает реальность; вторичный процесс, который абстрагируется от этого единства, — это мышление, которое отражает реальность.

«Конверсия аффекта (сущность вытеснения) происходит в ходе развития. Достаточно вспомнить появление отвращения, изначально отсутствующего в детской жизни. Оно связано с активностью вторичной системы. Воспоминания, освобождение аффекта из которых вызывается бессознательным желанием, никогда не были доступны предсознанию, и поэтому их освобождение не может быть подавлено...»

«Первичные процессы присутствуют в аппарате с самого начала, тогда как вторичные процессы формируются лишь постепенно в течение жизни, подавляя и перекрывая первичные, полностью овладевая ими, вероятно, только в расцвете жизни».⁴⁹

«„Некорректные процессы“ — смещения в сновидениях и т. д. — являются первичными процессами психического аппарата; они происходят всякий раз, когда идеи, оставленные без предсознательных инвестиций, остаются сами по себе и могут наполняться несдерживаемой энергией, текущей из бессознательного и стремящейся к разрядке...»

«Процессы, описываемые как „некорректные“, на самом деле не являются искажениями нашего нормального функционирования или дефектным мышлением, а представляют собой способы работы психического аппарата, освобожденного от подавления.» (Курсив наш)⁵⁰

Первичный процесс (создание идентичности воспринимаемой реальности) — это спонтанный контакт; но у Фрейда он фактически приравнивается только к процессам сновидения. Искусство, обучение, память, взросление радикально отрываются от первичного процесса, как если бы любое обучение и сопровождающий его сознательный контроль никогда не могли быть просто использованы и затем отпущены, чтобы Self снова могло спонтанно действовать. В таком случае взросление неизбежно включает в себя «преобразование аффекта», ведь обучение, согласно этой концепции, — это не что иное, как подавление.

Что привело Фрейда к тому, чтобы рассматривать вторичный процесс, накладывающийся на первичный, а не их здоровое единство в системе доступных воспоминаний? Мы можем говорить о причинах теории, практики и личности.

В теории у Фрейда было неправильное представление о реальности, возникшее из принятия ошибочной психологии сознания. Ведь если любое ориентирование в реальности дается изолированными сенсорными ощущениями и восприятиями, а любое манипулирование реальностью дается изолированными моторными привычками, то, чтобы вообще получить реальность, должен быть абстрактный мыслительный процесс, который складывает части и восстанавливает целое. В этой конструкции все части — изолированные восприятия, проприоцепции, привычки и абстрактные цели — основаны на ингибировании единства спонтанности. Но, похоже, единственными спонтанными целыми контактами, которые Фрейд мог заметить, были процессы сновидений, и они действительно дают мало ориентации и не дают манипуляции. Но, конечно, существует неопределенное количество несплошных спонтанных целых; это вопрос правильной теоретизации того, что происходит в опыте, как это сделали гештальт-психологи и прагматисты.

На практике, в терапии, Фрейд полагался именно на диссоциации пациента; он запрещал им осмыслять или практиковать это; так что только сновидения казались ему спонтанными целыми. (Трансфер, который был спонтанным целым в практике, он продолжал рассматривать — как будто смущенный — лишь как остаток детства.) Далее, не только психология сознания Фрейда была дефектной, но и его физиологическая психология, поскольку он воспринимал случайные импульсы, изолированные возбуждения механистического организма. С нашей точки зрения, тело полно наследственной мудрости — оно примерно адаптировано к окружающей среде с самого начала: оно имеет исходные материалы для создания новых целых, и в своих эмоциях оно обладает знанием об окружающей среде, а также мотивациями действия; тело выражает себя в хорошо сконструированных целенаправленных сериях и комплексах желаний. Игнорируя все это, Фрейд сводился к чисто вербальной, а не психосоматической терапии. Результатом его практики стало то, что он не мог связать динамическое спонтанное «мышление», которое он замечал, ни с окружающей средой, ни с телом; поэтому он смело выделил для этого независимую область — «бессознательное».

Однако он вовсе не удовлетворен этим, а продолжает пытаться сказать: «Процессы сна вовсе не ошибочны; они — путь к реальности; напротив, это я, именно в расцвете сил, потерял реальность». И поскольку он хочет это сказать, вся система фрейдовского психоанализа занимается «инфантильным». Это делается правильно, потому что в детстве действительно был важный процесс без подавления, дающий реальность, которая в то же время не была только сном. Ошибочным было представление, что позже развилось новое здоровое существо, вторичный процесс, ибо это была эпидемическая невротичность.

Представление о «вторичном процессе» является выражением утраты осознания собой того, что оно осуществляет подавление, и, следовательно, может его и освободить. Ограничение проецируется как «жестокая реальность». И с помощью реакции-формирования спонтанный процесс злостно принижается и становится «лишь» снами и невротическими искажениями, в то время как все другие спонтанные формирования фигуры полностью игнорируются. А сны и симптомы, кроме того, вновь подвергаются атаке, «интерпретируются» и редуцируются, вместо того чтобы быть восприняты как части жизненной реальности и, на самом деле, необходимые для любого творческого процесса. (Это критика Юнга.) И, наконец, детство и преуменьшается, и переоценивается; оно переоценивается, когда рассматривается как безвозвратно утерянное; оно принижается в терапии, где вся задача анализа сводится к тому, чтобы восстановить это безвозвратно утерянное.

6: Примеры подавления: Бессонница и скука

Давайте продолжим нашу аргументацию и приведем пример подавления.

В репрессии, как мы сказали, возбуждение сохраняется на заднем фоне и окрашивает все дальнейшие формирования болью. Сознательность подавления забыта. В этих условиях Self обращается к другим креативным адаптациям и предпринимает дополнительные усилия, чтобы забытое подавление оставалось забытым. Острая бессонница иллюстрирует этот способ функционирования в его самом простом виде; потому что в попытке вызвать сон дальнейшие креативные адаптации минимизируются, и боль незавершенной потребности воспринимается как отдельное неприятное ощущение, беспокойство и напряжение. Но значение потребности забыто, поскольку она не может развиваться и найти ориентацию.

В бессоннице Self хочет расслабиться и разрушиться, но незавершенная потребность продолжает удерживать его. Усилия заснуть становятся средствами поддержания подавления потребности. Сначала бессонный человек закрывает глаза, представляет скучные сцены и т. д. Эти преднамеренные подражания сну, конечно, не имеют отношения к настоящей потребности, которая не в сне, а в решении незавершенной проблемы; но их можно интерпретировать как ретрофлексию: он хочет усыпить того «другого», который имеет потребность. Затем бессонный человек начинает процесс диссоциированных фантазий и мыслей, которые, безусловно, касаются подавленной проблемы, но он не хочет осознать эту связь, и поэтому фантазии не сливаются в одно желание, а мучительно следуют одна за другой. Иногда бывает так, что одна из таких линий фантазий имеет такое же аффективное значение, как подавленная потребность, и в таком случае мысли отреагируют часть возбуждения, и человек погружается в легкий сон, наполненный кошмарами; но вскоре просыпается, если напряжение снова становится очень сильным. Третья стадия — это когда бессонный человек сосредотачивается на каком-то фальшивом предмете бессонницы, например, на воющей собаке или шумной вечеринке снизу, и он направляет свою агрессию на уничтожение этого объекта. Желание уничтожить объект очень близко к истинной исходной ситуации, в которой человек пытается уничтожить проблему, и поэтому оно спонтанно вызывает сильный аффект — оно использует ту самую энергию, которую человек бессознательно сильно направляет. Так бывает, что если это стремление к уничтожению получает важное доминирование и приводит к насильственным действиям — например, бросанию туфли в собаку, стучанию по полу — происходит частичное восстановление функции Ego. Это может привести к разным последствиям: либо человек получает больший контроль над подавлением и может удерживать его достаточно долго, чтобы заснуть (в ортодоксальных терминах, репрессия удается); либо, наоборот, после того как энергия, направленная внутрь, будет частично исчерпана на фальшивый объект, человек вдруг принимает незавершенную потребность как свою. Он отказывается от попытки заснуть, встает, признает, что вечеринка снизу привлекает, а не отвлекает, или что это не воющий пес, а какой-то другой звук, который он хочет или боится услышать. Правильная ориентация ведет к дальнейшей соответствующей активности: он одевается и спускается вниз, пишет письмо или делает что-то еще.

Иронично, что когда человек не пытается заснуть, когда еще не «время» для сна, подавление проблемы и постоянство возбуждения проявляются как невнимание, скука, усталость (и иногда сон!). Доминирующая потребность не может выйти на первый план, но фигуры на переднем плане нарушены, и поскольку они не могут использовать всю энергию и не привлекательны, внимание ослабевает; ни одна фигура не становится яркой. Поскольку существует желание быть в другом месте и делать что-то другое (но человек не может признать это желание, потому что оно не разрешено развиваться), он чувствует лишь, что ему не хочется быть здесь, не хочется делать это. Это и есть скука. Но скучающий человек заставляет себя обратить внимание — он истощает себя в усилии поддерживать натянутые отношения между тусклой фигурой и нарушенным фоном; вскоре его охватывает усталость, и веки опускаются. Если подавленное возбуждение достаточно сильно удовлетворяется в фантазиях, он может погрузиться в дневные грезы или заснуть и начать видеть сны. Но часто, к сожалению, как только человек сдается желанию заснуть и ложится, начинается именно бессонница.

7: «Сублимация»

Напротив, в отличие от тех отвлечений, которые не могут стать привлекательными и привлечь внимание, существуют те, которые успешно организуют интересную деятельность. Это интересы, которые опираются на возбуждение, не способное выразиться напрямую из-за подавленного значения, но которые «косвенно» удовлетворяют потребность. Это так называемые «сублимации» — интересы, которые удовлетворяют потребность «способами, социально приемлемыми или даже уважаемыми».

В рамках фрейдистской теории превращения аффекта и, следовательно, подавления возбуждения, процесс сублимации был бы непостижим, потому что если органическое желание изменяется, то что же удовлетворяется заменяющей деятельностью? На теории, которую мы представляем, проблемы нет. Строго говоря, нет такого особого процесса, как «сублимация» вообще. То, что называется «сублимацией», — это прямое, но несовершенное удовлетворение той же потребности.

Удовлетворение несовершенно, потому что потеря функций Ego в неосознаваемом подавлении препятствует эффективной творческой адаптации; потому что само возбуждение окрашено болью, трудностью, мазохизмом, и это окрашивает удовлетворяющий интерес; потому что действующие ограничения делают интерес всегда несколько абстрактным и оторванным от потребности; и потому что неспособность стать спонтанным препятствует полному разряду. Поэтому сублимация носит компульсивно повторяющийся характер, организм не полностью приходит к равновесию, потребность возникает слишком часто. Значительная часть мастурбации иллюстрирует эти свойства сублимации.

Тем не менее очевидно, что сублимация — это не замена, а прямое удовлетворение. Рассмотрим, например, хорошо известную интерпретацию, что искусство романиста частично является сублимацией подавленного инфантильного подглядывания и эксгибиционизма. (Так у Берглера⁵¹) Конечно, романист действительно подглядывает и выставляет напоказ. Вопрос в том, что здесь подавлено? Он удовлетворяет свое любопытство к поступкам, сексуальным и иным, своих персонажей, которые часто являются его знакомыми и очень часто его вспоминаемой семьей; он выставляет напоказ свои собственные чувства и запретные знания. Доказательство того, что ничего из этой части не подавлено, заключается в том, что он действительно чувствует вину за это. Но возразят, что подавлены и сублимированы не эти вещи, а наблюдение за первичной сценой и выставление своих детских гениталий, и вина унаследована из той эпохи. Нам кажется, что это ошибочная интерпретация того, что происходило в то время: детский интерес к первичной сцене состоял в жаждущем любопытстве к действиям наиболее важных для ребенка людей, и он хотел выставить напоказ свою собственную природу и желания и принять участие. Это те самые потребности, которые он теперь прямо удовлетворяет — но удовлетворение несовершенно, ибо он только рассказывает историю, а не ощущает и не действует.

Именно романисту удается не подавлять эти побуждения, а получать их прямое удовлетворение. Немного размышлений о социальной эффективности многих сублимированных проявлений покажет, что они действительно дают прямое удовлетворение, поскольку именно спонтанное и необузданное является мощным и эффективным, а в конечном итоге – ценимым. Давайте приведем еще один, менее обычный, пример. Сила Ганди в том, что он способен был волновать миллионы своей знаменитой детской личностью, заключалась, в частности, в его особом отношении к пище: когда Ганди отказывался есть или соглашался есть, это имело политическое значение. Так будем ли мы интерпретировать это как детскую капризность? Тогда почему это было так эффективно? Но, наоборот, это было чрезвычайно прямое сохранение истинного чувства ребенка о том, что имеет огромное значение, при каких условиях любви и ненависти человек ест. Ганди, вероятно, голодал не столько как рассчитанная угроза, сколько потому, что при определенных условиях пища вызывала у него тошноту. Этот спонтанный физиологический суд и последующее обдуманное действие, в контексте не детской, а взрослой жизни, где это так же актуально, но повсеместно игнорируется, тронуло сердца людей. Это было эффективно не потому, что было символическим или заменяющим, а потому, что это была спонтанная реакция на реальность.

Фрейдовская теория «сублимации», однако, снова стала результатом того, что он слишком тесно связал постоянные влечения с их прошлыми ситуациями и мыслями.

8: Реактивное образование

Реактивное-образование⁵² — это избегание тревоги, угрожаемой разрушением репрессии (через увеличение подавленного возбуждения или ослабление репрессии), путём дальнейших попыток уничтожить возбуждение или соблазны к нему и укрепления репрессии. Репрессия избегает возбуждения; реакция-образование избегает тревоги, вызванной подавленным возбуждением — потому что эта тревога кажется даже более опасной, чем первоначальное возбуждение. Примеры уничтожения соблазняющего стимула или возбуждения — это избегание, отвращение, дефиа́нс, снобизм, моральное осуждение; примеры усиления репрессии — праведность, упрямство, преднамеренная глупость, гордость.

Если мы откажемся от фрейдистской теории конверсии аффекта и репрессии возбуждения, нам больше не нужно говорить о «амбивалентности» — противоположных чувствах к одному и тому же объекту в одной и той же ситуации, как если бы противоположности существовали на одном уровне и были оба направлены наружу. (Такие противоположности, если бы они существовали, можно было бы объяснить как неполную конверсию аффекта: то, что раньше давало удовольствие, теперь вызывает лишь боль.) Однако гораздо более вероятно, что противоположности динамически связаны: одна противоположность — это реакция-образование против другой; существует динамическая иерархия влечения, его подавления и «защиты» подавления, то есть дальнейшая агрессия против влечения и идентификация с интроектом, агрессирующим против него. Например, рассмотрим аппетитное и отвратительное. Аппетитное (привлекательное) становится отвратительным, потому что аппетит подавляется путем закрытия рта: отвращение — это реакция на принудительное кормление с закрытым ртом, но при этом теряется осознание того, что можно открыть рот, и еда больше не будет насильно засовываться, и не нужно будет её выплевывать. На стадии подавления, преднамеренного торможения, еда просто отчуждается от себя, человек не идентифицирует себя с желанием этой еды; но на стадии реакция-образования человек больше не контактирует с едой вообще — выбор уже не связан с едой, а с забытыми межличностными отношениями. Так что повторяющийся аппетит и отвращение не составляют настоящего конфликта; нет настоящей «амбивалентности»: противоположности — это «мне нравится эта еда» и «я не буду есть то, что мне не нравится»; эти чувства, конечно, не несовместимы, но их согласование невозможно из-за репрессии.

С терапевтической точки зрения, наше общество имеет прискорбную враждебность также к своим обычным реактивным образованиям и, в свою очередь, пытается их уничтожить. Причина этого — состояние неравномерного социального развития, которое мы описали ранее (8,3); общество самоподавления, которое также ценит внешнюю активность и сексуальность. Реактивные образования явно уничтожающи и негативны; и никто не хочет их признавать. Праведность, навязчивая чистоплотность, бережливость, упрямая гордость, моральное осуждение высмеиваются и не одобряются; они кажутся мелочными вместо величественных. Точно так же зависть и злоба — агрессивность бессильных и эрос фрустрированных — не одобряются. Только в кризисах, чрезвычайных ситуациях им позволяют выйти на передний план. Вместо этого все эти установки сами заменяются уничтожением уничтожающего, и мы получаем пустую вежливость, доброжелательность, одиночество, бесчувственность, толерантность и так далее. В результате в терапии отношения пациента и терапевта сначала слишком разумны; и необходимо болезненно мобилизовать эти реактивные черты и мелкие триумфы. Терапевт предпочел бы, чтобы пациент пришел как хороший невротик с сильными моральными убеждениями.

1. 45. Пер: Ad hoc — это латинское выражение, которое означает "для этого случая" или "специально для данной ситуации".
2. 46. Зигмунд Фрейд, Толкование сновидений, перевод A. A. Brill, Macmillan Co., New York, 1933, P- 555-
3. 47. Превосходный анализ сновидений-забываний дает Шахтель в своем эссе «О памяти» в книге «Исследование межличностных отношений», Hermitage Press, New York, 1949, pp. 3-49.
4. 48. Зигмунд Фрейд, Толкование сновидений, перевод A. A. Brill, Macmillan Co., New York, 1933, p. 553.
5. 49. Там же, с. 555.
6. 50. Там же, с. 556.
7. 51. Пер: Адольф Берглер — австрийский психоаналитик, известный своими работами в области психоанализа и особенно теорией сублимации. Он был последователем Фрейда и занимался исследованием психоанализа, сексуальности и механизмов сублимации в творчестве, особенно в контексте искусства и литературы. Его работа о "сублимации" утверждала, что творческая деятельность, включая литературу, является способом перевода подавленных сексуальных импульсов в социально приемлемые формы, такие как искусство или наука.
8. 52. «Реактивное образование» является официальным психоаналитическим термином, используемым в теории Фрейда, он не имеет точного буквального перевода и обозначает защитный механизм, при котором человек реагирует на свои подавленные импульсы противоположными, часто противоположными по сути, действиями или эмоциями. Это форма психологической компенсации, когда тревога или внутренний конфликт, вызванный угрожающим возбуждением, приводят к чрезмерному укреплению противоположных реакций.