XIII. Творческая адаптация: II. Финальный контакт и пост-контакт

1: Единство фигуры и фона

Финальный контакт — это цель взаимодействия (но не его функциональный «конец», которым являются усвоение и рост). В момент финального контакта Self полностью и непосредственно вовлечён в Фигуру, которую он одновременно открыл и создал; на мгновение фон практически исчезает. Фигура воплощает всю озабоченность Self, и Self — это только его текущее переживание, так что Self становится Фигурой. Способности Self теперь актуализированы, поэтому Self становится чем-то конкретным (но в этом становлении он перестаёт быть Self).

Очевидно, что такая точка может быть достигнута только при следующих условиях: (1) Self выбирал реальность в направлении своей собственной реальности — то есть идентифицировал себя с тем, что активирует или мобилизует фон, и отчуждал всё остальное. (2) Он обращался к реальности окружающей среды и изменял её, так что ни одна значимая забота не оставалась неизменной. (3) Он принимал и завершал доминирующие незавершённые ситуации организма, так что ни один аппетит не оставался в телесном осознании. (4) В течение этого процесса Self был не просто активным создателем решения и не просто его пассивным продуктом (так как это внешние роли), а всё больше принимал срединное состояние и врастал в само решение.

Рассмотрим природу осознания, которое не имеет фона ни в окружающей среде, ни в теле, ведь осознание — это всегда фигура на фоне. Такое осознание возможно только как целое и его части, где каждая часть воспринимается как неразрывно связанная с остальными частями и самим целым, а целое состоит именно из этих частей. Целая фигура может считаться фоном для частей, но она больше, чем просто фон: она одновременно является и фигурой для частей, а они — её фоном. Иными словами, в этом опыте нет других возможных вариантов, потому что он одновременно необходим и актуален; актуальное является необходимым; в этот момент эти части не могут значить ничего иного. Примеры: в момент инсайта больше нет гипотез, потому что становится ясно, как части работают вместе (человек находит «средний термин»). Чем ближе решение проблемы к моменту инсайта, тем больше всё начинает становиться на свои места. После инсайта применение его к новым случаям происходит автоматически — проблема решена раз и навсегда. В любви не бывает альтернатив: нельзя внезапно «отойти в сторону», «посмотреть на других» и т. д. Кажется, что любые новые черты любимого человека будут либо тоже любимыми, либо несущественными и неважными. Или, с другой стороны, в момент окончательного отчаяния больше нет ресурсов: фигура становится лишь пустым фоном без какого-либо облегчения, и это ощущается как неизбежность, потому что невозможное — это тоже своего рода необходимость.

В таком целом из частей фигура сама обеспечивает свою границу. Поэтому здесь нет функций Ego: границы не выбираются, нет идентификаций и отчуждений, и нет дальнейшей сознательности. Опыт полностью внутренний, человек никоим образом не воздействует на него. Расслабление сознательности и исчезновение границ — это причина дополнительной яркости и силы — например, «вспышка озарения» или «шок узнавания», — ибо энергия, которая уходила на сдерживание себя или агрессивное установление связей со средой, теперь внезапно добавляется к финальному спонтанному опыту. Спонтанность легче всего заметить в поведении, где было сознательное мышечное движение — например, спонтанное движение таза перед оргазмом и спазм, или спонтанное проглатывание пищи, которая была хорошо разжижена и распробована.

Во всем контактировании присутствует лежащее в основе единство перцептивных, моторных и чувственных функций: нет грации, силы, ловкости движения без ориентации и интереса; нет острого зрения без фокусировки; нет чувства притяжения без достижения и т. д. Но только в финальном контакте, возможно, с его спонтанностью и поглощенностью, все эти функции становятся передним планом, они являются фигурой: человек осознает единство. То есть Self (которое есть не что иное, как контакт) начинает ощущать себя. То, что оно ощущает, — это взаимодействие организма и среды.

2: Забота и ее объект

Попробуем проанализировать поглощенность финального контакта как чувство (хотя приходится извиняться за бедность языка). Анализируя последовательность контактирования, мы упомянули последовательность мотиваций: во-первых, влечения, аппетиты и реакции на стимулы, которые побуждают организм двигаться к среде (например, голод, укол булавкой); во-вторых, эмоции или чувство связи между аппетитом, болью и т. д. и какой-то ситуацией в среде (например, вожделение, гнев), которые вызывают агрессивный подход; в-третьих, более устойчивая активация добродетелей или пороков (например, решительность, угрюмость), которые помогают справляться со сложными ориентациями, манипуляциями и конфликтами. Очевидно, что в процессе творческой адаптации должны быть такие побуждения или мотивации, связывающие чувство организма о себе как «Я» (принятая основа) и новизну среды, ощущаемую как «Оно», «объект» для работы с ним.

Во время спонтанной поглощенности⁴⁰ финального контакта, однако, нет необходимости в такой мотивации, ибо других возможностей нет; нельзя выбрать иначе. Чувство поглощенности «забывает о себе»; оно полностью сосредоточено на своем объекте; и поскольку этот объект заполняет все поле — все остальное переживается как относящееся к интересу объекта, — объект становится «Ты», тем, к чему обращаются. «Я» полностью растворяется в своем внимательном чувстве: мы говорим о том, чтобы быть «всеми ушами, всеми глазами», например, слушая великую музыку, человек «забывает себя и становится всеми ушами»; и любое возможное «Оно» становится просто интересом «Ты». Давайте использовать слово «забота» для этого вида бескорыстного чувства. По сравнению с аппетитами или эмоциями, заботы обладают определенным статичным или финальным качеством, ибо они не являются мотивациями. На светлой стороне такие состояния, как сострадание, любовь⁴¹ , радость, спокойствие, эстетическое восприятие, прозрение и т. д., скорее состояния, чем движения чувства. (Триумф или победа — интересные примеры, потому что «Ты» в этих случаях, вероятно, является просто Ego-идеалом.) На более темной стороне — отчаяние, скорбь и т. д., и теперь мы видим, насколько они ужасны, ибо если нет ни Ego, ни Ты, чувство становится как бездна.

В общем, на протяжении всей этой книги мы предполагали, что каждая реальность значима: она реальна как объект аппетита, эмоции или заботы. Так и древние, и средневековые мыслители считали, что «бытие» и «благо» взаимозаменяемы (но см. ниже, раздел 3). Это, конечно, противоречит современному позитивизму, чья реальность нейтральна, а также аналитической концепции «катексиса», согласно которой возбуждение прикрепляется к объекту — концепция, которая кажется правдоподобной из-за необычных зарядов энергии в фетишах, объектах отсылки и т. д. Наша точка зрения состоит в том, что объект-без-заботы и возбуждение-без-объекта — это абстракции от значимой фигуры контакта, которая в конце концов и потенциально с самого начала является первичным спонтанным осознанием реальности. Абстракции кажутся первичными в опыте, если судить с фона неосознаваемой сознательности и смутной боли, как мы обсудим в следующей главе.

3: Пример сексуального прикосновения и т.д.

Любовь стремится к близости, то есть к самому тесному контакту, при котором другой остаётся невредимым. Контакт в любви проявляется через взгляд, речь, присутствие и т. д. Но архетипическим моментом контакта является сексуальное объятие. Здесь физическая близость наглядно показывает уменьшение значимости фона. Фона почти нет, потому что для него просто не остаётся места: живая фигура заполняет всё пространство, стремясь вовсе обойтись без фона, и каждая её часть вызывает возбуждение. Фигура — это не «объект» для «субъекта», потому что осознание сосредоточено в прикосновении. «Далёкие» чувства превращаются в осязание (касающееся и ощущаемое), поскольку лицо заполняет поле зрения, а тихие звуки — слух. Это не момент для абстракций или воспоминаний о других временах и местах — альтернатив не существует. Речь становится, так сказать, предсловесной, важны в ней не столько слова, сколько тон и примитивная конкретность выражений. «Близкие» чувства — вкус, запах и осязание — составляют большую часть фигуры. Возбуждение и близость контакта ощущаются как одно и то же: большее возбуждение — это просто более тесное прикосновение. А движение в итоге становится спонтанным.

Исчезновение телесного фона ещё более удивительно. Ближе к кульминации фигура состоит из двух тел, из ощущения прикосновения и того, что к тебе прикасаются. Но эти «тела» теперь представляют собой лишь систему точек соприкосновения на границе; ощущение физиологических органов исчезает. Физический дискомфорт становится неосознаваемым. Парадоксально, но собственное тело становится частью Ты, а затем и всей фигуры, как будто граница отделяется и оказывается напротив.

Этот архетипический контакт также показывает креативность Self. В высшей точке осознания опыт является новым, уникальным и оригинальным. Но когда при оргазме граница «разрывается» и Self уменьшается, возникает чувство консервативного инстинктивного удовлетворения собственного привычного тела.

Мы также видим, что контакт спонтанно преходящ. Self работает на его завершение, но не на его продолжение. Когда процесс формирования фигуры завершён, опыт становится самодостаточным, а фон исчезает, становится сразу очевидно, что контактная ситуация в целом — всего лишь один момент взаимодействия поля организм/среда.

Те же характеристики финального контакта очевидны в еде — контакте через разрушение и включение. То, что пробуется на вкус и пережёвывается, живое и уникальное; но спонтанно проглатывается, фигура исчезает, а ассимиляция проходит незаметно.

Снова, во время интенсивного переживания произведения искусства оно ощущается не только как неизбежное в своём действии, но и, странным образом, как единственно возможное произведение или, по крайней мере, высшего рода, а его переживание — бесценным; то есть фон, на основе которого мы делаем сравнительные суждения, исчезает.

(Мы выбрали примеры контакта и окончательного контакта главным образом из сферы аппетитов. Однако многое из этого, хотя и не в точности, относится и к такому контакту, как уничтожение (пер: аннигиляция). Фигура в уничтожении — это отсутствие изгнанного объекта на фоне; в своём пределе, следовательно, остаётся не объект возбуждения, а только тяжёлое дыхание от усилия и холодное ощущение себя, сталкивающегося с более неинтересной ситуацией — если только при этом не возникает чувство триумфа: с прославлением эго-идеала. В холодном уничтожении, разумеется, нет никакого последующего роста.)

Тем не менее, по крайней мере психологически, уничтожение — это позитивное поведение и чувство, и поэтому приходится не соглашаться с древними и средневековыми мыслителями в упомянутой выше формулировке, что реальность — это «благо» (желанное), а зло — отрицание реальности; ибо отсутствие изгнанного психологически является реальностью; оно устраняет страх. Мы предпочитаем говорить: «реальность волнующа или значима».

4: Пост-контакт

Последствием контакта (кроме аннигиляции) является завершенный рост. Этот процесс не осознается, и его детали относятся к физиологии —- в той мере, в какой они вообще понятны.

В зависимости от типа новизны, которая была учтена и преобразована, рост получает разные названия: увеличение размера, восстановление, размножение, омоложение, воссоздание, ассимиляция, обучение, память, привычка, подражание, идентификация. Все это результаты творческой адаптации. Основополагающая идея, лежащая в их основе, — это определенное объединение или созданная идентичность во взаимодействии организма и среды; и это было работой Self. Еда, где «непохожее» становится «похожим», буквально ассимилируется, «становится подобным». Обучение, когда оно переварено, а не проглочено целиком, тоже считается ассимилированным; тогда оно может использоваться не иначе, чем собственная мускулатура. Что касается восприятий, философское употребление было обратным: это зрение становится тем же, что и видимый цвет. Привычки «перенимаются» из нашего поведения в обществе, мы подражали другим или идентифицировались с ними, формируя свои Personality по их модели. Но нас не должен обманывать кажущийся языковой разворот, ибо в каждом случае есть разрушенное, отвергнутое, измененное с одной стороны, и выход-к и формирование-через с другой. Там, где контакт происходит через включение, а нерелевантная часть практически игнорируется, мы говорим об ассимиляции; однако, конечно, химические элементы сохраняются, отходы выделяются и продолжают существовать и т. д. Там, где контакт осуществляется через близость или прикосновение, а нерелевантная (отвергнутая) часть остается потенциально интересной, как в восприятии и любви, мы говорим о становлении другим или идентификации-с. Последствие оргазма — это размножение и омоложение через системное снятие напряжения. (Райх считает, что здесь также присутствует некоторое биофизическое питание.)).

Именно при рассмотрении последствий контакта, ассимиляций и идентификаций, можно наиболее полно оценить важность среднего режима спонтанности. Ведь если бы «я» было просто активным, оно не могло бы стать и тем другим, оно бы просто проецировалось; если бы оно было просто пассивным, оно не могло бы расти, оно бы страдало от интроекции.

5: Переход от психологического к физиологическому

Психологически переход от осознанного контакта к неосознанной ассимиляции имеет глубокую патетику. Потому что фигура контакта наполняла мир, была возбуждением, всем возбуждением, которое существовало; но после этого она оказывается лишь небольшим изменением в поле. Это фаустовская патетика, когда кто-то говорит: «Остановись! Ты так прекрасен!» — но совершить это высказывание означало бы просто подавить оргазм, глотание или обучение. Но самосознание спонтанно продолжает и уничтожает себя.

(Именно в этой точке, как показал Ранк, вступает в действие базовый невротический механизм художника. Ибо художник настаивает на увековечивании, «бессмертии» себя, и поэтому он проецирует часть себя в материальный долговечный носитель произведения. Но в этом поведении он лишается возможности финального завершения и никогда не бывает счастлив. Он должен повторять: не то же самое произведение, но процесс создания художественного произведения. Именно это прерывание и сопутствующая ему тревога, а не «вина» за смелость, являются источником того, что Ранк называет «вина творчества»).

Интерпретация достигнутого кульминационного момента — это, прежде всего, фигура мазохизма: это удерживание максимального возбуждения и желание освободиться от боли через принуждение, принуждение, потому что самосознание боится «умереть», как если бы самосознание было чем-то, кроме как этим временным контактом. Тогда высота любви начинает восприниматься как приглашение к смерти. Любовь-смерть восхваляется, как если бы это была лучшая любовь. Но на самом деле любовь-смерть органически продолжает жить; возбуждение исчезает; они пытаются вернуть тот прекрасный момент и неизбежно терпят неудачу, потому что теперь возможный прекрасный момент совершенно другой.

Но хотя прирост физиологического роста невелик, он абсолютно надежен; мы можем использовать его вечно. Нельзя обмануться творческой адаптацией. (Так, удовольствие, чувство контакта, всегда, в какой бы форме и при каких бы условиях оно ни проявлялось, является положительным свидетельством жизненности и роста. В этике оно не единственный критерий — нет единственного критерия, — но его наличие всегда позитивное свидетельство в пользу поведения, а его отсутствие всегда вызывает вопрос.) Что касается восприятия, надежность творческой идентификации общепризнанна: само ощущение — это неопровержимое свидетельство, хотя интерпретация может быть ошибочной. То же самое относится к обучению, любви и другим социальным идентификациям. Но это не ценится; напротив, любовь, которую мы когда-то испытывали, позже часто считается отвратительной, мнения, которых мы придерживались, кажутся абсурдными, музыка, на которую мы реагировали в юности, отмахивается как сентиментальная, привязанности местного патриотизма вызывают отвращение. Как говорил Моррис Коэн: «Если влюбленность слепа, то разлюбленность вызывает головокружение». Но такие реакции — это неспособность принять нынешнюю актуальность наших достигнутых прошлых, как будто мы даны себе в настоящем как что-то иное, кроме того, чем мы стали и чем продолжим быть. Очевидно, в таких случаях контакт никогда не был завершен, ситуация не была закончена; какая-то подавляющая сила была интроецирована, как часть опыта и теперь является частью концепции Ego, по которой мы себя измеряем. И теперь, когда наше прошлое достижение, каким бы оно ни было, неизбежно отличается от нашей нынешней цели, вместо того чтобы использовать его как часть нашего текущего оснащения или отмахнуться от него как от неуместного, мы тратим энергию на то, чтобы отгородиться от него, стыдиться его, нападать на него (ибо это все еще незавершенная ситуация).

6: Формирование Personality: Лояльность

Последствием творческого социального контакта является формирование Personality: групповые идентификации и жизнеспособные риторические и моральные установки. Self, кажется, становится частью Ты, в которое оно выросло. (Когда творчество было прервано и подавляющая сила была интроецирована, Personality кажется подражающей своим товарищам, имитирующей речь и установки, действительно чуждые и неподходящие ей; и это действительно так).

Групповая идентификация, которая удовлетворяет потребности и раскрывает способности, становясь источником силы для дальнейших действий, — это привычка к лояльности, то, что Сантайана⁴² называл принятием «источников нашего бытия». Например, рассмотрим лояльность к языку. Каждый язык адекватно удовлетворяет элементарные социальные потребности, если его изучение проходит в благоприятных условиях. Если это великий язык, как английский, то его гений и литература глубоко формируют личность; писатель ощущает свою лояльность в удовольствии писать на английском. Итальянский крестьянин-иммигрант, преданный своему детству, часто отказывается учить английский, даже если его незнание мешает ему в настоящей жизни: он был слишком быстро и полностью вырван из привычной среды, и слишком многие старые ситуации остались незавершёнными. С другой стороны, немецкий беженец от Гитлера выучивает английский за несколько недель и полностью забывает немецкий: ему нужно стереть прошлое и как можно скорее создать новую жизнь, чтобы заполнить пустоту.

В терапии так называемые «регрессии» — это осознанные привязанности, и бессмысленно отрицать или принижать то, что пациент действительно ощущал как свое. Задача состоит в том, чтобы выявить неосознаваемые незавершенные ситуации, которые отнимают энергию у возможностей настоящего. Классический пример — невозможность «изменить» гомосексуалов, которые однажды испытали значительное сексуальное удовлетворение, особенно учитывая, что они творчески преодолели множество социальных препятствий, чтобы этого достичь. Метод явно не должен заключаться в атаке гомосексуальной адаптации, так как она является результатом интегрирующей силы Self, доказанным пережитым контактом и идентификацией. Метод должен заключаться в выявлении того, что личность неосознанно отчуждает, в данном случае — интерес к другому полу, к половине человечества. То есть бессмысленно говорить: «Почему ты ведешь себя как 11-летний?» но разумно спросить: «Что отвратительного, аморального, опасного в поведении как у 12-летнего?» Все, что действует, тем самым в определенной мере было ассимилировано.

7: Формирование Personality: Нравственность

Как последствия контакта, моральные оценки, суждения о правильном поведении сочетают два вида ассимиляции. (a) С одной стороны, это просто технические навыки, которые человек освоил, предположения о том, что ведет к успеху. Как таковые, они гибки, подлежат модификации в изменяющихся обстоятельствах. Каждая текущая проблема решается по своим заслугам. Кристаллизованная осторожность человека — часть основы, из которой он подходит к проблеме. (b) С другой стороны, это групповые лояльности, о которых мы говорили: человек действует определенным образом, потому что это социальное ожидание, включая ожидания от его сформированной Personality. Техника человека в конкретном текущем случае модифицируется его неизменным выбором оставаться членом группы, использовать технику группы. Обычно техника группы менее гибка, чем индивидуальная, и между этими основаниями действия вероятно возникновение определенного конфликта. Если этот конфликт становится слишком заметным слишком часто, приходится решать, что группа иррациональна — привязана к прошлому, — и тогда либо изменить технику группы, либо отказаться от своей лояльности. Отказываясь от лояльности, приходится искать новую лояльность, ибо социальность какого-либо рода всегда часть потребностей человека. Именно в самом конфликте человек находит своих новых союзников.

Пока что теоретических трудностей нет. Но, к сожалению, в дискуссиях о морали эти две конфликтующие основы — благоразумие и лояльность — путаются с двумя совершенно другими видами оценки, ни один из которых не является ассимиляцией. (c) Один из них — это новые открытия и изобретения, происходящие в процессе создания чего-либо. Человек обнаруживает, что старый способ — будь то разумный или традиционный — вовсе не служит творческой функции, а, напротив, необходимо поступать именно так. Такая оценка связана с озабоченностью и непреодолимой необходимостью; она выходит за рамки того, чего человек «желает» в соответствии со своей сформированной Personality. Это возникающая фигура, и в момент ее появления необходимо рискнуть показаться абсурдным или остаться в одиночестве. Впоследствии новая фигура снова станет техникой и либо приведет к самореализации через лояльность к новой группе, либо сама сформирует группу и завоюет ее поддержку. Но в момент переживания выбор требует смелости, является революционным, пророческим. И частично то, что запутывает моральные вопросы, которые могли бы быть просто вопросами согласования индивидуальных и социальных техник, — это привнесенная в них ностальгия по пророческому и абсолютному, особенно со стороны людей, подавляющих свою творческую активность. Моральный выбор, который давно усвоен и стал основой обычного поведения, обсуждается так, будто он только что был изобретен Иезекиилем⁴³.

Но (d) главная причина путаницы — это обычная мораль самопреодоления: поведение считается «хорошим» из-за какой-то интроецированной власти, или оно осуждается как «плохое», потому что человек атакует в себе же импульс к подобному поведению. С тех пор как Ницше подверг её анализу, эту мораль справедливо рассматривают как основанную на озлобленности; её последствия в основном уничтожающие и негативные. Никто не замечает, что человек, который был «хорошим», который полвека не попадал в тюрьму, удостаивается похвалы и медалей от своих сограждан за добродетель, прозорливость и умение жить, приведшее к замечательным достижениям; ведь чуждые, интроецированные стандарты творчески бесполезны. Но в осуждении «плохих» есть мстительная горячность, сила и наказание. На самом деле слабая, самопреодолевающая личность проживает большую часть своей реальности через проекцию козлов отпущения, что позволяет ей направить хоть какую-то агрессию вовне и хоть что-то почувствовать.

В процессе создания чего-либо возникают осмысленные суждения о добре и зле — о том, что способствует достижению цели, и о том, что должно быть устранено из поля. Но в последующем осмыслении отверженное, «злое», оказывается архаичным, потому что в новом начинании отвергнутые вещи снова могут стать возможностями. Однако при самопреодолении именно «плохое», исключённое, сохраняется, потому что жизненные влечения к нему снова и снова возвращаются, и агрессию против него приходится направлять постоянно.

8: Формирование Personality: Риторические установки

Другой вид обучения, формирующий Personality, — это риторическая установка, способ манипулирования межличностными отношениями, который можно наблюдать, сосредоточившись на своем голосе, синтаксисе и манерах. (См. главу 7.) Такие установки включают жалобы, запугивание, беспомощность, уклончивость или прямоту, взаимность, справедливость и т. д. Это все техники манипуляции, быстро усваиваемые детьми, у которых есть ограниченная и конкретная аудитория для воздействия, и которые скоро выясняют, какие средства работают, а какие нет. Протокол и этикет обществ схожи. И когда эти установки рассматриваются как ассимиляции (как с лояльностями или моралью), единственный вопрос — полезны ли они для текущей проблемы, или их нужно модифицировать или отбросить. Если люди сильно осуждают определенные установки, например уклончивость, это потому, что они склонны поддаваться манипуляциям ими вопреки себе; для других людей эти установки просто неэффективны и утомительны (хотя, конечно, быть скучным — тоже мощная техника наказания и отвлечения).

Когда риторическая техника неэффективна — например, когда терапевт отказывается поддаваться скучному голосу пациента или крокодиловым слезам, — она может быть просто отброшена; так мы видим, как дети часто смеются над своим обманом и пробуют что-то другое. В таких случаях техника — это хорошая ассимиляция. Однако в других случаях осознание своей техники вызывает сильные чувства или тревогу. Сильные чувства возникают, когда «техника» вовсе не техника, а прямое, но несовершенное выражение (так называемая «сублимация») важной незавершенной потребности: человек выбирает запугивание, потому что ему нужно победить, и теперь он снова фрустрирован и зол; человек выбирает беспомощность, потому что он беспомощен, и теперь снова брошен; или он скучен, потому что хочет остаться один.

Но тревога возникает, когда голос, который слышен, оказывается не своим собственным голосом, а голосом других говорящих, которых человек интроецировал: это мать или отец жалуются, кричат или проявляют справедливость. Это снова, как в случае ложной лояльности или обиженной морали, ситуация самопобеждения; и человек тревожится, потому что в настоящий момент он снова подавляет свою истинную идентичность, аппетит и голос.

9: Заключение

В идеальных обстоятельствах у Self не так много Personality. Это мудрец Дао, который «подобен воде», принимая форму сосуда. Прирост роста и обучения после хорошего контакта несомненен, но он невелик. Self нашло и создало свою реальность, но, распознавая то, что оно ассимилировало, оно снова видит это как часть обширного поля. В пылу творческого контакта человек говорит: «Это вот это, а не то», а теперь: «Это только это, давай откроем разум к тому». То есть пульсация контакта и его последствий — это чередование философских чувств, что человек ухватил сущностное благо, но в конце концов, как сказал епископ Батлер⁴⁴, «Всё есть то, что оно есть, и не другое», включая самого себя. Является ли такой процесс «значимым» или «стоящим», или что он означает, — это не психологический вопрос.

Там, где у Self много Personality, мы видели, это происходит либо потому, что оно несет с собой множество незавершенных ситуаций, повторяющихся негибких установок, пагубных лояльностей; либо оно вовсе отреклось от себя и ощущает себя в установках по отношению к себе, которые оно интроецировало.

Наконец, давайте вернемся к соотношению психологического и физиологического. Ассимиляция, переваренное обучение, техника, групповые идентификации составляют правильные привычки в том смысле, что «привычка — это вторая натура». Они, кажется, становятся частью неконкретной физиологической саморегуляции. В отношении ассимилированного питания никто не стал бы ставить под сомнение это. В отношении очевидных моторных привычек «органическая» природа обучения почти так же очевидна. Например, умение ходить считается первой натурой, а не привычкой; тем не менее плавание, катание на коньках, езда на велосипеде кажутся почти органическими и не могут быть забыты. Поймать мяч, снова, кажется почти таким же. Говорить — это органично; говорить на родном языке едва ли менее органично; читать и писать — тоже едва ли менее органично. Следовательно, разумно было бы определить физиологическое как консервативное, неосознаваемое саморегулирование, будь то врожденное или усвоенное. Психологическое — это изменчивый, переходный контакт с новизной. Физиологическое «первая натура», включая неосознаваемое невротическое вмешательство в «первую натуру», периодически обращается к контакту, нуждается в новизне. Физиологическое «вторая натура» контактируется апериодически — например, доступная память используется в результате внешней стимуляции.

Это организм, а не Self, который растет. Давайте спекулятивно опишем рост следующим образом: (1) После контакта происходит поток энергии, который добавляет к энергии организма новые элементы, ассимилированные из окружающей среды. (2) Граница контакта, которая была «нарушена», теперь восстанавливается, включая новую энергию и «орган второй натуры». (3) То, что было ассимилировано, теперь становится частью физиологической саморегуляции. (4) Граница контакта теперь «вне» ассимилированного обучения, привычки, условного рефлекса и т. д. — например, то, что похоже на то, чему человек научился, не касается его, оно не вызывает проблем.

.

1. 40. Смысл здесь не в спонтанности, ибо все чувства спонтанны, это акты Self (см. 10,4); но в мотивациях присутствует ощущение развития самого себя. Так, в «очаровании» человек спонтанно притягивается вопреки себе, но в «поглощенности» он полностью «в» объекте.
2. 41. Сострадание, забота врача, кажется именно мотивационным и продолжающимся. Но это не мотив. Сострадание — это любовное признание-дефекта-как-потенциально-совершенного, и продолжающееся движение — это заполнение потенциальности объекта. Сама забота окончательна и неизменна. (Аналитически это интерпретируется как отказ смириться с собственной потерей, например, кастрацией. Так у Jekels.) В практике сострадания движется не какой-то интерес «Я», а интеграция «Ты».
3. 42. Пер: Сантайана — это, скорее всего, Джордж Сантаяна (George Santayana, 1863–1952), испанско-американский философ, писатель и поэт. Он известен своими работами по философии, эстетике и культуре, а также концепцией «жизненного разума» (life of reason). Сантаяна писал о лояльности, традициях и роли культуры в формировании личности.
4. 43. Иезекииль (Ezekiel) — это один из библейских пророков, автор Книги Иезекииля в Ветхом Завете. Он известен своими видениями, предупреждениями о грядущих бедствиях и призывами к духовному обновлению.В данном контексте упоминание Иезекииля используется иронично. Авторы говорят, что моральные вопросы, которые уже давно усвоены обществом и стали рутинными, обсуждаются так, будто это нечто новое и революционное, словно пророк только что провозгласил их как божественное откровение. То есть люди, которые подавляют свою творческую способность, часто преувеличивают важность и значимость моральных вопросов, обращаясь к ним с ненужным пафосом, как если бы они открывали истину заново.
5. 44. Пер:Бишоп Джозия Батлер (Joseph Butler) был английским теологом и философом XVIII века, известным своими работами в области этики и религиозной философии. Он родился в 1692 году и стал епископом в Церкви Англии. Наиболее известен своей книгой "Analogy of Religion" (1736), в которой он защищал рациональность христианской веры и использовал аналогии между природой и религией для доказательства существования Бога. Батлер также писал о морали и природе человеческого разума.Его утверждение, что "Everything is what it is and not another thing" (все есть то, что есть, и не что-то другое), в контексте философии Батлера, может подразумевать признание реальности такой, какая она есть, и принятие ее в ее непосредственной форме.