IV. НАПРАВЛЕННОЕ ОСОЗНАВАНИЕ

ЭКСПЕРИМЕНТ 10: Преобразование слияния в контакт

До сих пор, развивая технику осознавания, мы ограничивались тем, что помогали вам улучшить ориентацию вашего «я» по отношению к окружению и физическому организму. Мы работали с чувствами, фантазиями и воспоминаниями, болями и телесными ощущениями. Осознавание было ненаправленным в том смысле, что мы не просили вас искать что-либо определённое, а лишь замечать и признавать всё, что «привлекало внимание». Теперь мы переходим к направленному осознаванию, при котором мы сужаем и заостряем фокус в попытке выделить и осознать конкретные блоки и слепые пятна. Для этого необходимо сделать больший акцент на манипулировании телом и окружением со стороны «я». Ваша проблема состоит в том, чтобы осознать, как вы сами манипулируете собой и своим миром. Больше внимания необходимо уделить двигательной — в особенности мышечной — системе. По мере того, как вы приближаетесь к тому, что трудно наблюдать, вам придётся облегчать и направлять процессы фигуры/фона посредством активного использования своих мышц.

Разумно соотнести ориентацию (экстеро- и проприоцепцию) с сенсорной системой, а движение и манипуляцию — с мышечной системой. Это обычное различие между рецепторной и эффекторной функциями. Однако важно помнить, что во всяком здоровом поведении органы чувств и мышцы работают в функциональном единстве. Например, зрение невозможно без постоянных мелких движений глаз. Точно так же человек со спастическими нарушениями, утративший проприоцепцию в конечностях и способный выполнять лишь самые грубые и лишённые грации движения, всё же в значительной степени опирается на сенсорный опыт — гравитационные воздействия, ориентиры направления и так далее.

Несмотря на это подлинное функциональное единство чувств и мышц, подход к нашим проблемам с первоначальным акцентом на сенсорной ориентации дает тактическое преимущество. То, что мы лишь замечаем и регистрируем, не требует с нашей стороны заметного мышечного действия и не привлекает внимания других. Напротив, именно в крупных, явных движениях, которые мы совершаем в нашей среде, мы подвергаемся наибольшему риску навлечь на себя унижение, испытать неловкость или различными способами вызвать наказание. Поэтому легче и разумнее сначала работать над улучшением нашей ориентации. Но как только мы обретаем определенное уверенное осознание того, где мы находимся, мы можем начать двигать мышцами и без невыносимой тревоги ощущать то, что мы делаем в наших более крупных действиях.

Также, работая сначала с ориентировкой, а затем с манипулированием, мы в надлежащем порядке прослеживаем шаги, посредством которых развились симптомы и блоки. Обычно происходило следующее: сначала, будучи детьми, мы сдерживали явные мышечные побуждения и выражения, когда они причиняли нам слишком много неприятностей в нашей социальной среде. Постепенно мы переставали осознавать, что намеренно их сдерживаем. Иными словами, поскольку их подавление было хроническим, а ситуация не давала надежды измениться таким образом, чтобы сделать подавление ненужным, это подавление превращалось в вытеснение. То есть, переставая удерживать наше внимание (которое требует изменения и развития), оно становилось «бессознательным». Затем, поскольку ограничение мышечного действия имеет тенденцию ограничивать чувства и делать их неэффективными, мы начинали утрачивать ориентировку. В этих экспериментах мы обращаем этот процесс вспять и обостряем наше ощущение того, где мы находимся и что чувствуем. Восстановив некоторую степень ориентировки, мы затем можем начать вновь обретать способность передвигаться и конструктивно манипулировать собой и своим окружением.

Мы подчеркиваем, что во всех видах деятельности, будь то ощущение, припоминание или движение, наши слепые пятна и ригидности в некотором аспекте осознаются и не полностью погребены в недоступном «сознательном». Необходимо уделять больше внимания и интереса тому аспекту, который осознается, чтобы смутная фигура стала резче и яснее выделилась на своем фоне. Мы можем, по крайней мере, осознавать, что существует слепое пятно, и, работая попеременно над тем, что мы можем видеть или припоминать, и над мышечными манипуляциями, посредством которых мы делаем себя слепыми, мы можем постепенно растворить блоки, препятствующие полному осознаванию.

Каждый здоровый контакт включает осознавание (перцептивную фигуру/фон) и возбуждение (повышенную мобилизацию энергии). И наоборот, каждый блок требует выполнения реальной работы, чтобы предотвратить контакт. Эта работа состоит именно в манипулировании собственной ориентацией — то есть в ограничении или искажении рецепторных функций — таким образом, чтобы фигура/фон не формировались и чтобы вместо возникновения этих двух дифференцированных частей поля то, что должно было бы стать фигурой, и то, что должно было бы стать фоном, просто неразличимо сливались друг с другом. Иными словами, возникает «слияние» — состояние, которому посвящён настоящий эксперимент. Если, несмотря на все усилия воспрепятствовать этому, фигура/фон всё же стремятся сформироваться, процесс будет сопровождаться обычным для него возбуждением. Это создаёт дополнительную проблему в предотвращении контакта: поскольку не предполагается использовать энергию возбуждения так, как это происходило бы на естественном следующем этапе установления контакта и его полного проживания, её приходится подавлять. Подавление возбуждения вызывает затруднение дыхания, которое и есть тревога — проблема, которой мы займёмся в следующем эксперименте.

Ощущение и ощущаемый объект, намерение и его осуществление, один человек и другой находятся в слиянии, когда между ними не осознаётся граница, когда не различаются те точки различия или инаковости, которые отделяют их друг от друга. Без этого чувства границы — ощущения чего-то другого, что можно заметить, к чему можно приблизиться, чем можно манипулировать, чем можно наслаждаться, — не может возникнуть и развиться фигура/фон, а значит, не может быть осознавания, не может быть возбуждения, не может быть контакта!

Слияние нездорово лишь тогда, когда оно поддерживается как средство предотвращения контакта. После того как контакт достигнут и полностью прожит, слияние приобретает совершенно иной смысл. В конце любого успешно завершённого переживания — такого, которое не было прервано, а получило возможность завершиться, — всегда происходит слияние энергии или материалов, способных её производить. Например, после того как пища была распробована, пережёвана и проглочена, человек больше её не осознаёт. Контактные функции завершили свою работу. Все новые операции, которые были необходимы, чтобы сделать именно эту пищу пригодной для усвоения, закончены, и дальнейшая работа передаётся стандартному, автоматическому и неосознаваемому пищеварительному аппарату, сформировавшемуся в ходе филогенетического развития. Запасённая в пище энергия ассимилируется — буквально, делается подобной — тому, что уже присутствует в тканях и органах тела. Она больше не является чужеродной, отличной, а оказывается «натурализованной». Теперь это новая сила, добавленная к ресурсам организма. Она и организм сливаются воедино — то есть то, что раньше было пищей, и то, что было организмом, теперь находятся в слиянии.

Процесс приобретения нового знания имеет точно такую же форму. Новое должно привлекать внимание тем, что отличается от того, что человек уже знает, и должно вызывать интерес как нечто, что предстоит принять, отвергнуть либо частично принять и частично отвергнуть. Оно может представлять собой потенциальное расширение уже имеющегося знания или, возможно, замену тому, во что человек до сих пор верил. Чтобы ассимилировать его, необходимо рассмотреть его, проверить, насколько оно подходит, переработать его и в некоторой степени переработать самого себя. Таким образом уже известное и новое знание действительно ассимилируются друг с другом. Благодаря этому расширяются диапазон и объём того, что человек способен понимать и делать. Если ассимиляция не доведена до конца, человек может принять новое знание условно, как нечто, что следует «применять» в тех или иных обстоятельствах. При полной ассимиляции знающий и его знание становятся едины. Нет никакого «применения знания» к ситуации, подобно нанесению мази на рану или крема на лицо, — есть только человек-в-действии. Человек и его знание находятся в здоровом слиянии.

Если какой-либо образ мышления, убеждение или способ действия, полностью усвоенный человеком, впоследствии по каким-либо причинам начинает казаться неэффективным или подвергается сомнению вследствие появления чего-то, что представляется потенциально более адекватным, это создаёт проблему: данный образ мышления, убеждение или способ действия вновь полностью входит в осознавание, ещё раз прорабатывается, а затем либо подтверждается, либо изменяется, либо отбрасывается в пользу того, что оказывается лучше. Лишь то, что человеку сказали, что он должен считать истинным, лишь то, что он чувствовал себя вынужденным принять как то, что он должен делать, — иными словами, то, что он не принял полностью как своё собственное и не ассимилировал в себя, — кажется ему чем-то, что он не способен подвергнуть сомнению, даже если все нынешние обстоятельства это оправдывают. Слишком сильные чувство вины и тревога возникли бы, если бы он таким образом нарушил своё слияние с «авторитетами»!

Патологическое слияние — это ситуация, при которой составные части, прежде дифференцированные и отделенные друг от друга, были соединены, а затем удерживаются вместе посредством изоляции от процесса дальнейшего опыта. Это «связывает энергию» — буквально сковывает актуальную и потенциальную активность — обеих частей таким образом, что они уже не приносят организму никакой функциональной пользы. Рассмотрим, например, структуру некоторого хронического торможения. Предположим, человек подавляет рыдания намеренным сокращением диафрагмы, и это становится привычным и неосознаваемым. Тогда организм утрачивает обе активности — то есть человек, который таким образом манипулирует своим функционированием, не может ни рыдать, ни свободно дышать. Не имея возможности рыдать, он никогда не высвобождает и не завершает свою печаль; он даже не может должным образом вспомнить, о какой утрате он печалится. Тенденция рыдать и сокращение диафрагмы против рыданий образуют единую стабилизированную линию фронта активности и противоактивности, и эта увековеченная война изолирована от остальной личности.

Задача психотерапии, очевидно, состоит в том, чтобы вернуть границу разграничения — осознавание частей как частей и, в данном конкретном случае, частей, состоящих из плача и сокращения диафрагмы. Плач является подлинной потребностью человеческого организма, понесшего утрату. Агрессия против плача — в данном случае напряжение диафрагмы — стала потребностью лишь вследствие установления слияния с «авторитетами», которые говорят: «большие мальчики не плачут». Чтобы устранить торможение, необходимо, чтобы энергия противостоящих частей, связанная слиянием, была вновь дифференцирована на рыдания и агрессию-против-рыданий, чтобы конфликт был возрожден в нынешних, более благоприятных обстоятельствах и чтобы он был разрешен. Разрешение должно включать не одну, а обе стороны конфликта. Печаль будет высвобождена, когда ее выплачут раз и навсегда. Агрессия-против-рыданий — вопреки собственному естественному функционированию — будет перенаправлена вовне, против антибиологических «авторитетов».

Полезная привычка высвобождает внимание для того, что ново и интересно. Разумеется, не было бы смысла производить коренные изменения в своих способах делать вещи лишь для того, чтобы продемонстрировать способность изменяться. Однако многие наши привычки не были свободно выработаны и поддерживаются не вследствие своей эффективности, а являются слияниями с кем-то, кто научил нас им, с моделью какого-либо рода или с некоторым абстрактным представлением о долге, пристойности или полезности. Мы принимаем как должное, что они были приобретены спонтанно, но любая попытка изменить их сталкивает нас с сопротивлениями настолько сильными, что они являются безошибочным свидетельством нездорового слияния.

Обратите внимание на некоторые свои привычки — на то, как вы одеваетесь, как чистите зубы, как открываете или закрываете дверь, как печёте пирог. Если они не кажутся настолько эффективными, насколько могли бы быть, или если какая-то альтернатива представляется столь же хорошей и имеет преимущество, состоящее в том, что предлагает разнообразие, попробуйте измениться. Что происходит? Получаете ли вы удовольствие, осваивая новый способ? Или встречаетесь с сильным сопротивлением? Выбивает ли изменение какого-то элемента вашего обычного расписания из колеи весь остальной ваш распорядок? Что происходит, если вы наблюдаете, как кто-то выполняет задачу, сходную с одной из ваших собственных? Испытываете ли вы досаду, раздражение, негодование из-за небольших отклонений от вашего собственного способа действия?

Вскоре после утреннего пробуждения человек соскальзывает в привычную эмоциональную тональность и последовательность действий, которые, несомненно, нейтрализуют значительную часть имеющегося у него внимания и энергии.

Прежде чем встать, подумайте о том, чтобы чувствовать или действовать иначе. Не принимайте решений, которые придется мрачно проводить в жизнь, а просто живо представьте себе осуществление каких-нибудь простых и легко выполнимых изменений в вашем обычном распорядке.

Люди, живущие в нездоровой конфлюэнции друг с другом, не имеют личного контакта. Это, конечно, распространённый бич браков и длительной дружбы. Стороны такой конфлюэнции не способны допустить никакого различия во мнениях или установках, кроме самого мимолётного. Если расхождение в их взглядах становится явным, они не могут проработать его до достижения подлинного согласия или же согласия не соглашаться. Нет, они должны либо любыми доступными средствами восстановить нарушенную конфлюэнцию, либо бежать в изоляцию. Последнее может выражаться в угрюмом молчании, отстранении, обиде или иных способах возложить на другого основную тяжесть примирения; либо, утратив надежду восстановить конфлюэнцию, оно может принимать форму враждебности, откровенного пренебрежения, забывания или иных способов устранить другого как объект заботы.

Чтобы восстановить прерванное слияние, человек пытается приспособить себя к другому или другого к себе. В первом случае он становится поддакивающим человеком, пытается загладить вину, тревожится из-за незначительных различий, нуждается в доказательствах полного принятия; он стирает собственную индивидуальность, задабривает и становится раболепным. В другом случае, когда человек не может выносить противоречия, он уговаривает, подкупает, принуждает или запугивает.

Когда люди находятся в контакте, а не в слиянии, они не только уважают собственные и чужие мнения, вкусы и ответственность, но и активно приветствуют оживление и возбуждение, возникающие при открытом выражении разногласий. Слияние ведет к рутине и застою, контакт — к возбуждению и росту.

Разумеется, в браках и давних дружеских отношениях может существовать здоровое слияние — когда оно означает уверенное принятие другого как само собой разумеющегося, как «подобного себе». Но это допущение должно оправдывать себя, как и всякая другая здоровая привычка, своей гибкой полезностью в содействии удовлетворению и росту.

Наиболее важным случаем личного слияния является неосознаваемая идентификация (которую мы позднее подробнее обсудим как интроекцию). Всякая социальная солидарность зависит от идентификаций с нашими близкими, нашей профессиональной группой, языком и т. д. Они образуют «мы», расширяющее «я». Как всё, что ассимилируется, идентификации становятся неосознаваемыми, и они здоровы лишь в том случае, если при возникновении соответствующего повода их можно снова заметить, а затем вновь утвердить либо изменить, либо отбросить.

Рассмотрите как можно больше своих черт — речь, одежду, общее поведение — и спросите себя, у кого вы приобрели их посредством подражания. У друзей? У врагов? Если вы одобряете какую-либо черту, можете ли вы чувствовать благодарность к её источнику?

Межличностная конфлюэнция — это разновидность транса или гипноза. Все мы внушаемы в этом отношении, однако защитой служат доступность внушения осознаванию и способность оценивать эмоциональную привязанность к другому человеку.

Понаблюдайте за своей реакцией в кино или на спектакле. Обратите внимание, как, не осознавая этого, вы отождествляетесь с персонажами. С какими персонажами? Есть ли персонажи, с которыми вам трудно отождествиться?

Способность вызывать у аудитории такие идентификации имеет решающее значение для успеха произведения искусства в утверждении его «реальности» — то есть его иллюзии реальности. Популярность произведения в значительной мере проистекает из этого. Однако произведения искусства, достигающие только этого, не имеют большой ценности, ибо разряжать эмоции привычными путями, реальными или воображаемыми, — это дешёвое переживание (ни в каком смысле не воссоздание). Художественное переживание стоит вашего времени лишь в том случае, если оно ведёт вас к трудной идентификации, к какой-либо возможности в вас самих, отличной от привычного в действии или желании, — к более широкому видению или более тонкому анализу. Далее, поскольку с точки зрения серьёзного художника трактовка, стиль и техника имеют первостепенное значение, помните, что вы не можете постичь это, просто погружаясь в персонажей, а лишь сосредоточиваясь на том, как они создаются. По мере того, как вы осознаёте стиль наряду с осознанием персонажей и сюжета, вы будете идентифицироваться с художником и разделите нечто от его радости творчества.

Прежде чем завершить это обсуждение слияния, мы хотели бы предложить вам рассмотреть чувство вины и обиду как симптомы нарушенного слияния. Если слияние между человеком A и человеком B прерывается, A будет считать, что либо он сам, либо B прервал его — и, следовательно, виноват. Если он чувствует, что это сделал он сам, то должен возместить ущерб B, чтобы восстановить слияние; но если он считает виноватым B, то испытывает обиду, чувствует, что B должен ему что-то возместить, и это может варьироваться от извинения до готовности принять наказание. В немецком языке Schuld означает и вину, и долг; извиняться — sich entschuldigen — буквально означает освобождать себя от долга или «вины».

Цель этих ни к чему не приводящих установок — попрекать самого себя или другую сторону, то есть чувства вины и обиды, — состоит в том, чтобы восстановить нарушенное равновесие и исправить невыносимую ситуацию разрушенного слияния. В таких случаях избегается реальный контакт с другим человеком как с человеком, независимо от того, принял бы этот контакт форму вспышки гнева, великодушного понимания и прощения, разделения удовольствия другого, откровенности в отношении самого себя или какого-либо из множества других действий, которые были бы возможны и уместны, если бы первостепенное значение не придавалось рабскому восстановлению существующего положения вещей.

Заметьте, по отношению к кому вы испытываете чувство вины или обиды. Вызвало бы то же самое действие такое же чувство, если бы его совершил другой человек? Теперь рассмотрите и другие ваши отношения с этим человеком. Насколько многое вы считаете само собой разумеющимся, хотя, возможно, этот человек вовсе не считает это само собой разумеющимся? Хотите ли вы изменить существующее положение вещей? Тогда вместо того, чтобы изводить себя чувством вины или обиды, подумайте о способах расширить область контакта!

Испытывающие чувство вины и обиду по большей части относятся к тем, кто цепляется. Они держатся за отношения. (Мы ещё вернёмся к этому механизму при обсуждении сосания, кусания и жевания в экспериментах по интроекции.) Такие люди боятся, что, если определённое слияние будет разрушено, то, какой бы лишённой контакта и эмоционально не питающей ни была эта связь в действительности, они окажутся окончательно и безвозвратно лишёнными эмоционального питания!

Многие студенты считают предложение замечать свои привычки полной бессмыслицей, будучи совершенно уверенными, что они экспериментировали с различными способами выполнения задачи, а затем выбрали наиболее эффективный и желательный. Зачем же тогда пробовать что-то другое в качестве альтернативы, если это наверняка означает потерю времени и неудобства? Некоторые указывают на трагическую судьбу сороконожки, которая остановилась, чтобы задуматься, какая нога следует за какой.

Некоторые выполняли несколько привычных действий непривычным способом, обнаруживали, что это возможно, и вследствие этого заключали, что они не «рабы привычки». Другие варьировали от признания того, что незначительные изменения в распорядке — например, в бритье — вызывали раздражение, до растерянного признания, что в некоторых совершенно обычных действиях они не могли отклониться ни на йоту, не испытав значительного расстройства.

Один человек обнаружил, что он мог вводить новшества в своё поведение лишь ценой ощущения себя очень «невезучим». Кроме того, он обнаружил, что многие его межличностные отношения были напряжены из-за его потребности скрывать степень своей суеверности. Относительно своего «счастливого» ежедневного маршрута он сказал:

«Если со мной находится кто-то другой и хочет пойти другим путем, я заставляю себя идти его путем, потому что не хотел бы, чтобы он знал, насколько беспомощно я верю в удачу и неудачу. Но, хотя я знал, что, когда я поступаю так, — то есть иду путем другого человека, — я чувствую себя несчастным и злюсь на себя, я никогда до сих пор не осознавал, что злюсь на другого человека и чувствую, что он многим мне обязан за мою готовность пойти его путем, когда втайне я чувствую, что для меня это несчастливый путь».

Некоторые говорят, что могут с полным спокойствием наблюдать, как другие делают что-то способом, отличным от их собственного. Другие испытывают раздражение или тревогу. Мы приводим несколько примеров:

«Моя жена гладила одну из моих рубашек — занятие, с которым я и сам не понаслышке знаком. Но, конечно, когда глажу рубашку я, я не проявляю той же тщательности и терпения, что она. Мой метод делает упор на скорость, и в результате, некоторое время понаблюдав за ней, я начал раздражаться, словно чувствовал, как сам напрягаюсь в попытке заставить утюг двигаться быстрее».

***

«Я горжусь своим умением водить автомобиль, но в этом отношении я очень ригиден. Это сделало меня довольно нетерпимым к другим водителям — как в моей машине, так и в их собственных. Меня раздражает, когда какой-либо товарищ-водитель на дороге нарушает любое „правило“, которого я сам придерживаюсь, даже если это нарушение не представляет опасности ни для меня, ни для кого-либо другого. Моя жена чрезвычайно выводит меня из себя, если хотя бы немного отклоняется от того, что я считаю правильной техникой, например остаётся на низкой передаче на долю секунды дольше, чем остался бы я».

***

«Я начинаю осознавать, что часто испытываю тревогу, когда мне предлагают альтернативный образ действий».

***

«У меня есть нечто вроде навязчивой потребности закрывать двери, которые, как я обнаруживаю, кто-то оставил открытыми. Если я пытаюсь игнорировать эти двери, я сижу в мучении, не находя покоя, пока дверь не будет закрыта. Я пытался игнорировать это, но не могу. Дискомфорт от того, чтобы встать и закрыть дверь, гораздо меньше, чем от ожидания, пока кто-нибудь другой рано или поздно это сделает».

***

«Я очень расстраиваюсь, когда люди выполняют работу не так, как выполнил бы её я. Я уверен, что они всё испортят. Это чувство настолько сильно, что мне приходится уйти туда, где я не могу видеть, что они делают, или, если я остаюсь там, мне приходится говорить им, как это делать, — а иногда я даже прямо забираю работу у них из рук и делаю её сам».

Более развернутое утверждение звучит следующим образом:

«Я обнаруживаю, что являюсь рабом своей концепции эффективности. Всю жизнь у меня была привычка сводить все необходимые действия к системам привычек (я расчёсываю волосы перед бритьём, чтобы влага потом не стекала по моему лицу, воздействуя на тальк, нанесённый на него), предположительно для того, чтобы у меня оставалось больше времени для серьёзного дела — „мышления“. Изучая литературу по психотерапии, я, конечно, осознал механизм компульсивной аккуратности и сумел избавиться от очень многих привычек, ставших неуместными и ритуалистическими. В настоящем эксперименте я пытался менять свои привычки (предварительно), даже когда был убеждён, что привычка является наиболее эффективной из возможных. Это действительно вызывает тревогу. Осознание того, что новая процедура является экспериментом и может быть прекращена в любое время, до некоторой степени смягчает чувство беспокойства, но моё „сверх-я“ (я) продолжает донимать моё „я“ (меня), пока мы (я) не сделаем что-нибудь по этому поводу.

«В случае наблюдения за тем, как другие выполняют задачи, которые я выполняю определённым (наиболее эффективным) стилизованным образом, я действительно испытываю беспокойство, когда они „сбиваются с курса“. Мне чрезвычайно трудно удержаться от того, чтобы не наставлять их, даже когда их действия ни на что не влияют и когда непрошеный совет был бы воспринят с негодованием. Обычно для облегчения я прибегаю к фантазии: „С этим тупым ублюдком не стоит связываться!“»

Не испытывая привязанности к какому-либо установленному распорядку в своей повседневной жизни, некоторые сообщали о «прискорбном» отсутствии какой бы то ни было регулярной и экономящей усилия системы для ведения рутинных дел.

Что касается эксперимента по воображению, пока вы всё ещё лежите в постели, что вы чувствуете или действуете иначе, некоторые заявляют, что, когда они впервые просыпаются, они слишком сонны, чтобы делать что-либо подобное; другие утверждают, что «кажущиеся небольшими изменения, которые происходят в результате», могут весьма существенно изменить их день.

«Годами я пытался заставить себя вставать немного раньше, чтобы не было этой выводящей из себя спешки в последнюю минуту перед уходом на работу. На прошлой неделе, вместо того чтобы выключить будильник и подремать ещё пятнадцать минут, однажды утром я лежал и представлял себе, что произойдёт, если я откажусь от этой маленькой роскоши. Это не внесло бы сколько-нибудь заметной разницы в общее количество моего сна и дало бы мне возможность начинать день без напряжения. Забавным было то, что, когда я посмотрел на это таким образом, я не почувствовал, что должен заставлять себя делать это, а, напротив, захотел это сделать. В результате я не чувствую спешки, всё утро меньше пребываю в полусонном состоянии и гораздо более расслаблен».

Большинство людей признавали, что довольно полно отождествляют себя с каким-либо определённым типом персонажа в кинофильмах или пьесах. Те, кто отождествлял себя с героем или героиней, предполагали, что все остальные делают то же самое, но было много и таких, кто предпочитал воображать себя неудачником, победителем, святым, грешником — независимо от того, была ли предпочитаемая ими роль ролью героя или нет. Один мужчина решительно утверждал: «Я всегда — но всегда! — злодей!»

За исключением отдельных проявлений выдающегося поведения, немногие осознавали, что переняли у других черты личности.

«Одна поразительная черта поведения, которую, как я знаю, я перенял у своего отца, — это роль „мудреца“, решателя чужих проблем, того, на кого друзья полагаются, чтобы всё исправить. Мне не по себе из-за этого, потому что я не верю, что это покоится на прочных основаниях, — то есть у меня нет такого понимания всевозможных проблем. Хотя я испытываю подлинное удовольствие, помогая близким друзьям, чем могу, — как и мой отец, — я не чувствую благодарности к нему за то, что он научил меня быть средоточием забот всех и каждого».

В связи с виной и обидой наше предложение «думать о способах расширения области контакта» вызвало хор нетерпеливых вопросов о том, как приступить к этому. Некоторые же, напротив, сообщили, что начали «расширять область контакта».

«Недавно у меня были некоторые неприятности с моей девушкой. На этот раз я засунул свою гордость в задний карман и расширил область контакта посредством откровенного обсуждения моей обиды. И — вуаля, она перестала пинать меня!»

Другой сказал:

«Последние тринадцать лет мои отношения с родителями были напряжёнными. Мне не нравится быть с ними, и обычно мне удаётся вести себя настолько неприятно, что они, несомненно, тоже получают мало удовольствия от общения со мной. Я чувствую обиду, прежде всего потому, что считаю, что они были слишком строги. Вероятно, я также чувствую вину, но этого я не осознаю.

«Я не знаю, чувствуют ли они мою враждебность, но предполагаю, что они всё ещё любят меня, несмотря на моё бунтарское поведение. Я действительно уважаю их, ибо у них много прекрасных качеств. Я никогда не говорил им о своих чувствах. Ей-богу, думаю, я это сделаю! Хуже от этого не станет».

«Если бы я дал выход тому, что чувствую (и, конечно, также перечислил бы то, чем я в них восхищаюсь), худшее, что могло бы случиться, — это вывести мою „войну“ наружу, где её можно было бы вести более разумно. И мы могли бы даже прийти к лучшему взаимопониманию и обнаружить, что у нас гораздо больше общего, чем я сейчас позволяю себе считать. Это, безусловно, стоит попробовать.

«В свете этих экспериментов мое нынешнее поведение глупо, по-детски и не адаптивно. Я надеюсь, что мой нынешний энтузиазм по поводу этого давно назревшего проекта сохранится, ибо я не смогу осуществить его, пока не увижусь с моими родными через месяц».

ЭКСПЕРИМЕНТ 11: Превращение тревоги в возбуждение

Освобождение от чувства вины и тревоги всегда было одной из главных целей психотерапии. Чувство вины (и обиду) мы уже рассматривали как функцию слияния. Чувство вины — это самонаказывающее, мстительное отношение к самому себе, когда человек принимает на себя ответственность за прерывание слияния; обида — это требование, чтобы другой человек чувствовал себя виноватым. И то и другое представляет собой сопротивление контакту, осознаванию и дифференциации; это цепляние за объект в отрыве от остального опыта. И то и другое пронизывает все неврозы. (Дополнительные осложнения чувства вины как результата «совести» мы обсудим в последующих экспериментах, посвящённых проекции.)

Тревога — это в высшей степени невротический симптом. Даже если человек её не чувствует, потому что она вытеснена, для того, кто умеет её распознавать, она проявится в таких признаках, как беспокойство, учащённый пульс или нарушенное дыхание. Поскольку терапевты сталкиваются с ней как с основным симптомом у всех пациентов, они теоретизировали о ней бесконечно долго. Родовая травма, удушение большой грудью матери, «преобразованное» либидо, подавленная агрессия, желание смерти — всё это и многое другое тому или иному теоретику представлялось центральным явлением тревоги. В отношении некоторых особенно выразительных случаев, возможно, каждая из этих теорий верна, но было упущено то, что у них общего. Речь идёт об очень простом психосоматическом событии. Тревога — это переживание затруднённого дыхания при любом заблокированном возбуждении. Это переживание попытки втянуть больше воздуха в лёгкие, обездвиженные мышечным сжатием грудной клетки.

Мы используем термин «возбуждение» для обозначения усиленной мобилизации энергии, которая происходит всякий раз, когда имеют место сильная заинтересованность и сильный контакт, будь то эротический, агрессивный, творческий или какой бы то ни было иной. При возбуждении всегда происходит усиление метаболического процесса окисления запасённых пищевых веществ — и, следовательно, возникает настоятельная потребность в большем количестве воздуха! Здоровый организм отвечает простым образом, увеличивая частоту и амплитуду дыхания.

Невротик, с другой стороны, неизменно пытается контролировать возбуждение — и его главный метод состоит в том, чтобы вмешиваться в своё дыхание. Он пытается создать для себя и других иллюзию невозмутимости, сохранения «спокойствия и собранности», самообладания. Вместо того чтобы спонтанно углублять своё дыхание, как выдох, так и вдох, он намеренно пытается продолжать дыхание, которое было достаточным до возбуждения с его повышенной скоростью окисления. Затем, вопреки самому себе, он сужает грудную клетку, чтобы форсировать выдох, освободить лёгкие от углекислого газа (побочного продукта окисления), создать вакуум, в который может устремиться свежий воздух. Тревога (от angustia, узость) возникает вместе с непроизвольным сжатием грудной клетки. Она развивается во всех ситуациях, невротических или иных, где организм лишён достаточного количества кислорода. Таким образом, сама по себе она не является симптомом невроза, но при неврозе она возникает как экстренная мера, порождённая конфликтом между сильным возбуждением и тревожным самоконтролем.

Тревогу и страх следует резко различать, однако обычно ощущаемая между ними связь легко понятна. Страх переживается по отношению к какому-либо грозному объекту в окружающей среде, с которым необходимо либо вступить в борьбу, либо избежать его. Тревога же, напротив, является внутриорганизменным переживанием без прямой отнесенности к внешним объектам. Разумеется, возбуждение страха, если его подавить, порождает тревогу, но то же делает и подавление любого другого возбуждения. Фактом является то, что многие ситуации вызывают страх, однако в нашем обществе ни один «сильный» человек не желает обнаруживать страх, тяжело дыша или судорожно хватая воздух, и это устанавливает тесную связь между страхом и тревогой.

Приятная перспектива может сопровождаться тревогой — когда, например, мы говорим, что мы «затаили дыхание в предвкушении». Тревога возникает, когда мы пытаемся сдержать возбуждение в пределах приличия. Это то, что Фрейд называл «инстинктивной тревогой», вызванной именно чрезмерным контролированием необходимых функций организма. Другой часто встречающийся пример тревоги, не связанной со страхом, — волнение перед выступлением. Аудитория не является чем-то, с чем действительно следует бороться или чего следует избегать, и не представляет реальной опасности, если только это не публика, бросающая помидоры. Актер взвинчен возбуждением, без которого его игра была бы холодной и безжизненной. Как только он преодолевает затруднение с дыханием, он разогревается и наслаждается возбуждением. Перед началом представления его обычно можно видеть беспокойно расхаживающим взад и вперед. Хотя это лучше, чем стоять неподвижно, более полезным было бы глубоко выдыхать и судорожно втягивать воздух. Осложнение этой ситуации «самосознанием» — вопрос, который мы должны обсудить позднее, но по существу оно включает опасение актера, что что-то пойдет не так, что он сыграет плохо и тем самым прервет конфлюэнцию между собой как действительным исполнителем и своим идеалом себя как человека, который никогда не подводит аудиторию (самого себя).

Хотя любая тревога будет иметь своё особое качество, определяемое тем, какой вид возбуждения блокируется, чаще всего, как мы уже говорили, тревога окрашена страхом. Поскольку сексуальное и агрессивное возбуждение особенно опасны и наказуемы, контроль над таким возбуждением, продиктованный страхом, различными способами нарушает нормальное дыхание. Чтобы сдержать вспышку ярости или гневный крик, человек задерживает дыхание. Это выполняет двойную функцию: лишает возбуждение его топлива — кислорода — а также подавляет то, что было бы выражено, если бы человек позволил себе свободный выдох. Во время мастурбации или полового сношения человек может ради сокрытия или из стыда за свою животную природу подавлять возбуждённое, шумное дыхание. Напыщенная грудь «настоящего мужчины», симптоматичная для потребности выставить напоказ мощный торс, даёт недостаточно воздуха, ибо, боясь, что этот фасад рухнет, поскольку за ним почти ничего нет, человек поддерживает его в ригидном состоянии. При искусственной концентрации и пристальном взгляде человек задерживает дыхание как часть подавления внушающего страх отвлекающего фактора.

Нет ничего патологического в кратковременной задержке дыхания, которая происходит, когда внезапно возникает сильный стимул. Наблюдения во всем животном царстве показывают, что организм, внезапно приведенный в состояние настороженности, прекращает явные движения, включая дыхание. Это выглядит так, словно, когда для ориентации в том, что ново, требуется полное внимание, сами звуки и ощущение мышечного движения, сопровождающие дыхание, становятся источниками отвлечения. Мы пытаемся избавиться от этих отвлекающих факторов либо дыша более поверхностно, либо вовсе приостанавливая дыхание на несколько секунд. Патологично же бесконечно продлевать это экстренное поведение.

Дыхание — это не просто вдох; это полный цикл выдоха-и-вдоха. В нормальных условиях выдох не требует усилий, поскольку он представляет собой просто отпускание и предоставление мышцам, поднимающим рёбра и опускающим диафрагму, возможности расслабиться. Но выдох, разумеется, столь же важен, как и вдох, ибо он очищает и опустошает лёгкие, чтобы в них мог поступить свежий воздух. Количество воздуха, которое может быть выдохнуто, очевидно, зависит от того, сколько было вдохнуто, и именно фазе вдоха адепты культа здоровья придают особое значение. Если присутствуют интерес и возбуждение, а также физическое усилие осмысленного рода, глубина вдоха вполне адекватно обеспечивается сама собой, без обращения к искусственно организованным упражнениям.

Хотя свободное дыхание рассеивает тревогу, невротик, страдающий тревожными состояниями, попросту не может последовать совету выдыхать и вдыхать — то есть просто дышать. Именно этого он и не может делать — а именно, дышать, — ибо, не сознавая того, что он делает, и потому неуправляемо, он поддерживает против своего дыхания систему двигательных напряжений, таких как напряжение диафрагмы против тенденций всхлипывать или выражать отвращение, напряжение горла против тенденций визжать, выпячивание груди, чтобы казаться значительным, сдерживание агрессии плеч и ряд других вещей, которые мы позднее обсудим в разделе о ретрофлексии. Он совершенно неспособен к полному, ненапряжённому выдоху. Вместо этого его дыхание выходит неравномерными толчками — ступенчатое дыхание — и может остановиться, словно натолкнувшись на стену, задолго до полного опорожнения лёгких. Ударившись о такую стену, он затем может посредством вынужденного сокращения вытолкнуть ещё больше воздуха, но это искусственно и продолжается лишь до тех пор, пока длится намеренное усилие.

Излечение тревоги неизбежно является косвенным. Необходимо выяснить, какие возбуждения человек в настоящее время не может принять как свои собственные. Поскольку они возникают спонтанно, они должны быть связаны с подлинными потребностями организма. Необходимо найти способы удовлетворения этих потребностей без ущерба для других функций организма. Необходимо также выяснить, каким именно образом посредством различных паттернов мышечного сокращения человек задерживает полный выдох.

Хотя, как было сказано, излечение тревоги является окольным путем, включающим осознавание того, что выразило бы возбуждение, и преодоление сопротивлений принятию этого как своего собственного, частичное облегчение любого данного случая тревоги может быть получено, парадоксальным образом, посредством еще большего усиления стесненности груди вместо сопротивления ей. Иными словами, уступите и следуйте двигательному импульсу, который вы ощущаете (но не добавляйте других). Основа для достижения более глубокого и длительного облегчения тревоги представлена в следующих двух экспериментах по мышечной концентрации и развитию.

Если вы склонны к тревогам и осознаёте их, испытайте и подтвердите для себя предложение, сделанное выше. Один студент комментирует следующим образом:

«За последние четыре месяца я пережил один лёгкий приступ тревоги. Это произошло во время подготовки к экзамену по физиологии. Чем усерднее я работал, тем меньше, казалось, знал. Провалить экзамен означало невыносимую угрозу моему самоуважению; я попробовал ещё сильнее напрячь грудную клетку и практиковал предложенный выдох. Казалось, это помогло. По крайней мере, тогда я смог примириться с возможностью провалить экзамен (в конце концов, я его сдал). Главная моя мысль здесь состоит в том, что после того, как я снял физическое напряжение не-дыхания, я смог мыслить с большей перспективой».

***

«Прочитав о тревоге, я пытался рассеять собственные тревоги, когда они возникали в последующих ситуациях, с помощью упомянутых дыхательных упражнений. Благодаря более свободному выдоху-вдоху, расслаблению диафрагмы и т. д. я мог прекратить напряжённость и полупаралич тревоги, оставляя себе гораздо большую свободу действовать и думать в этой ситуации (и в других, поскольку тревога, вызванная одним происшествием или стимулом, по-видимому, распространялась на другие и сохранялась некоторое время после того, как провоцирующий стимул был устранён). Однако тревога неизменно возвращалась, поскольку ничего не делалось, чтобы «направить первоначально вызвавшее её происшествие или стимул».

***

«Когда я читал обсуждение тревоги, не могу сказать, что оно произвело на меня большое впечатление. Я совершенно забыл о нём, пока несколько дней спустя не пришёл на собеседование — собеседование, в благополучном исходе которого я был очень заинтересован. Пока меня заставляли ждать, я пытался читать журнал, но, обнаружив, что не понимаю, что читаю, я осознал, что проявляю именно те симптомы тревоги, которые были описаны в эксперименте. Я дышал быстро, но очень поверхностно, и с каждой минутой всё больше и больше взвинчивался.

«Итак, я попытался глубоко дышать. Сначала это было очень трудно, потому что я фактически сопротивлялся замедлению дыхания и расслаблению. Однако я продолжал, и вскоре смог почувствовать, что начинаю овладевать собой. В то же время я заметил, что холодный пот, выступивший на моей шее и руках, прекращается. Я всё меньше и меньше чувствовал себя ягнёнком, которого вот-вот поведут на заклание, и всё больше — человеком, идущим на собеседование с мужчиной, который был не в меньшей степени человеком, чем я сам. Я был поистине поражён, обнаружив, что могу что-то сделать с тем, что прежде считал совершенно неподвластным моему контролю».

Некоторые полностью неверно истолковали сказанное, как в следующем высказывании: «…Я не уверен, что глубокое дыхание является ответом на тревоги». Разумеется, не является! Дыхательная процедура этого эксперимента была введена с прямым указанием, что она не является каким-либо магическим универсальным средством, а лишь средством получения облегчения при острых приступах, причем постоянные изменения склонности к тревоге зависят от модификации лежащей в основе базы — то есть от высвобождения заблокированных возбуждений.

«Дыхание, несомненно, связано с тревогой. Но даже сейчас, когда я вдыхаю и выдыхаю, я всё равно чувствую непреодолимую тревогу. Мне хочется плакать, но я не могу. Я только судорожно хватаю воздух и чувствую, как всё моё тело напрягается. Мои руки сжимаются и разжимаются, нижняя челюсть напряжена, я пожимаю плечами и думаю: „Ничего не поделаешь; мне остаётся только извлечь из этого всё возможное“. Я могу ощущать всё, о чём вы говорите в вашем описании дыхания, кроме того, что „выдох — это просто не требующее усилий эластичное возвращение рёбер и мышц к состоянию покоя, предшествовавшему вдоху“. Мой выдох определённо не происходит без усилий. Это так, словно я выталкиваю воздух наружу, встречая сильное сопротивление со стороны какой-то части себя; дыхание заканчивается подавленным рыданием. Забавно, я никогда прежде этого не замечала. Теперь я пытаюсь преувеличить это и, к моему большому удивлению, это действительно приносит облегчение, именно так, как вы говорили. Кроме того, когда я чувствовала себя чрезвычайно взвинченной, я заставляла себя вдыхать и выдыхать, предпочтительно на открытом воздухе, и обнаруживала, что это тоже помогает».

Некоторые предпочитают удерживать свои исследования дыхания в ситуации тревоги на вербальном уровне:

«Насчёт этой концепции тревоги — вы серьёзно? Это милая идея, но я недостаточно знаю физиологию, чтобы судить. Во всяком случае, я бы счёл, что немного доказательств было бы уместно».

Можно было бы привести ряд ссылок на соответствующие физиологические исследования. Однако в этой работе мы не пытаемся сказать всё, что имеет отношение к данному предмету, особенно там, где это повлекло бы за собой ненужные технические подробности; вместо этого мы ограничиваемся, по большей части, тем, что вы сами можете проверить с точки зрения собственного опыта. В данном вопросе, если вы обнаружите в собственном функционировании, что тревога действительно возникает, когда возбуждение блокируется, и, наоборот, рассеивается, если вы можете снять эти наложенные на себя ограничения дыхания, какие ещё доказательства могли бы вам понадобиться?

Осознаёте вы сейчас тревогу или нет, мы рекомендуем вам начать замечать своё дыхание. Думайте о себе и ощущайте себя как дышащего человека. Помните, что сам термин «психология» происходит от греческого слова, которое стало означать «душу» после того, как первоначально означало «жизненное дыхание». Сначала вам будет проще замечать дыхание других: частоту, амплитуду, нерегулярность, остановки; зевки, судорожные вдохи, вздохи, кашель, удушье, сопение, чихание, свистящее дыхание и так далее. Затем, в собственном дыхании, посмотрите, можете ли вы различить части этого сложного процесса. Можете ли вы ощущать, как воздух входит в ваш нос, проходит вниз через горло и шею, в бронхи? Можете ли вы чувствовать, как ваши рёбра расходятся при вдохе, растяжение вашей спины, увеличение занимаемого вами пространства по мере того, как вы расширяете грудную клетку? Можете ли вы ощущать выдох как просто не требующее усилий эластическое возвращение рёбер и мышц в состояние покоя, предшествовавшее вдоху?

Зевание и потягивание обычно связываются с сонливостью. Мы зеваем и потягиваемся утром, когда еще не вполне пробудились от сна, или ночью, когда устали и готовы ко сну. Если они не подавляются во имя хороших манер, зевание и потягивание спонтанно возникают во многих других случаях; например, когда нам скучно, но мы чувствуем, что должны сохранять внимание, или, с другой стороны, когда мы напряженно насторожены — возможно, ожидая начала экзамена, непосредственно перед выходом на сцену или встречей с кем-либо. Все эти случаи объединяет одно: организму необходимо размяться и изменить существующую ситуацию.

Чтобы увидеть зевоту и потягивание во всей их роскоши, понаблюдайте за кошкой, только что проснувшейся после сиесты. Она выгибает спину, до предела вытягивает ноги, лапы и пальцы, опускает челюсть и всё это время раздувает себя воздухом. Раздувшись настолько, что занимает предельно возможное для себя пространство, она позволяет себе медленно опасть — и затем готова к новым делам.

Утренние зевки и потягивания возвращают рабочий тонус мышцам, обмякшим во время сна. Все прочие случаи этого энергичного раздувания, за которым следует спад, по-видимому, являются спонтанными усилиями организма освободиться от сжатия, вызванного намеренным удерживанием чего-либо. Ночью зевков бывает немного, если можно без промедления завалиться в постель. Именно тогда, когда человек чувствует себя обязанным бодрствовать, несмотря на желание заснуть, его одолевает череда зевков.

Скука — это состояние ожидания. В ситуациях, когда человек следит за часами, он знает, что скука исчезнет, как только он освободится и сможет заняться тем, что находит более интересным. В ситуации, когда человек внешне свободен, но говорит: «Я не знаю, что мне с собой делать», он сам препятствует тому, чтобы его потребности достигли осознавания. Ожидая начала экзамена или своего выхода на сцену, человек взвинчен, но должен ждать стартового сигнала.

Всё это — ситуации подавленного возбуждения. Подавление достигается за счёт напряжения мышц, поверхностного дыхания и тем самым обездвиживания организма. Чтобы устранить это сжатие или хотя бы уменьшить его выраженность, организм естественным и здоровым образом стремится зевать и потягиваться. Подавление и этого тоже навязывалось теми, кто, справедливо или ошибочно, считал, что такое поведение со стороны любого человека свидетельствует о скуке по отношению к ним! Однако даже если человек по-прежнему предпочитает в «приличном обществе» следовать этому правилу хорошего тона, в других обстоятельствах он, по крайней мере, может твёрдо взять за привычку зевать и потягиваться в своё удовольствие.

Возьмите за привычку часто зевать и потягиваться. Пусть образцом для вас будет кошка. Когда начинаете зевать, позвольте нижней челюсти свободно опуститься, словно она вот-вот совсем отвалится. Вдыхайте свежий воздух так, будто вам нужно наполнить не только лёгкие, но и всё тело. Поднимите согнутые в локтях руки и отведите плечи назад настолько далеко, насколько сможете. На пике потягивания и вдоха отпустите напряжение и позвольте накопившемуся мышечному напряжению полностью спадать.