IX. Конфликт и подавление себя

1: Конфликт и творческая незаинтересованность

Теперь мы должны сказать кое-что о финалах агрессии: победе (или поражении), завоевании и доминировании. Ведь в неврозах центральное место занимает потребность в победе; и, учитывая эту потребность, есть легкодоступная жертва — Self. Невроз можно рассматривать, как подавление себя (пер: Self-conquest — насильственное умиротворение конфликта по отношению к самому себе).

Но невротическая потребность в победе это не потребность в объекте борьбы, проявление агрессии в открытом конфликте; это потребность в победе, в победителе, как таковом. Смысл ее в том, что человек уже, что немаловажно, проиграл и был унижен, но не смирился с потерей, а снова и снова пытается сохранить лицо мелкими победами. Таким образом, все межличностные отношения, да и вообще любой опыт, превращаются в маленькую битву с возможностью победить и доказать свое превосходство.

Важный конфликт, борьба за объект, который изменит ситуацию, рискнуть собой в инициативе, которая может изменить статус-кво, этого как раз и следует избегать. Маленькие символические конфликты и большие ложные, а потому бесконечные конфликты, такие как «разум против тела», «любовь против агрессии», «удовольствие против реальности» это средства избежать захватывающих конфликтов, которые могли бы иметь решение. Вместо этого люди цепляются за безопасность, которая здесь рассматривается, как фиксация фона, лежащей в основе органической потребности и прошлой привычки; фон должен оставаться фоном.

Противоположностью потребности в победе является «творческая незаинтересованность». Позже мы попытаемся описать это своеобразное отношение спонтанной Self (глава X). Принимая свою заботу и объект и осуществляя агрессию, творчески беспристрастный человек возбуждается конфликтом и растет с его помощью, выигрывая или проигрывая; он не привязан к тому, что может быть потеряно, поскольку знает, что меняется, и уже отождествляет себя с тем, кем он станет. С этим отношением связана эмоция, противоположная чувству безопасности, а именно вера: поглощенный реальной деятельностью, он не защищает, а черпает из него энергию, он верит, что она окажется достаточной.

2: Критика теории «снятия внутреннего конфликта»: Значение понятия «внутренний»

Психоанализ классически посвятил себя раскрытию «внутренних конфликтов» и их «устранению». Грубо говоря, это прекрасная концепция (как и другая концепция: «перевоспитание эмоций»), но теперь настало время рассмотреть ее более тщательно.

«Внутренний» здесь предположительно означает либо внутри кожи организма, либо внутри психики, либо в бессознательном; примерами могут служить конфликты между сексуальным напряжением и болью, или между инстинктом и совестью, или между интроецированными отцом и матерью. Противоположными им и невротическими, предположительно, являются сознательные конфликты с окружающей средой и другими людьми. Но в таком виде различие между «внутренними конфликтами» и другими конфликтами не имеет смысла, поскольку очевидно, что существуют не «внутренние» конфликты, которые вполне могут считаться невротическими. Например, в той мере, в какой ребенок еще не вырос из поля «ребенок/родитель» — он еще сосет, учится говорить, экономически зависим и т. д., бессмысленно говорить о невротических нарушениях (неосознаваемое голодание, враждебность, лишение контакта), как о находящихся внутри кожи или психики любого индивида. Эти нарушения находятся в поле; правда, они проистекают из «внутренних конфликтов» родителей и позже приведут к интроецированным конфликтам у ребенка, когда он станет самостоятельным; но их суть в нарушенном чувственном отношении несводима к частям. Поэтому ребенка и родителей нужно лечить вместе. Или, опять же, распад сообщества в политических обществах не сводится к неврозам индивидов, которые действительно стали «индивидами» из-за распада сообщества; не сводится он и к плохим институтам, поскольку они поддерживаются гражданами; это болезнь поля, и только своего рода групповая терапия может помочь. Как мы уже часто говорили, разграничение «внутриличностного» и «межличностного» является неудачным, поскольку вся индивидуальная личность и все организованное общество развиваются из функций согласованности, которые необходимы как человеку, так и обществу (любовь, обучение, коммуникация, идентификация и т. д.); и действительно, противоположные функции разделения также необходимы для обоих: отвержение, ненависть, отчуждение и т. д. Понятие контакта/границы более фундаментально, чем intra или inter, или чем внутреннее и внешнее. И далее, опять же, существуют нарушения, которые можно назвать невротическими, возникающие в поле организм/природа-среда, например, магические ритуалы примитивов, которые развиваются, вполне без личного невроза, из голода и страха грозы; или наша современная болезнь «овладения» природой, а не симбиотической жизни, поскольку, помимо личных и социальных неврозов (которые, конечно, здесь работают сверхурочно), существует нарушение взаимодействия огромного количества материалов и нехватка, вызванная неосознанным злоупотреблением. Примитив говорит: «Земля голодает, поэтому мы голодаем»; а мы говорим: «Мы голодаем, поэтому давайте вырвем у земли еще что-нибудь»: симбиотически обе позиции это дурной сон.

Классическое выражение «внутренний конфликт» содержит, однако, очень важную истину, представленную в перевернутом виде. Дело в том, что внутренние конфликты — те, что находятся внутри кожи, внутри психики (противоположные напряжения и системы сдержек и противовесов физиологического устройства, игра, сны, искусство и т.д.) — в большинстве своем надежны и не являются невротическими; им можно доверять как саморегулирующимся. Они доказали свою надежность на протяжении тысяч лет и мало изменились. Внутренние конфликты в этом смысле не являются предметом психотерапии; если они не осознаются, их можно оставить неосознанными. Напротив, именно вмешательство извне, со стороны социальных сил, нарушает спонтанную внутреннюю систему и требует психотерапии. Эти силы являются новыми и часто непродуманными. Значительная часть психотерапии заключается в том, чтобы освободить внутреннюю систему от влияния этих внешних сил, которые нарушают самоорганизацию организма. Точно так же это процесс освобождения от более далеких ненадежных экономических и политических сил, таких как конкуренция, деньги, престиж, власть, которые вмешиваются в основную личную систему любви, горя, гнева, сообщества, родительства, зависимости и независимости.

3: Значение слова «конфликт»

Очевидно, что в классической формуле «конфликты это не противостоящие друг другу внутренние напряжения, сдержки и противовесы, мудрость тела; они подразумеваются как плохие конфликты, а значит, внутренние конфликты должны быть растворены. Почему это необходимо?

Плохость конфликтов, по-видимому, означает одно или все из следующих положений: (1) Все конфликты плохи, потому что они тратят энергию и причиняют страдания. (2) Все конфликты возбуждают агрессию и разрушение, что плохо. (3) Некоторые конфликты плохи, потому что один из участников нездоров или антисоциален, и вместо того, чтобы позволить ему конфликтовать, его следует устранить или сублимировать, например, прегенитальная сексуальность или различные виды агрессии. (4) Ошибочные конфликты это плохо, а содержание бессознательного в большинстве случаев архаично и ошибочно (вытеснено).

Однако точка зрения, которую мы здесь развиваем (она в значительной степени, но не в основном, является предложением по улучшению использования языка), заключается в том, что, по сути, ни один конфликт не должен быть растворен в психотерапии. Особенно «внутренние» конфликты, что обладают сильной энергией и беспокойством и являются средством роста; задача психотерапии состоит в том, чтобы сделать их осознанными, чтобы они могли питаться новым материалом окружающей среды и прийти к кризису. Наименее желательные конфликты это осознаваемые мелкие схватки и бесконечные клинчи, основанные на семантических ошибках, о которых мы говорили в начале этой главы; мы интерпретируем их не для того, чтобы избежать конфликта, а именно для того, чтобы вызвать важные конфликты, для которых они являются знаками.

Давайте рассмотрим сам конфликт, осознанный и сопровождаемый страданием. Представление о том, что конфликт, будь то социальный, межличностный или внутрипсихический, расточительно расходует энергию, правдоподобно, но поверхностно. Его правдоподобие основано на предположении, что работа, которую необходимо выполнить, может быть получена напрямую; тогда для участника, которому предстоит выполнить работу, будет расточительно отбиваться от соперника или преодолевать его трение; и, возможно, оба участника могут гармонично включиться в работу. Но это поверхностный подход, поскольку он предполагает, что человек заранее знает, какую работу ему предстоит выполнить, где и как будет расходоваться энергия . Предполагается, что мы знаем и часть пациента знает к какому благу нужно стремиться; в этом случае оппозиция обманчива или извращена. Но там, где конфликт вызывает глубокую озабоченность, как раз и проверяется, что делать, что принадлежит самому себе, а не стереотипной норме. Более того, в конфликте впервые обнаруживается истинная работа, которую нужно делать, возможно, даже истинное призвание; до сих пор оно никому не было известно и, конечно, не было адекватно выражено в спорящих претензиях. Конфликт это сотрудничество, выходящее за рамки задуманного, к новой фигуре.

Безусловно, это справедливо для любого творческого сотрудничества между людьми. Наибольшая эффективность достигается не путем установления априорной гармонии между их интересами или компромисса между их индивидуальными интересами ради заранее продуманной цели. Скорее (пока они остаются в контакте и искренне стремятся к наилучшему творческому достижению), чем резче они расходятся и расходятся, тем больше вероятность того, что коллективно они создадут идею лучше, чем у каждого из них по отдельности. Так и в играх — именно соревнование заставляет игроков превзойти самих себя. (Проблема невротической соревновательности заключается не в соревновании, а в том, что соперник не заинтересован в игре). Так и в творческом акте одного человека, например, в художественном или теоретическом произведении, именно борьба разрозненных, непримиримых элементов внезапно приводит к творческому решению. Поэт не отвергает образ, который упрямо, но «случайно» появляется и портит его замысел; он уважает нарушителя и вдруг обнаруживает, в чем состоит «его» замысел, он открывает и создает себя. Так и ученый ищет опровергающие доказательства.

Вопрос заключается в том, не должно ли то же самое относиться и к внутрипсихическому эмоциональному конфликту? В обычных, не заблокированных ситуациях проблем нет: благодаря организмической саморегуляции доминирование инстинктов устанавливается гибко, например, сильная жажда подавляет другие влечения, пока не будет удовлетворена. Более долгосрочные упорядочивания возникают так же гибко: через конфликт кусание-жевание-питье устанавливаются над сосанием, а гениталии становятся конечной целью в сексуальности: генитальный оргазм становится завершением сексуального возбуждения. В развитии этих порядков были конфликтующие напряжения, но конфликты разрешались сами собой — с нарушением привычек, разрушением, ассимиляцией и новой конфигурацией. Теперь предположим, что ситуация была заблокированной: например, предположим, что первичность гениталий не была прочно установлена из-за незавершенных оральных ситуаций, генитальных страхов, так называемых «регрессий» и тому подобного. И предположим, что все участники конфликта выведены на открытое поле, в открытый контакт и открытый конфликт, в отношении выбора объектов, социального поведения, моральной вины с одной стороны и утверждения удовольствия с другой. Разве этот конфликт и связанные с ним страдания и трудности не должны стать средством достижения само-творческого решения? Такой конфликт тяжел, потому что многое нужно разрушить; но следует ли подавлять эту разрушительность? Если решение — нормальная первичность — предопределено и продвигается терапевтом (так же, как оно долго и умело предопределялось социальным «я» пациента), можно избежать многих страданий и опасностей; но тогда это решение будет настолько же чуждым, насколько и менее энергичным. Иными словами, неразумно сглаживать конфликт или подавлять, интерпретировать и устранять сильные противоборствующие элементы, потому что это помешает их полноценному разрушению и усвоению, а значит, обречет пациента на слабую и никогда не полностью саморегулирующуюся систему.

Прежде всего, мы должны помнить, что там, где участниками конфликта являются естественные влечения — агрессия, особые таланты, сексуальные практики, которые действительно доставляют удовольствие, и т. д., — их нельзя уменьшить, а можно лишь сознательно подавить, запугать или заставить стыдиться их проявлений. Когда все участники конфликта находятся в сознании и в контакте, человек может сам принимать свои трудные решения; он больше не пациент. Надежда в том, что в таком случае сложное влечение спонтанно найдет свою меру в новой конфигурации благодаря творческой адаптации и восстановительной организмической саморегуляции.

4: Страдание

Давайте также подумаем о смысле страдания. Творческое решение, как мы уже говорили, не известно противоборствующим сторонам; оно возникает из конфликта. В конфликте участники, их привычки и интересы частично разрушаются, они проигрывают и страдают. Так, в социальном сотрудничестве партнеры ссорятся и уничтожают друг друга, они ненавидят конфликт. Создавая стихотворение, поэт раздражается от назойливого образа или от идеи, уходящей в сторону; у него болит голова, он цепляется за свой план, путается и потеет. Но, вовлеченные в конфликт, они не могут избежать боли, потому что подавить ее сейчас — значит получить не удовольствие, а неудовольствие, отупение, тревогу и ноющее сомнение. Кроме того, сам конфликт болезненно возбуждает. Как же, в конце концов, уменьшить боль?

В конце концов, они просто «уступают дорогу», если воспользоваться великой формулой Дао. Они освобождаются от своих предвзятых представлений о том, каким «должен» быть результат. И в эту «плодотворную пустоту», таким образом образовавшуюся, решение врывается потоком. То есть они вовлекаются в процесс, выдвигают свои интересы и навыки и позволяют им столкнуться, чтобы обострить конфликт, чтобы быть разрушенными и преобразованными в грядущую идею; и в конечном итоге они не цепляются за свои интересы как за «свои». В волнении творческого процесса они достигают творческой беспристрастности среди противоборствующих частей; и тогда, с безрассудной смелостью и радостной дикостью, каждый участник, скорее всего, проявит всю свою агрессию как за, так и против своей собственной части. Но теперь уже Self не подвергается разрушению, а впервые обретает понимание того, чем она является.

Вопрос снова заключается в том, применимо ли это же толкование использования и способов уменьшения боли и страдания к соматической и эмоциональной боли и страданию. Давайте немного поразмышляем о функции боли.

Боль это, прежде всего, сигнал; она привлекает внимание к непосредственной опасности, например, к угрозе для органа. Спонтанная реакция на нее — убраться с дороги или, в противном случае, уничтожить того, кто угрожает. Животные не зацикливаются на боли и страданиях; когда травма продолжается, а помочь ничем нельзя, животное оцепеневает от боли или даже теряет сознание. (Невротическая реакция на прикосновение к травмированной части, чтобы вызвать боль это стремление к ощущениям у десенсибилизированных; и это тоже, вероятно, полезный сигнал, хотя его трудно интерпретировать).

Какова же функция длительного страдания, столь распространённого среди людей? Мы рискнём предположить, что его цель — заставить нас обратить внимание на актуальную проблему, а затем отстраниться, полностью сосредоточиться на угрозе, а затем снова отстраниться, ослабить бесполезное сопротивление, позволить конфликту разгореться и разрушить то, что должно быть разрушено. Рассмотрим два простых примера: человек болен, пытается продолжать заниматься своими делами и страдает; осознав, что у него теперь совсем другие «дела», он уделяет внимание болезни, ложится и ждёт; страдание уменьшается, и он засыпает. Или же умирает любимый человек; возникает тяжёлый конфликт между интеллектуальным принятием утраты и воспоминаниями и желаниями. Обычный человек пытается отвлечься, но более осознанный человек следует этому сигналу и полностью погружается в своё страдание, вспоминает прошлое, видит, как его настоящее разрушено; он не может представить, что делать дальше, когда всё потеряло смысл. Горе, смятение и страдание продолжаются, потому что многое должно быть разрушено и поглощено, и всё это время нельзя отвлекаться на незначительные дела, подавляя конфликт. И наконец, когда процесс скорби завершён, человек меняется, он обретает творческое равнодушие, и сразу же новые интересы начинают преобладать.

Эмоциональное страдание это средство предотвращения изоляции проблемы, чтобы, прорабатывая конфликт, «я» могло расти в области существующего. Чем быстрее человек готов ослабить борьбу с разрушительным конфликтом, расслабиться перед болью и смятением, тем быстрее закончится страдание. (Такая интерпретация страдания скорби, как средства отпустить старое «я», чтобы измениться, объясняет, почему скорбь сопровождается саморазрушительным поведением, таким как царапание кожи, битье в грудь, вырывание волос).

Для врача, конечно, опасность эмоциональных конфликтов и страданий заключается в том, что их буйство может уничтожить пациента, разорвать его на части. Это действительно опасность. Но бороться с ней нужно не столько ослаблением конфликта, сколько укреплением Self и самосознания. Когда человек осознает, что это его собственный конфликт и что он сам себя разрывает на части, в ситуации появляется новый динамический фактор, а именно он сам. Тогда, по мере того как конфликт рассматривается и обостряется, человек быстрее достигает творческой беспристрастности и отождествляет себя с грядущим решением.

5: Подавление себя: Преждевременное умиротворение

Итак, мы говорим, что невроз не состоит в активном конфликте, внутреннем или внешнем, одного желания против другого, или социальных норм против животных потребностей, или личных потребностей (например, амбиций) против как социальных норм, так и животных потребностей. Все такие конфликты совместимы с интеграцией Self и, более того, являются средствами интеграции Self. Но невроз это преждевременное умиротворение конфликтов; это клинч, перемирие или оцепенение, чтобы избежать дальнейшего конфликта; и он вторично проявляется, как потребность в победе в мелких сражениях, как бы для того, чтобы снять лежащее в основе унижение. Короче говоря, это покорение себя. Здесь мы различаем две стадии удовлетворения: (1) удовлетворение от прекращения конфликта и (2) удовлетворение от завоевания.

Предположим, что вместо того, чтобы отождествлять себя с грядущим решением, «я» отчаивается в нем и не видит никаких перспектив, кроме продолжения страданий и сокрушительного поражения. В наших семьях и обществе так и происходит, потому что творческое решение часто невозможно. Взрослый, понимая ситуацию, может страдать дальше, но ребенок обязательно сдается. Давайте рассмотрим значение слова «смирение».

В момент крайнего конфликта и отчаяния организм отвечает затуханием, эффектно — обмороком, чаще — оцепенением, параличом или другим способом временного подавления. Но когда непосредственный кризис миновал, если обстоятельства больше не обещают выхода, дальнейшего конфликта удается избежать, Self больше не проявляет агрессии, а более сносная ситуация подавления стабилизируется; человек смиряется. Но при этом на рисунке остается пустое место, поскольку общий контекст потребности, возможности, трудности и т. д. остается прежним, но самоутверждение, которое занимало центральное место в конфликте, отсутствует. Это пустое место теперь заполняется идентификацией с другим человеком, а именно с тем, кто сделал конфликт невыносимым и заставил человека уйти в отставку. Обычно это человек, которого боятся и любят — конфликт уходит из-под контроля, как из страха, так и для того, чтобы не рисковать неодобрением, и теперь этот человек становится «самим собой». То есть, вместо того, чтобы в неизвестном решении конфликта перейти к новому «я», которым можно было бы стать, человек интроецирует это другое «я». Идентифицируясь с ним, человек придает ему силу своей собственной агрессии, которая теперь отвлечена от удовлетворения собственных потребностей. Эта агрессия теперь ретрофлексивно обращена против этих потребностей, отвлекая от них внимание, напрягая мышцы против их возбуждения, называя эти потребности глупыми или порочными, наказывая их и так далее. Согласно нормам интроецированной личности, человек отчуждается и агрессирует против конфликтующего «я». Это легко сделать, потому что более сыновняя и социальная часть себя, которая была одним из соперников, может вступить в союз с интроецированным авторитетом; полезные агрессивные и репрессивные установки находятся под рукой и легко усваиваются. Легко избежать искушения, если согласиться быть хорошим; легко считать стремление порочным и чуждым себе, если отождествиться с теми, кто считает его таковым.

Противоположностью возбуждения, возникающего в конфликте, является оцепенение смирения. Противоположностью «плодотворной пустоты», возникающей при достижении уровня беспристрастности (а эта пустота и есть творчество самого себя), является пустое пространство смирения, где прежде было «я».

И противоположностью идентификации с грядущим новым «я» является интроекция чужой личности. Таким образом, происходит преждевременное умиротворение. В дальнейшем, конечно, незавершенный конфликт остается незавершенным, но он проявляется, как потребность в победе в малых сражениях вместо готовности рассматривать сложное противостояние с определенным бескорыстием; и это цепляние за безопасность вместо веры.

Эмоциональный конфликт было трудно разрешить, потому что другой человек, например родитель, одновременно вызывал и любовь, и страх. Однако, когда конфликт — сложные потребности и запутанная борьба самого «я» — подавляется, родитель интроецируется, а агрессия обращается против самого себя, то теряется и сама любовь: ведь нет контакта с тем, за что цепляешься, и нет обновленной любви, возникающей через открытую агрессию.

6: Подавление себя: Удовлетворение от завоевания

Теперь давайте посмотрим на достигнутый мир. Мы должны различать позитивный и негативный мир. Когда конфликт разгорелся и пришел к творческому решению с изменением и ассимиляцией противоборствующих факторов, наступает облегчение страданий и завершенное волнение от нового созданного целого. Это позитивно. Нет чувства завоевания и нет объекта для господства, потому что жертвы исчезли, они уничтожены и ассимилированы. В позитивном мире, как это ни парадоксально, есть прилив победы без чувства завоевания; главное чувство это живость новых возможностей, поскольку существует новая конфигурация. Поэтому Победа изображается с крыльями, парящей в движении, обращенной вперед.

Существует позитивный мир даже в сокрушительном поражении, если человек дошел до своих пределов, исчерпал все ресурсы и не сдерживал максимум ярости. Ибо через истерику и работу горя потребность в невозможном уничтожается. Новое «я» мрачно, но целостно; то есть его оживление ограничено в новых условиях, но оно не отождествилось с победителем. Так, например, Пеги прекрасно описал, как в греческих трагедиях побежденные обладают большей силой, чем высокомерные победители.

Мир завоевания, однако, где жертва всё еще существует и должна быть подчинена, как мир — является отрицанием: страдания конфликта прекратились, но фигура осознания не наполнена новыми возможностями, поскольку ничего не было решено; победитель и жертва, их отношения продолжают заполнять новости. Победитель насторожен, жертва полна обиды. В социальных войнах мы видим, что такой отрицательный мир нестабилен; слишком много не завершенных ситуаций. Как же так, что в самозавоевании мир оказывается стабильным и завоевывающее «я» может десятилетиями продолжать доминировать над отчужденной частью себя? Ведь жизненная сила любого природного побуждения велика; оно может быть отчуждено, но не уничтожено. Следовало бы ожидать, что оно слишком сильно, чтобы долго оставаться подавленным страхом или потребностью в привязанности. Почему конфликт не возобновляется, как только ситуация изменяется в благоприятную сторону?

Дело в том, что теперь Self получает огромное позитивное удовлетворение от своей идентификации с сильным авторитетом. В целом Self потерпела поражение, поскольку ее конфликту не позволили созреть и стать чем-то новым, позитивным; но идентифицирующая Self теперь может сказать: «Я — победитель». Это сильное удовлетворение и есть высокомерие. Что это за элементы?

Во-первых, к облегчению от прекращения страданий, связанных с конфликтом, добавляется экспансивное облегчение от давления угрозы поражения, стыда, унижения; принимая на себя другую роль, высокомерие становится экспансивным, наглым, уверенным. Во-вторых, есть смущенное удовлетворение от злорадства, разновидность тщеславия; говоря фрейдистским языком, суперэго улыбается Ego. В-третьих, гордое «я» присваивает себе выдуманные достоинства власти: силу, права, мудрость, безвинность. И последнее, самое важное, и это отнюдь не иллюзия — высокомерное «я» теперь может проявлять свою агрессию и постоянно доказывать, что оно завоеватель, поскольку жертва всегда доступна для доминирования. Стабильность характера смирившегося человека проистекает не из того, что он сдался «раз и навсегда», а из того, что агрессия постоянно проявляется. К сожалению, главная жертва агрессии это вы сами, всегда доступные для избиения, подавления, сдавливания, укусов и так далее. Таким образом, кажущееся увеличение силы и агрессивности оказывается калечащей слабостью. (Поначалу часто может наблюдаться настоящий расцвет здоровья — человек приспособился; но расплата приходит позже). Энергия уходит на сдерживание чужеродного драйва. Если внутреннее напряжение становится слишком сильным, угроза снизу проецируется, и человек находит козлов отпущения: это другие люди, у которых есть или которым можно приписать собственные оскорбительные и чуждые драйвы. Они пополняют список жертв и усиливают высокомерие и гордыню.

Давайте внимательнее разберемся, что именно в этом процессе является неудачным. Элементы экспансивности, Ego-идеала и присвоения добродетелей сами по себе не составляют непривлекательной детской позиции: это смущенная гордость, наслаждение самоодобрением и социальным одобрением, и заявление: «Смотрите, какой я большой мальчик!» Это разновидность эксгибиционизма, вероятно, оскорбительная только для тех, кто разочарован и завидует. Когда добавляется четвертый элемент — необузданная агрессия, — портрет становится мрачнее, ужасающим, но все еще не уродливым. Там, где присутствует абсолютная гордость за себя и неконтролируемая внешняя агрессия, мы имеем настоящего завоевателя, безумное зрелище, подобное потоку или иной иррациональной силе, разрушающей все и вскоре уничтожающей себя; это сочетание самолюбия, самоуверенности и силы без саморегуляции или межличностной регуляции органической потребности или социальной цели. Такая мрачная безумность не лишена величия; мы одновременно восхищаемся ею и стремимся ее уничтожить..

Конечно, слабый завоеватель мечтает о таком грандиозном образе; его представление о себе иллюзорно, оно не опирается на его энергию. Настоящий завоеватель это смятенный творец, который назначает себя на эту роль и исполняет ее. Самозавоеватель смирился и был назначен на другую роль кем-то другим.

7: Самоконтроль и "характер"

Под поверхностной потребностью в победе и цеплянии за безопасность скрывается удивительная надменность и самоуверенность; и только глубже находится истинное смирение. Эта самоуверенность доказывает себя тем, что действительно способна «выдать результат», быть сильной, ведь её жертва всегда под рукой. Типичное утверждение: «Я сильный. Я независимый. Я могу взять это или отказаться (от секса).» Каждый акт так называемого самоконтроля становится доказательством собственного превосходства.

Снова возникает трудность, особенно в наших нравах: социальные основания самооценки двусмысленны. Необходимо доказать не только свою силу, но и свою «мощь», сексуальную возбудимость. Это противоречивое требование может быть выполнено только в том случае, если акт любви станет достаточно садомазохистским, чтобы использовать агрессию как высвобождающее предчувствие сексуальности, а саму сексуальность — как средство наказания для снятия тревоги.

Самоподавление (Self-conquest) в обществе почитается как «характер». Человек с характером не поддается «слабости» (хотя эта «слабость», на самом деле это спонтанный эрос, создающий всё новое). Он умеет мобилизовать свою агрессию, чтобы продвигать свои «идеалы» (а идеалы — это нормы, с которыми он смирился). Антисексуальное общество, строящее свою этику на характере — возможно, в прошлые века даже больше, чем сейчас, — приписывает все достижения подавлению и самоконтролю. И, вероятно, именно характеру мы обязаны некоторыми аспектами нашей цивилизации: огромным пустым фасадам, простому количеству, внушительному виду; ведь они служат постоянным доказательством господства над людьми и природой, доказательством могущества. Но грация, теплота, сила, здравый смысл, радость, трагизм — всё это невозможно для людей «с характером».

Но даже в этом случае, учитывая столь значительное удовлетворение Self, свободу агрессии и высочайший социальный престиж, завоевание Self является жизнеспособной частичной интеграцией: оно приводит лишь к уменьшению счастья, личным болезням, господству и страданиям других, а также к растрате социальной энергии. Со всем этим можно смириться. Но внезапно репрессии начинают давать сбой из-за всеобщего распространения роскоши и соблазнов; самооценка ослабевает из-за социальной незащищенности и незначительности; характер не вознаграждается; исходящая агрессия в гражданском предприятии сдерживается, так что агрессия направлена только против себя; в этой современной ситуации завоевание себя выходит на передний план как центр неврозИ все же, несмотря на такие значительные удовлетворения себя, свободу проявлять агрессию и высший социальный престиж, самоподавление остается жизнеспособной, хоть и частичной, формой интеграции: оно лишь приводит к уменьшению счастья, личным болезням, угнетению и страданиям других, а также к растрачиванию общественной энергии. Всё это можно стерпеть. Но внезапно подавления начинают давать сбой из-за всеобщего распространения роскоши и соблазнов; самооценка ослабевает из-за социальной неуверенности и незначительности; характер больше не вознаграждается; а внешняя агрессия в гражданской деятельности сдерживается, так что агрессия обращается только против себя. В этой современной ситуации самоподавление выходит на передний план как центр невроза.

8: Соотношение теории и метода

То, что теоретик видит в качестве «центра невроза», частично зависит от социальных условий, которые мы описывали. Но отчасти, конечно, это зависит от применяемого метода терапии (а метод, в свою очередь, зависит от таких социальных факторов, как контингент пациентов, критерий здоровья и т. д.).

В методе, описанном в этой книге, где делается попытка помочь Self интегрировать себя, расширив области жизненной силы, главное сопротивление обнаруживается в нежелании Self расти. Self удерживает себя от собственного непрерывного развития.

В ранней ортодоксальной технике, где пациент пассивно, бездумно и безответственно воспроизводил содержимое своего Id, естественно, терапевта поражал конфликт между этим содержимым и социальными нормами; задачей интеграции было более жизнеспособное приспособление. Позднее этот подход стали считать недостаточным; в центре внимания оказались смирение и деформация характера пациента. Однако необходимо отметить удивительное и почти нелепое противоречие в привычной терминологии теорий анализа характера.

Мы видели, что, идентифицируясь с авторитетом, Self проявляет агрессию против своих отчужденных влечений, например, сексуальности. Именно Self является агрессором, она завоевывает и доминирует. Однако, как ни странно, когда аналитики характеров начинают говорить о границе между самостью и чужим, они вдруг упоминают не «оружие Self», а «защиту Self», ее «оборонительные доспехи» (Вильгельм Райх). Self, контролирующая двигательную систему, намеренно отводящая внимание и подавляющая возбуждения, мыслится, как защищающаяся от угроз снизу! В чем причина этой странной ошибки? Дело в том, что Self не воспринимается терапевтом всерьез. Он может говорить о ней так, как ему удобно, потому что практически это ничто. Для него существуют только две силы — авторитет и инстинкты; и сначала терапевт, а не пациент, присваивает власть первому, а затем, взбунтовавшись, — второму.

Но есть еще одна существующая вещь — «Я» пациента, и терапевт должен серьезно относиться к этому, поскольку, повторяем, только «Я» действительно доступно для помощи. Социальные нормы не могут быть изменены в психотерапии, а инстинкты не могут быть изменены вообще.

9: Что подавляется в самоподавлении

Генезис самоподавления в обратном порядке таков:

- Потребность в победе

- Привязанность к безопасности

- Тщеславие присвоенной личности

- Интроекция

- Смирение

- Отступление себя

Что же в первую очередь препятствует подавлению себя, в чем заключается фундаментальная потеря, наносимая себе самим? Это «грядущее решение» конфликта, которое подавляется. Это возбуждение роста, которое загнано в подполье. Сексуальное возбуждение, агрессия и горе могут в определенной степени высвобождаться в закрытом виде; но если человек не чувствует, что он рискует собой в них, фундаментальная тупость, скука и смирение должны сохраняться; выходящие акты бессмысленны. Осмысленность это то же самое, что и возбуждение от предстоящего решения. Преждевременное прерывание конфликта через отчаяние, страх потери или избегание страданий подавляет творческий потенциал «я», его способность ассимилировать конфликт и сформировать новое целое.

Терапия, напротив, должна освободить агрессию от ее закрепленной цели — организма; сделать интроекты осознаваемыми, чтобы они могли быть уничтожены; вернуть разделенные интересы — сексуальные, социальные и т. д. — в контакт и конфликт; и полагаться на интегративную силу Self, ее особый стиль, который выражается именно в жизненной энергии невроза.

Возникает сразу множество вопросов. Не является ли «грядущее решение» чем-то будущим и несуществующим? Не может ли несуществующее быть сильно заторможено и нанести большой вред? Как «я» создает себя заново: из какого материала? с помощью какой энергии? в какой форме? Не является ли «опора на интегративную силу» терапевтическим безразличием? А если конфликт еще больше разгорится и еще больше дезинтегрирует «Я», как оно вообще сможет сохранить себя, а тем более разрастись? Что такое «Я»? На эти вопросы мы постараемся ответить в следующих главах. Здесь же остановимся лишь на главном.

Self — это система контактов в поле организм/среда; и эти контакты представляют собой структурированный опыт актуальной настоящей ситуации. Это не Self организма как такового и не пассивный получатель воздействия окружающей среды. Творчество — это изобретение нового решения, его нахождение и создание одновременно. Однако этот новый путь не мог бы возникнуть внутри самого организма или его «бессознательного», поскольку там существуют только консервативные пути; он также не мог бы находиться в новой среде сам по себе, потому что даже если бы он был там найден, его невозможно было бы узнать как свой собственный. И все же существующее поле, переходящее в следующий момент, богато потенциальной новизной, и контакт является ее актуализацией. Изобретение оригинально; это рост организма, его способность усваивать новые элементы и черпать новые источники энергии.

Self не знает заранее, что она изобретет, ведь знание — это форма уже произошедшего. Точно так же терапевт не может этого знать, потому что он не может расти вместо другого человека — он лишь часть поля. Но в процессе роста Self рискует: рискует страданием, если долго избегала риска и поэтому должна разрушить множество предрассудков, интроектов, привязанностей к застывшему прошлому, безопасности, планам и амбициям; рискует возбуждением, если может принять жизнь в настоящем.