III . «Ум», «Тело», и «Внешний мир»

1: Ситуация в хорошем контакте

С точки зрения психотерапии, когда есть хороший контакт, например, четкая яркая фигура, свободно выделяющаяся из пустого фона, тогда нет никаких особых проблем, касающихся отношений «ума» и «тела» или «Я» и «внешнего мира». Конечно, существует любое количество конкретных проблем и наблюдений, касающихся конкретного функционирования, например, как покраснение и напряжение челюстей и рук функционально связано с определенным чувством гнева, а это чувство и это поведение функционально связаны с уничтожением досадного препятствия; но в таких случаях общий контекст легко принимается, и речь идет о прояснении отношений частей; и по мере того, как детали проясняются, связи снова ощущаются и легко принимаются.

Разделение, подразумевающее особую «психосоматическую проблему» или «проблему внешнего мира», не было нормой в античности. Аристотель говорит о вегетативных функциях, ощущениях и двигательной активности, как о главных классах актов души и далее соотносит их как «тождественные в акте» с природой пищи, объектами ощущений и т. д.⁶ В современной психологии Келер говорит: «Целостный процесс определяется внутренними свойствами целостной ситуации; осмысленное поведение можно рассматривать, как случай организации; это относится и к определенным восприятиям. Для процесса сознание имеет лишь второстепенное значение».⁷ Или, цитируя другого гештальт-психолога, Вертхаймер говорит: «Представьте себе танец, полный грации и радости. Что происходит в таком танце? Есть ли у нас совокупность физических движений конечностей и психического сознания? Нет. Можно найти множество процессов, которые в своей динамической форме идентичны, независимо от вариаций в материальном характере их элементов».⁸

Однако для психотерапевта признание того, что эти своеобразные проблемы не существуют, немедленно поднимает другой, связанный вопрос: как получилось, что так долго и среди стольких добросовестных и умных людей такая несуществующая проблема воспринималась как важная? Ведь, как мы уже сказали, такие фундаментальные расколы не являются простыми ошибками, которые можно исправить, приведя новые доказательства; они сами по себе даны в опыте.

2: Фрейд и эти «проблемы»

Психоаналитическая теория Фрейда находится на полпути между прежним ошибочным представлением об этих проблемах, как об особенно острых и растворением этих проблем в различных современных унитарных психологиях.

Фрейд писал в рамках давней традиции, которую он с трудом принимал, игнорируя ее, о расколе между «разумом» и «телом», «самостью» и «реальностью». Эта традиция создавала различные приспособления для унификации раскола, такие как психофизический параллелизм и предустановленная гармония, или сведение сознания к эпифеномену, или материи к иллюзии, или конструирование обоих из нейтрального материала, или (среди психологов-лаборантов) отказ от интроспекции вообще, как метода или объекта науки.

К этому обсуждению Фрейд сделал знаменитое добавление, что разум, подобно айсбергу, лишь на малую часть находится над поверхностью и является сознательным, а на восемь девятых погружен в воду или бессознателен. Это добавление поначалу только увеличивает сложность, поскольку теперь нам приходится соотносить не две, а три вещи: сознательное-психическое, бессознательное-психическое и тело. Если «разум» определяется в терминах интроспекции, то «бессознательное-разумное» вызывает недоумение; но если, как, несомненно, считал Фрейд, бессознательное логически независимо от сознания или предшествует ему, то у нас появляется третий элемент, неспособный по своей природе к прямому наблюдению. И все же, как это всегда бывает, введение дополнительных сложностей из-за практической необходимости (в данном случае - необходимости медицины) в конечном итоге упростило проблему, выявив основные функциональные связи.

Почему Фрейд настаивал на том, чтобы вообще называть бессознательное психическим, а не просто отнести его к физическому, как это было принято в прежней психиатрии? (И действительно, чтобы удовлетворить неврологов, ему пришлось добавить понятие «соматического соответствия», состояния тела, предрасполагающего к тому, что разум теряет некоторые свои содержания в бессознательном, так что теперь вместо трех элементов у него было четыре!) Дело в том, что воздействия «бессознательного» на разум и тело обладали всеми свойствами, которые обычно приписываются психическому: они были целенаправленными, осмысленными, намеренными, символическими организациями опыта, они были всем, кроме сознания. Более того, когда бессознательные содержания возвращались в сознание, сознательный опыт изменялся так же, как и в случае, когда обычно незаметные, но очевидные психические содержания, например, память и привычки, привлекали внимание. Таким образом, Фрейд выделил пять классов: сознательно-психические, предсознательно-психические (воспоминания и т. д.), бессознательно-психические, соматически-совместимые и соматические. Сознательные это намерения, которые можно интроспективно проанализировать; предсознательные это намерения, которые не были осознаны, но могли быть осознаны, если на них обратили внимание, и переключение внимания было сознательной силой; бессознательные это намерения, которые не могли стать осознанными никаким сознательным действием Я (именно здесь вступал в дело психотерапевт, вооруженный особой силой делать известным на деле то, что было непознаваемо в принципе); соматически-совместимые и соматические не были намерениями.

3: Противопоставление психоанализа и гештальт-психологии по этим «проблемам»

Тем не менее, на протяжении всего этого нелогично расширяющегося ряда психоанализ был способен и становился все более способным создавать единое функционирование, хороший контакт, что обеспечивает ощущаемый контекст, в котором части связаны друг с другом.

С формальной точки зрения называть бессознательное психическим Фрейду было не нужно. В физической и психологической теории гештальтистов мы видим, что значимые целостности существуют во всей природе, как в физическом, так и в сознательном поведении, как в теле, так и в разуме. Они осмысленны в том смысле, что целое объясняет части; они целенаправленны в том смысле, что в частях можно увидеть тенденцию к завершению целого. Совершенно независимо от сознания, такие интенциональные целостности в любом случае возникают с формальным сходством в восприятии и поведении, и это все, что требуется, чтобы говорить о «символах». (По сути, Фрейд назвал бессознательное психическим, чтобы бороться с предрассудками современной неврологии, которая была ассоциативной и механистической).

Но реальная психосоматическая проблема и проблема внешнего мира не решаются этими формальными соображениями; они имеют отношение к таким данным, как «я протягиваю руку, и я протягиваю ее, и вот она», или «я открываю глаза, и сцена либо давит на меня, либо стоит на месте» и т. д.; это вопросы не о том, какого рода целые, а об отношении целых сознаний к другим целым. И этих вопросов избегают гештальт-теоретики, которые действительно - несмотря на их постоянное обращение к преимущественно сознательной функции «инсайта» склонны рассматривать сознание и разум в целом как неловкий эпифеномен, «вторичный» или несущественный. Как будто их настолько смущает их собственная атака на механистический предрассудок , что им постоянно приходится оправдываться, обвиняя себя в том, что они «идеалисты» или «виталисты».

Особенность проблемных отношений это ощущение разобщенности и «несамостоятельности» в переживании тела и мира. И именно на этот вопрос с огромной силой набросилась психотерапия. Давайте исследуем происхождение этого этого чувства и покажем, как оно в итоге порождает ошибочные представления.

4: Контакт-граница и сознание

Каждый акт контакта это совокупность осознания, двигательной реакции и ощущения — сотрудничество сенсорной, мышечной и вегетативной систем, и контакт происходит на поверхности-границе в поле организм/среда.

Мы говорим именно так, а не «на границе между организмом и средой», потому что, как уже говорилось, определение животного включает в себя его среду: бессмысленно определять дышащего без воздуха, ходящего без силы тяжести и земли, неуловимого без препятствий и так далее для каждой функции животного. Определение организма это определение поля организм/среда, а контакт-граница - это, так сказать, специфический орган осознания новизны поля, в отличие, например, от более внутренних «органических органов метаболизма или кровообращения, которые функционируют консервативно, не нуждаясь в осознании, обдуманности, выборе или избегании новизны. В случае неподвижного растения, поля организм/почва, воздух и т.д., эту внутренность контактной границы представить довольно просто: осмотическая мембрана является органом взаимодействия организма и среды, причем обе части явно активны. В случае подвижного сложного животного все точно так же, но определенные иллюзии восприятия усложняют представление.⁹ (Словесные неловкости здесь глубоко в нашем языке. Вспомните, как путается обычная философская речь в этом контексте, когда мы говорим «внутренний» и «внешний». «Внутренний» означает «внутри кожи», «внешний» — «вне кожи». Однако те, кто говорит о «внешнем мире», подразумевают, что тело является частью внешнего мира, и тогда «внутренний» означает «внутри ума», внутри ума, но не внутри тела).

Итак, как отмечали Фрейд и особенно Уильям Джеймс, сознание является результатом задержки взаимодействия на границе контакта. (Джеймс имел в виду, конечно, прерванную рефлекторную дугу, но давайте здесь рассмотрим это с точки зрения гештальт-теории.) Мы сразу видим, что сознание функционально. Если взаимодействие на границе контакта относительно простое, то осознание, рефлексия, моторная адаптация и обдуманность минимальны; но когда оно становится сложным и трудным, сознание усиливается. Увеличение сложности сенсорных органов означает необходимость в большей избирательности, поскольку животное становится более подвижным и сталкивается с большим количеством новшеств. Таким образом, с увеличением сложности можно представить следующую последовательность: фототропизм становится осознанным видением, которое затем превращается в целенаправленное внимание; или осмос становится едой, которая затем становится целенаправленным приёмом пищи.

5: Тенденция к упрощению поля

Все это, в конечном счете, упрощает организацию поля «организм/среда», завершая его незавершенные ситуации. Давайте теперь рассмотрим этот интересный контакт-границу поближе.

Как граница взаимодействия, его чувствительность, двигательная реакция и ощущения обращены, как к среде-части, так и к организму-части. Неврологически у него есть рецепторы и проприоцепторы. Но в действии, в контакте, дано единое целое восприятия-инициирования движения, окрашенного чувством. Дело не в том, что самоощущение, например, жажды, служит сигналом, который отмечается, передается в отдел водоощущения и т.д.; а в том, что в том же акте вода дается как яркое-желательное-движение к ней, или отсутствие воды, как отсутствие-жадность-проблематичность.

Если сосредоточиться на таком «близком» восприятии, как дегустация, то очевидно, что вкус пищи и вкус вашего рта — одно и то же, и поэтому такое восприятие никогда не бывает нейтральным по ощущениям, но всегда приятно или неприятно, причем притупленность это разновидность неприятности. Или рассмотрим гениталии во время совокупления: осознание, двигательная реакция и ощущение даны как одно и то же. Но когда мы рассматриваем зрение, где есть расстояние и сцена неинтересна, единство менее очевидно; тем не менее, как только мы концентрируемся на овальном поле зрения, в котором видны вещи, как на «моем зрении», тогда видение становится пристальным самосозерцанием (часто замечая, что мы смотрели), и сцена начинает иметь эстетическую ценность.

Стремление к простейшей структуре поля это взаимодействие на контактной границе между напряжениями организма и среды до установления относительного равновесия. (Задержка - сознание это трудность в завершении процесса.) Заметьте, что в этом процессе так называемые афферентные нервы далеки от того, чтобы быть просто рецептивными; они тянутся наружу — вода воспринимается как яркая и живая, если человек испытывает жажду; скорее чем просто реагировать на стимул, они реагируют, так сказать, даже до появления стимула.

6: Возможности на границе контакта

Рассмотрим различные возможности на границе контакта, в зависимости от того, как происходит взаимодействие:

(1) Если равновесие легко устанавливается, осознание, двигательная активности и сознательный контроль расслабляются: животное живёт благополучно, как будто находясь во сне.

(2) Если напряжения с обеих сторон границы было сложно уравновесить, и потому потребовалось много усилий мышления и адаптации, но теперь наступило расслабление: возникает прекрасный опыт эстетико-эротического погружения, когда спонтанное осознание и телесность поглощают и танцуют в окружающей среде, как будто забыв о себе, но на самом деле ощущая, как более глубокие части себя откликаются на усиленное значение объекта. Красота момента возникает благодаря расслаблению обдуманности и расширению в гармоничном взаимодействии. Момент является восстановительным и в конечном итоге завершается потерей интереса и сном.

(3) Ситуация опасности: если граница становится нестерпимо перегруженной из-за сил окружающей среды, которые должны быть отвергнуты путем чрезвычайной избирательности и избегания.

(4) Ситуация фрустрации, голода и болезни: если граница становится невыносимо напряженной из-за проприоцептивных требований, которые не могут быть уравновешены окружающей средой.¹⁰

В обоих этих случаях, при избытке опасности и фрустрации, возникают временные функции, которые здоровым образом отвечают на чрезвычайную ситуацию и защищают чувствительную поверхность. Эти реакции можно наблюдать во всем животном царстве, и они бывают двух видов — субнормальные и сверхнормальные. С одной стороны, паническое «бездумное» бегство, шок, анестезия, обморок, игра в мертвеца, вычеркивание части, амнезия: они защищают границу, временно десенсибилизируя ее или двигательно парализуя, ожидая, пока чрезвычайная ситуация пройдет. С другой стороны, существуют приспособления, смягчающие напряжение путем истощения части энергии напряжения в возбуждении самой границы, например, галлюцинации и сновидения, живое воображение, навязчивые мысли, задумчивость, а вместе с ними и двигательный покой-беспокойство. Субактивные устройства, по-видимому, приспособлены для защиты границы от избытка окружающей среды, отгораживаясь от опасности; суперактивные имеют дело скорее с проприоцептивным избытком, истощая энергию — за исключением того, что, когда при голодании или болезни достигается опасная точка, происходит обморок.

7: Экстренная функция сознания

Таким образом, мы подошли к еще одной функции сознания: исчерпать энергию, которая не может достичь равновесия. Но обратите внимание, что это снова, как и в первичной функции, своего рода отсрочка: раньше отсрочка заключалась в повышенном осознании, экспериментировании и обдуманности для решения проблемы; здесь же это отсрочка ради отдыха и ухода, когда проблема не может быть решена иначе.

Исчерпывающая функция сознания это, по сути, теория сновидений Фрейда; перечислим элементы этой теории: Во сне (а) исследование и манипулирование окружающей средой приостанавливается, и, следовательно, происходит фрустрация любого «физического» решения; (б) определенные проприоцептивные импульсы продолжают создавать напряжение — «сон это исполнение желания»; это латентный сон; (в) но явное содержание в значительной степени является возбуждением самой сенсорной поверхности, метками окончания событий дня. Это очень важно заметить. Красивое различие между «явным» и «скрытым» сном, проведенное Фрейдом, означает, что сознание сновидца изолировано от окружающей среды и организма; «я», которое осознает сновидец, в значительной степени является лишь границей поверхности. Это неизбежно, поскольку если бы в формирующееся целое было допущено нечто большее, чем просто граница, это повлекло бы за собой практическую настройку, а значит, и двигательных мышц, и животное проснулось бы. Парадоксально, но сон полностью осознан, поэтому он имеет плоское кинематографическое качество. Чем глубже сон, тем больше в нем отсутствует неясное телесное ощущение бодрствующего восприятия. Сновидец не осознает проприоцептивного содержания, смысл которого ему снится; когда оно начинает вторгаться в его сон, например, жажда становится очень сильной, сновидец стремится проснуться; и наконец (d) функция сна состоит в том, чтобы держать животное спящим.

Ту же функцию сознания, как попытку исчерпать энергию, можно просто наблюдать, как подчеркивал Вильгельм Райх, в ярких сексуальных образах, возникающих при временной сексуальной фрустрации. В этом примере мы, по сути, можем увидеть всю картину простого функционирования сознательной поверхности: при органической потребности иннервация усиливается, стремясь к своей цели; при задержке возникает намеренное сдерживание и увеличивается темп поиска обходных путей; при удовлетворении образ сразу становится тусклым; но при фрустрации он становится ещё ярче, пытаясь израсходовать энергию.

Таким образом, на границе соприкосновения происходят два процесса, отвечающие за чрезвычайные ситуации: вытеснение и галлюцинация. Это, подчеркнем, здоровые временные функции в сложном поле организм/среда.

8: Научная адекватность вышеуказанной унитарной концепции

Теперь, наконец, мы в состоянии объяснить удивительное понятие «Разум» в сравнении с «Телом» и «Внешним миром», вместо довольно примитивной концепции, которую мы развивали, о сознании как контактной функции в сложном поле организм/среда.

Эта концепция на первый взгляд (prima facie¹¹), которая в современном, но не намного более совершенном облачении подобна чувствующей и разумной душе Аристотеля, не представляет особых научных трудностей. Существуют определенные наблюдаемые и функциональные отношения между этой сущностью и другими, которые могут быть подвергнуты экспериментальной проверке. Существуют, например, критерии "хорошего контакта", такие как единственность, ясность и завершенность фигуры/фона; грация и сила движения; спонтанность и интенсивность чувства. Также формальное сходство наблюдаемых структур осознавания, движения и чувства в целом; и отсутствие противоречий между различными смыслами или целями. И отклонения от нормы «хорошего контакта» можно показать, аналитически и экспериментально, как включающие и действенные, и причинные отношения с окружающими и соматическими отклонениями.

Тем не менее, теперь мы должны показать, что представление о «разуме», как об уникальной изолированной сущности особого рода (sui generis) не только генетически объяснимо, но в некотором смысле является неизбежной иллюзией, эмпирически данной в обычном опыте.

9: Невротическая возможность на границе контакта

Давайте рассмотрим еще одну возможность на границе контакта. Представьте, что вместо (5) восстановления равновесия или подавления и галлюцинаций в условиях временного острого избытка опасности и фрустрации (пер: здесь может подойти слово «разочарование»)¹², существует хроническое низкоинтенсивное неравновесие, постоянное раздражение от опасности и фрустрации, перемежающееся случайными острыми кризисами и никогда полностью не исчезающее.

Это мрачная гипотеза, но, к сожалению, исторический факт для большинства из нас. Обратите внимание, что мы говорим о двойном низкоинтенсивном избытке, опасности и фрустрации, создающем хроническую перегрузку, как рецепторов, так и проприоцепторов. Ибо, крайне маловероятно, хотя и возможно, что хроническая опасность или хроническая фрустрация долго будут существовать отдельно друг от друга. Просто учтите, что опасность уменьшает возможность удовлетворения в изначально довольно тонко настроенном поле; тогда фрустрация усиливается. Но фрустрация увеличивает потребность в исследовании и уменьшает возможность тщательного отбора; она порождает иллюзии и подавляет осознанность, тем самым увеличивая опасность. (То есть, независимо от того, делает ли кто-то основной упор на небезопасность или инстинктивную тревогу, все терапевты согласятся, что эти расстройства взаимно усугубляют друг друга, приводя к невротическому результату.)

В хронической низкоинтенсивной чрезвычайной ситуации, которую мы описываем, какие особенности границы контакта способствуют возможному упрощёнию поля? Обе функции чрезвычайной ситуации, намеренное подавление и непреднамеренная гиперактивность, вступают в игру следующим образом: в реакции, отличной от реакции в острой чрезвычайной ситуации, внимание отвлекается от проприоцептивных требований, и ощущение тела, как части самого себя уменьшается. Причина этого в том, что проприоцептивные возбуждения являются более управляемой угрозой в условиях взаимно усиливающихся проблем. С другой стороны, внимание усиливается к более прямой угрозе из окружающей среды, даже если опасности нет. Однако то, что воспринимается при такой настороженности, становится «чужим», не имеет отношения к осознанному восприятию себя, поскольку проприоцепция снижена. В такой настороженности органы чувств (рецепторы) не стремятся к расширенному восприятию, а скорее сжимаются в ожидании удара. Если процесс продолжается долго, состояние осознанной готовности к опасности превращается скорее в состояние мышечной готовности, чем в сенсорное восприятие: человек смотрит, но не видит лучше, а со временем видит хуже. Кроме того, появляется привычная готовность к бегству, но без фактического бегства и без снятия мышечного напряжения.

Подводя итог, можно сказать, что перед нами типичная картина невроза: заниженная проприоцепция и, наконец, восприятие, а также гипертонус сознательности и мускулистости. (И все же еще раз подчеркнем, что это состояние не является нефункциональным в данной хронической чрезвычайной ситуации низкого класса, поскольку то, что видится и ощущается, неинтересно, потому что чуждо, и провоцирует опасность, потому что является соблазном для желания; и опасность неминуема).

Подводя итог, перед нами типичная картина невроза: сниженное осознание проприоцепции и, в конечном итоге, восприятия, в сочетании с гипертонусом мышления и мышечного напряжения. (Однако стоит еще раз подчеркнуть, что это состояние не является нефункциональным в условиях хронической низкоуровневой угрозы: то, что воспринимается и ощущается, кажется неинтересным, так как воспринимается как чуждое, и вызывает опасность, так как провоцирует желание; а опасность кажется неизбежной.)

Между тем "безопасная" функция сознания — попытка снять внутренние напряжения через изолированную активность на границе контакта — возрастает до возможного максимума. Это выражается в снах, бесполезных желаниях, иллюзиях (проекциях, предрассудках, навязчивых мыслях и т. д.). Однако стоит отметить, что безопасность этой функции зависит именно от её изоляции от остальной системы. Сновидения происходят спонтанно и ненамеренно, но предотвращение перехода дневных грёз в действие требует сознательных усилий.

10: «Разум»

В ситуации хронической низкоуровневой угрозы, которую мы описываем, ощущения, инициирование движения и чувства неизбежно воспринимаются как «Разум» — уникальная изолированная система. Рассмотрим эту ситуацию с этой точки зрения:

(1) Проприоцепция снижена или избирательно подавлена (например, сжатием челюсти, напряжением груди или живота и т. д.). Таким образом, функциональная связь органов и сознания не ощущается напрямую, а возбуждения, которые все же проходят, должны быть «интерпретированы» (и тогда создаются абстрактные теории, подобные этой).

(2) Единство «желаемое-воспринимаемое» нарушается; ощущение не достигается ни заранее, ни в ответ, фигура теряет живость. Таким образом, функциональное единство организма и среды не осознается напрямую и телесно. Тогда «внешний мир» воспринимается как чужой, «нейтральный», а потому с оттенком враждебности, ибо «каждый чужой — враг». (Этим объясняется определенное навязчивое и параноидальное «стерилизующее» поведение позитивистской науки).

(3) Привычная намеренность и самоограничение окрашивают весь передний план осознания и порождают преувеличенное ощущение осуществления «воли», и это принимается за всепроникающее свойство Self. Когда «я хочу пошевелить рукой», я чувствую желание, но не чувствую своей руки; но рука двигается, следовательно, желание — это что-то где-то, оно находится в уме.

(4) Безопасная игра фантазий и размышлений доведена до максимума и играет непропорционально большую роль в самосознании организма. Тогда замедляющая, расчетная и восстановительная функции границы принимаются за главную и конечную деятельность разума.

Итак, мы утверждаем не то, что эти понятия, тело, разум, мир, воля, идея, являются обычными ошибками, которые могут быть исправлены конкурирующими гипотезами и проверкой; и не то, что они являются семантическими неправильными терминами. Скорее, они даны в непосредственном опыте определенного рода и могут потерять свою актуальность и доказательный вес только при изменении условий этого опыта.

Подчеркнем логическую важность психологии. Если некая неспешная нарочитость создает разрыв и тем самым изменяет вид фигуры, привычно представленной в восприятии, то логично исходить именно из этих восприятий, как базовых наблюдений. Обращение к новым «протоколам» не сможет легко и быстро изменить картину, поскольку они снова воспринимаются по той же привычке. Таким образом, социально-психологический характер наблюдателя в подобных вопросах должен рассматриваться как часть контекста, в котором ведется наблюдение. Сказать это — значит поддержать одну из форм «генетического заблуждения» и, что еще хуже, особенно оскорбительную форму аргумента ad bominem: но это именно так.

(Из всего этого становится очевидно, почему психотерапия — это не изучение истинной теории о себе, ведь как можно усвоить её вопреки показаниям собственных чувств? Вместо этого психотерапия представляет собой процесс экспериментальных жизненных ситуаций, которые смелы, как исследования темного и разрозненного, но при этом безопасны, чтобы напряженная намеренность могла быть ослаблена.)

11: Абстрагирование и вербализация как акты "Разума"

До сих пор мы говорили о рудиментарном сознании, которое мы разделяем с дикими животными. Давайте немного оживим картину и обратимся к более возвышенной иллюстрации — процессу абстрагирования и вербализации (и даже написания статей для научных журналов).

Психологически абстрагироваться — значит сделать относительно неподвижной определенную деятельность ради более эффективной мобилизации других видов деятельности. Абстрагирование может быть сенсорным, постуральным, мировоззренческим, образным, вербальным, идеальным, институциональным и другими видами. Абстракции это относительно фиксированные части в целостной деятельности; внутренняя структура таких частей не требует внимания и становится привычной — неподвижное является фоном для движущегося, тогда как целое более интересно и больше, чем могло бы быть в противном случае; и, конечно, именно целое отбирает, обездвиживает и организует части. Рассмотрим, например, буквально тысячи фиксированных форм, которые входят в процесс сбора читателем (мы надеемся) смысла (мы надеемся) из этих предложений: абстракции детской вербализации и установок общения, посещения школы, орфографии и домашних заданий; типографии и книгопечатания; жанра стиля и ожиданий аудитории; архитектуры и позы читальных залов; академически само собой разумеющихся знаний и предположений, принятых за данность для данного конкретного аргумента. Все это остается без внимания, пока мы сосредоточены на самом аргументе. Можно обратить на это внимание, но этого не происходит, если только что-то не нарушает процесс — типографская ошибка, неподходящая шутка, плохое освещение или боль в шее. Все это — обычное дело. (Абстрагирование по определению эффективно и «нормально»; однако нельзя отрицать, что на самом деле «буквально тысячи абстракций» — количество имеет значение — неизменно свидетельствуют о ригидности обучения и функционирования, о вербализующем характере, который действительно не может охватить всю серию, разве что теоретически).

Предположим теперь, что на самых нижних уровнях вербальной абстракции, в её ранних этапах, где символическая речь близка к невербальным образам, чувствам и крикам, произошла и сохраняется утрата осознания и паралич движений. Тогда появятся связи, которые человек не сможет осознать.

Например (возьмем случай из практики Вашингтонской школы психиатрии): ребенок, учась говорить, сталкивается с гневной матерью и обнаруживает, что определенные слова, темы или даже само лепетание опасны. Он искажает, скрывает или подавляет своё выражение; в конечном итоге начинает заикаться, а затем, так как это слишком смущает, подавляет заикание и учится говорить снова, используя другие экстренные речевые механизмы.

Общепризнанно, что такая история формирования речевых привычек существенно влияет на развитие расщепления личности. Однако здесь мы хотим обратить внимание не на судьбу личности, а на судьбу самой речи. По мере того как его опыт расширяется в обществе, искусстве и науке, такой человек создает более широкие и высокие вербальные абстракции.

Разве не очевидно, что, поскольку он продолжает подавлять осознание и избегать определённых связей, его абстракции остаются не полностью связанными с исходным опытом? Если обратиться к психоаналитической теории Фрейда, то наряду с телом и различными аспектами «психического» он говорил о Реальности, а затем о «принципе реальности», который противопоставлял «принципу удовольствия» как принцип болезненной самокоррекции ради безопасного функционирования.

Можно показать, как нам кажется, что Фрейд представлял реальность двумя разными способами (и не понимал связи между ними). С одной стороны, ум и тело он рассматривал как части системы удовольствия, а реальность — как преимущественно социальный «внешний мир» других умов и тел, которые болезненно ограничивают удовольствие через лишения или наказания. С другой стороны, он подразумевал «внешний мир», данный в восприятии, включая собственное тело, и противопоставлял его воображаемым элементам галлюцинаций и сновидений.

Социальный внешний мир он связывал, в частности, с так называемым беспомощным состоянием и иллюзорным всемогуществом человеческого младенца. Младенец лежит изолированно, имеет представления о своем всемогуществе, но при этом полностью зависит от внешнего мира во всем, кроме удовлетворения потребностей собственного тела.

Но давайте рассмотрим эту картину в общем социальном контексте, и мы увидим, что она является проекцией ситуации взрослого: подавленные чувства взрослого приписываются ребенку. Ведь как младенец может быть по сути беспомощным или изолированным? Он — часть поля, в котором мать — другая часть. Страдальческий крик ребенка это адекватная коммуникация; мать должна на нее реагировать; младенец нуждается в ласке, она нуждается в ласке; и так же с другими функциями. Бред всемогущества (в той мере, в какой он существует и не является проекцией взрослого), ярость и истерики бесконечной заброшенности это полезное истощение поверхностного напряжения в периоды задержки, чтобы межфункциональное взаимодействие могло продолжаться без прошлых незавершенных ситуаций. И в идеале, разделение младенца и матери, разрыв этого поля на отдельные личности это то же самое, что увеличение ребенка в размерах и силе, рост его зубов и обучение жеванию (и высыхание молока и обращение матери к другим интересам), а также обучение ходьбе, разговору и т. д. То есть ребенок не осваивает чужую реальность, а открывает для себя и впускает в себя свою собственную растущую реальность.

Проблема, конечно, в том, что идеального состояния не получается.

Но тогда мы должны сказать, что не ребенок по сути своей изолирован и беспомощен, а то, что его вскоре делают таковым, ввергают в хроническую чрезвычайную ситуацию, и в конце концов он задумывается о внешнем социальном мире. А каково положение взрослого? В наших обществах, где нет братских сообществ, человек существует в такой же изоляции и становится еще более изолированным. Взрослые относятся друг к другу как к врагам, а к своим детям, как к рабам или тиранам. Затем, путем проекции, младенец неизбежно воспринимается как изолированный, беспомощный и всемогущий. Самым безопасным состоянием становится разрыв, отрыв от непрерывности изначального унитарного поля.

(Страстные атрибуты внешнего мира науки также отражают проекции. Мир «фактов» по крайней мере нейтрален: разве это не отражает вздох облегчения от выхода из семейного дома и контакта с разумными существами, даже если это всего лишь вещи? Но, конечно, он также безразличен; и как ни старайся, невозможно извлечь из «натурализма» этику, кроме стоической апатии. Природные ресурсы «эксплуатируются»: то есть мы не участвуем в экологии вместе с ними, а скорее используем их, придерживаясь безопасного подхода, который ведет к многим неэффективным действиям. Мы «покоряем» природу, мы — хозяева природы. И при этом, что характерно, сохраняется обратное напряжение: природа — это «Мать-природа».)

12: «Внешний мир» восприятия ро Фрейду

Когда мы изучаем другой подход Фрейда к понятию внешнего мира, как того, что дано в восприятии в отличие от сновидений — подход, который легко вписывается в общепринятые научные и обыденные представления, — мы внезапно замечаем, что он чувствует себя крайне неуверенно. Это не место для детального обсуждения его трудностей (см. главу 12), но давайте кратко обозначим проблему, процитировав несколько его высказываний.

Изучая мир снов, Фрейд обнаружил, что, даже в изоляции от моторных действий и окружающей среды, которые, как предполагалось, задают категории смысла, мир снов всё равно обладает смыслом. Это был мир не фиксированных сущностей, а пластичного взаимодействия, связанного с творческими процессами: проникновением под вербализацию к образу и речевому акту, символизацией, разрушением и искажением данного, его конденсацией и т.д. Этот пластичный подход Фрейд назвал «первичным процессом» и отметил, что это характерный способ функционирования психики в ранние годы жизни.

«Первичный процесс стремится к разрядке возбуждения, чтобы с помощью накопленного количества возбуждения достичь идентичности восприятия. Вторичный процесс отказался от этого намерения и вместо этого принял направленность к идентичности мысли».

«Первичные процессы присутствуют в аппарате с самого начала, в то время как вторичные формируются постепенно на протяжении жизни, подавляя и накладываясь на первичные, полностью контролируя их, вероятно, только в расцвете жизни».¹³

Теперь перед Фрейдом встал вопрос: является ли первичный процесс просто субъективным или же он передаёт какую-то реальность? И время от времени он смело утверждал, что первичные процессы действительно передают реальность, например:

«Процессы, описанные как «ошибочные», на самом деле не являются искажениями нашего нормального способа мышления или дефектным мышлением, а представляют собой способы функционирования психического аппарата, освобождённого от подавлений». (Курсив наш.)¹⁴

И наоборот, мы говорим, что мир, который кажется реальным для обычных представлений это хроническая чрезвычайная ситуация низкого уровня, невротическое торможение; реальным является только инфантильный мир или мир сновидений!

Однако это тоже не совсем удовлетворительно, и Фрейд, что вполне понятно, старался избегать этой темы. С формальной точки зрения источник его затруднений прост. Он оказался ограничен не своей психологией сновидений (которую он сам считал своим бессмертным открытием), а тривиальной психологией «нормального» бодрствующего сознания, которой он делил со своими современниками. Ведь с точки зрения правильной психологии ясно, что опыт всегда дан в пластичных структурах, а сны — это лишь частный случай. (Трогательно наблюдать замешательство и отказ Фрейда, когда он сталкивался с психологией искусства и изобретений.)

Более важную подсказку к его трудностям даёт сопоставление двух его теорий «реальности»: поскольку он считал, что социальный «внешний мир», в который растёт ребёнок, жёстко фиксирован, ему было необходимо верить, что мир «первичного процесса» с его спонтанностью, пластичностью, полиморфной сексуальностью и т.д., подавляется в процессе взросления и исключается из функционирования.

1. 6. Древняя платоновская проблема души в теле и мире не является современной проблемой, хотя и не связана с ней невротически. То же самое можно сказать и о теологических дилеммах тела и духа и т. д.
2. 7. Мы сомневаемся, что «сознание имеет лишь второстепенное значение» при анализе любого подобного целого, но приводим цитату за ее значимость.
3. 8. Цитаты из Уиллиса Д. Эллиса, Source Book of Gestalt Psychology, Kegan Paul, Trench, Trubncr & Co., Ltd., London.
4. 9. Иллюзии, если их повторить, сводятся к тому, что подвижное завоевывает внимание на неподвижном фоне, а более сложное — на относительно более простом. Но на границе взаимодействие идет с обеих сторон.
5. 10. Эти две контрастные ситуации стали причиной разногласий между двумя наиболее сильно противоположными парафрейдистскими школами: теми, кто возводит невроз к неуверенности в себе, и теми, кто возводит его к инстинкту-тревоге.
6. 11. Пер: Prima facie это латинское выражение, которое буквально переводится как «на первый взгляд» или «при первом рассмотрении». В данном контексте фраза означает, что эта сущностная сила очевидна сразу, без необходимости глубокого анализа или дополнительных доказательств.
7. 12. Длительная чрезвычайная ситуация разрушит структуру, то есть упростит ее до структуры более низкого порядка. Медицинский пример упрощения на более низком уровне - лоботомия или любое другое иссечение. Вопрос в том, не действуют ли различные "шоковые методы лечения" аналогичным образом, создавая ограниченную смертельную чрезвычайную ситуацию.
8. 13. Зигмунд Фрейд, Толкование сновидений, перевод A. A. Brill, .Macmillan Co., New York, 1933, pp. 553 и 555.
9. 14. Там же, p. 556.