III ТЕХНИКА ЭКСПЕРИМЕНТА ОСОЗНАВАНИЯ

ЭКСПЕРИМЕНТ 5: Вспоминание

Четыре эксперимента предыдущей группы были предназначены для того, чтобы усилить и обострить ваш контакт с окружающей средой. Вероятно, они показались вам имеющими мало общего с личными проблемами какого бы то ни было рода. Если так, мы согласны, что до сих пор не занимались непосредственно «внутренними конфликтами вашего ума», а скорее улучшали ориентацию ваших рецепторов — главным образом ваших экстерорецепторов, — чтобы вы могли обрести обострённое осознавание того, где вы находитесь. Мы надеемся, что к этому времени вы осознали и не будете просто на словах соглашаться с тем, что мы теперь утверждаем: вы и ваша окружающая среда не являетесь независимыми сущностями, но вместе составляете функционирующую, взаимно влияющую друг на друга целостную систему. Без вашей окружающей среды вы — ваши чувства, мысли, склонности к действию — не могли бы организовываться, сосредоточиваться и иметь направление; с другой стороны, без вас как живой, дифференцированной организации осознавания ваша окружающая среда была бы для вас несуществующей. Ваше ощущение единого взаимного функционирования вас и вашей окружающей среды есть контакт, а процесс контакта есть формирование и обострение контраста фигуры/фона, который, как мы видели, является работой спонтанного внимания и нарастающего возбуждения. Таким образом, для вас как живого существа контакт есть предельная реальность.

При осязании, обонянии и вкусовом восприятии чувство контакта у большинства людей сохраняется довольно хорошо. Однако при более удалённых чувствах — зрении и слухе — большинство современных людей ощущают, что внешние стимулы вторгаются в них, — что то, что они видят и слышат, навязывается им извне, хотят они того или нет, — и они реагируют более или менее в соответствии с паттерном «защитных рефлексов». Такое поведение является симптомом параноидальной проекции — вопроса, который мы обсудим позднее. То, что люди вообще лишь смутно, если вообще осознают, состоит в том, что их зрение и слух являются устремлением вовне, активным протягиванием к тому, что представляет интерес и, вероятно, удовлетворит их потребности. Когда такое осознавание блокировано, им кажется, что среда атакует их, — вместо того чтобы, как это и должно быть для всех здоровых организмов, происходило обратное. Поэтому, поскольку их потребности, очевидно, должны удовлетворяться средой и в среде, они, не осознавая этого, хотят, чтобы среда их атаковала! Иначе говоря, ибо это чрезвычайно трудный для понимания и принятия современным человеком момент, организм и поддерживающий его мир должны находиться в тесном контакте для роста, развития и жизни; но если — и именно это нам предстоит доказать — организм вследствие страхов и опасений, приобретённых в предшествующем функционировании, не осмеливается проявлять инициативу и брать на себя ответственность за необходимые контакты, тогда, поскольку они должны происходить, чтобы жизнь продолжалась, инициатива и ответственность возлагаются на среду. Люди различаются в отношении того, какую часть среды они ожидают увидеть выполняющей эту работу. Это могут быть, например, «мои родные», «правительство», «общество» или «Бог». Предполагается, что такие инстанции должны «обеспечивать меня тем, в чём я нуждаюсь», или же «заставлять меня делать то, что я должен делать».

Мы знаем, что на этом этапе многие из вас возражают. Например, если человек воспринимает увиденное и услышанное как нечто, навязанное ему извне, и на этом основании говорить о симптоме параноидной проекции — это, безусловно, очень сильное утверждение. Подлинные исключения немедленно приходят на ум. Иногда окружающая среда действительно нападает, и, если бы это было не так, здоровые защиты организма — которые мы хотим укрепить и снабдить более действенным оружием — были бы излишними.

Что касается наиболее интимного из наших чувств — проприоцепции, то есть ощущения собственных движений, — люди, как правило, осознают и принимают лишь те ощущения, которые возникают при намеренно совершаемых движениях, то есть при том, что они делают «целенаправленно». Их спонтанное мышечное взаимодействие с силой тяжести, с твёрдыми поверхностями и со многими другими факторами происходит без осознания.

Необходимо заново обрести понимание того, что именно вы видите, слышите и движетесь и что именно вы направляете своё внимание на объекты — интересные или скучные, желанные или враждебные, красивые, безобразные или ничем не примечательные. Пока вы воспринимаете окружающую среду как нечто «данное» или навязанное вам и, в лучшем случае, как то, с чем приходится мириться, вы тем самым склонны сохранять её нынешние нежелательные стороны. Особенно это относится к вашему непосредственному окружению, но в некоторой степени и к более отдалённой, «общественной» среде. Подумайте, например, насколько это важно для такого общественного вопроса, как планировка улиц: если бы люди воспринимали такую среду как своё дело и как свою собственную среду, наши города очень скоро стали бы лучше. Именно установка «Ну, во всяком случае, я ничего не могу с этим поделать», это беспомощное (?) примирение с существующим положением вещей, и откладывает необходимые разрушение и перестройку.

Основное препятствие для полного, здорового переживания — это склонность принимать как своё лишь то, что человек делает намеренно, то есть «целенаправленно». Всех остальных своих действий он склонен старательно не замечать. Так, современный человек изолирует свою «волю» и от своего организма, и от своего окружения и говорит о «силе воли», как если бы это было нечто такое, что он каким-то образом должен быть способен призвать таким способом, который превзошёл бы ограничения плоти и житейских обстоятельств. Итак, чтобы расширить область своего осознавания, начните теперь обращать внимание на своё спонтанное «я» и постарайтесь почувствовать различие между вашим намеренным и вашим спонтанным функционированием.

Когда вы впервые попытаетесь выполнить следующий эксперимент, вы не сможете отличить подлинное осознавание от интроспекции и, вероятно, придёте к выводу, что мы предлагаем вам заниматься интроспекцией; однако это не так. Осознавание — это спонтанное восприятие того, что возникает в вас, — того, что вы делаете, чувствуете, планируете; интроспекция же, напротив, представляет собой намеренное обращение внимания на эти виды деятельности оценивающим, исправляющим, контролирующим, вмешивающимся образом, который часто самим вниманием, уделяемым им, видоизменяет или предотвращает их появление в осознавании. Привычная интроспекция патологична; эпизодическая интроспекция, практикуемая психологом или поэтом, может быть полезной техникой, но она очень трудна.

Осознавание подобно свечению угля, которое возникает из его собственного горения; то, что даётся интроспекцией, подобно свету, отражённому от предмета, когда на него направляют фонарик. При осознавании процесс происходит в угле (целостном организме); при интроспекции этот процесс происходит в том, кто направляет луч фонарика (отделившейся и весьма склонной к суждениям части организма, которую мы назовём намеренным эго). Когда у вас болит зуб. Вы осознаёте это без интроспекции, но, разумеется, можете также интроспектировать это — стиснуть больной зуб, пошевелить его пальцами или, намеренно пренебрегая им, стоически принудить внимание отвратиться от него.

В этом эксперименте осознавания позвольте вашему вниманию свободно перемещаться и дайте фигуре/фону сформироваться. Предыдущие эксперименты были в значительной степени ограничены экстероцепцией — переживаниями, предоставляемыми рецепторами на поверхности тела, такими как зрение, слух, обоняние, вкус, осязание, — но теперь мы собираемся добавить переживание «тела» и «ума», которое предоставляется проприоцепцией и для которого рецепторы находятся в мышцах, суставах и сухожилиях. Поначалу вы почти наверняка будете всего лишь интроспектировать эти самоощущения — и блокировать их. Когда вы это делаете, точно обращайте внимание на такие блокировки (сопротивления) и конфликты — противостояние сил, — частью которых они являются.

Наша техника осознавания может показаться вам вариантом йоги. Так оно и есть, но её цель иная. На Западе мы в течение столетий посвящали себя главным образом экстероцепции «внешнего мира», тогда как индийцы обратились в другую сторону — к усиленному осознаванию «тела» и самости. Мы хотим полностью преодолеть эту дихотомию. Индиец пытается преодолеть страдание и конфликт, притупляя ощущения и тем самым изолируя себя от «окружения». Давайте же мы, напротив, не будем бояться оживлять чувство и реакцию на стимуляцию и вызывать такой конфликт, какой может оказаться необходимым, чтобы в конечном итоге достичь единого функционирования целостного человека. Наш акцент делается на самоосознавании не потому, что это является высшим достижением жизни (хотя это и хорошо), а потому, что именно здесь большинство из нас ограничено. Всё, что лежит за этими пределами, человек открывает для себя сам в процессе собственных творческих приспособлений — когда у него есть необходимая осознанность и энергия для такого творческого приспособления.

Выберите место, где вас не потревожат посторонние. Сядьте или лягте удобно в кресле, на кушетке или кровати, которая предпочтительно не должна быть слишком мягкой. Не пытайтесь расслабиться, хотя, если расслабление наступает спонтанно, не пытайтесь ему препятствовать.

Принудительное расслабление столь же неразумно, как и принудительная концентрация. Мышечные напряжения, препятствующие расслаблению, составляют важные части тех самых сопротивлений, которым мы хотим уделить внимание, поэтому мы не должны с самого начала исключать их из картины. По мере продолжения эксперимента вы обнаружите, что в некоторых отношениях вы спонтанно расслабляетесь дальше, но также начнете замечать, как вы препятствуете расслаблению — например, задерживая дыхание или вцепляясь руками в края кушетки. Иногда, заметив напряжение, вы расслабите его; в другое время вас охватит сильный тревожный дискомфорт, неспособность вообще чувствовать себя удобно и властная потребность встать и прекратить эксперимент. Замечайте эти вещи и точные моменты, в которых они возникают.

Когда мы говорим: «Не расслабляйтесь», это делается для того, чтобы предотвратить вашу попытку совершить невозможное. Принудительное расслабление иногда может быть достигнуто в одном или нескольких местах, но лишь ценой напряжения где-то в другом месте. На данном этапе наших экспериментов возможно осознать сопротивления расслаблению, но невозможно вызвать общее расслабление напряжений. Если мы не подчеркнем этого, вы, весьма вероятно, возьметесь за невозможное — и заранее смиритесь с неудачей. Наше общество часто требует от нас невозможного. Не обладая развитием, подготовкой или опытом, необходимыми для приобретения многих социально ценимых качеств, нам говорят быть сильными, обладать силой воли, быть добрыми, прощающими и терпеливыми. Поскольку такие требования столь настойчиво и повсеместно предъявляются нам, мы чувствуем, что они должны иметь смысл, — следовательно, мы принуждаем себя проделывать то, что, как мы думаем, было бы соответствующими действиями!

В первом эксперименте мы отметили, что, хотя жить прошлым или будущим патологично, здорово, с точки зрения настоящего, помнить прошлые события и планировать будущие. Теперь мы приводим инструкции к эксперименту, предназначенному для укрепления вашей способности помнить:

Выберите какое-нибудь воспоминание, не слишком далёкое или трудное; например, в фантазии вновь посетите дом друга. Закройте глаза. Что вы в действительности видите? Дверь — кто-то открывает её? Мебель? Других людей? Не пытайтесь вынюхивать то, что находится в вашем «уме» — то, что, как вы думаете, должно там быть, — но просто продолжайте возвращаться к вспоминаемому месту и замечать, что там есть.

Для организма существует основная тенденция завершать любую ситуацию или взаимодействие, которые для него не закончены; поэтому, если вы придерживаетесь выбранного контекста воспоминания, фигура/фон сформируется совершенно без вашего намеренного вмешательства. Прежде всего, не думайте и не рассуждайте так: «Там, должно быть, были стулья. Где они находились?» Просто смотрите. Применяйте технику последнего эксперимента — детализированную абстракцию — к тому, что вы воображаете. Относитесь к образам так, как если бы они присутствовали здесь-и-сейчас для ваших чувств. Очень скоро забытые детали появятся сами собой. Но вы также быстро столкнётесь с сопротивлениями — например, с раздражающим ощущением, что вы никак не можете разглядеть нечто, о чём знаете, что оно там есть, или произнести то, что, кажется, вертится у вас на кончике языка. И снова, не принуждайте себя. Посмотрите, можете ли вы оставить этот элемент в покое. Возможно, вскоре он появится во внезапной вспышке. Однако некоторые элементы, необходимые для заполнения сцены, не представятся, потому что ваши сопротивления слишком сильны; другие не будут вспомнены, потому что они никогда не представляли достаточного интереса, чтобы быть включёнными в фигуру, которую вы первоначально переживали в этой ситуации.

Что касается зрительной памяти, люди различаются от тех, у кого ее «нет вовсе», до тех, кто, подобно Гёте, обладает эйдетической (фотографической) памятью. Эйдетическая память является «детской». Вы обладали ею в детстве, и, возможно, ею обладают животные. Немногие из нас сохраняют эту способность вновь видеть ситуации с такой живостью, когда фигура и фон легко меняются местами. Условные требования нашего «образования», состоящие в том, чтобы извлекать лишь полезные объекты и словесное знание из ситуаций, полных жизни, настолько подавляют эйдетическую способность, что большинство из нас переживает ее только во сне.

Как и любое другое преимущество, эйдетическая память может быть использована хорошо, как у Гёте, или неправильно, как в случае пациента, который мог воспроизводить целые страницы, запомненные с фотографической точностью, и таким образом сдавать экзамены по материалу, который он никоим образом не понял и не усвоил (случай совершенной интроекции).

Если в настоящее время у вас слабая или вовсе отсутствует зрительная память — способность ясно видеть «мысленным взором», — то это, вероятно потому, что вы возвели барьер из слов и мыслей между собой и своим окружением. Ваш мир не переживается подлинно, но вступаете вы с ним в контакт лишь в той мере, в какой это необходимо для приведения в действие ваших ранее приобретенных систем абстракций. Интеллект вытеснил живое участие. Позднее мы перейдем к ценному эксперименту по приобретению способности жить в невербальной области, в ситуации внутреннего молчания. Тем временем вы должны действовать так, как если бы вы в действительности визуализировали. Хотя по большей части вы будете переживать лишь тени событий, которые пытаетесь вспомнить, время от времени вы, вероятно, будете получать краткую вспышку видения.

Сопротивление в значительной степени представляет собой напряжение мышц глаз, как при пристальном взгляде. Может помочь закрыть глаза и притвориться, что вы спите. Хотя часто после этого вы действительно заснёте, с практикой вам, возможно, удастся удерживаться на границе между сном и бодрствованием, в состоянии, в котором появляются так называемые гипнагогические образы. Когда они возникают, они будут шизофренического, бессвязного рода; но терпите их — ибо они не означают, что вы сходите с ума, — и не отмахивайтесь от них из-за их бессмысленности. Они могут стать мостом к восстановлению вашей способности визуализировать и помнить.

Такого же рода тренировку можно применять к слуху и другим чувствам. Обратите внимание на своё сопротивление, когда пытаетесь вспомнить голоса людей. Если вам это совершенно не удаётся, можете быть уверены, что вы никогда по-настоящему не слушаете других людей, когда они говорят. Возможно, вы заняты тем, что собираетесь сказать, когда вам представится возможность, или, возможно, неприязнь к говорящему была сильнее, чем вы осознавали.

Запахи, вкусовые ощущения и движения не так легко пережить заново этим живым способом, который сводится к своего рода здоровому галлюцинированию. Но если вы можете заново пережить любое из них, вы обнаружите, что эти близкие чувства заряжены эмоцией. Эмоция является объединяющим гештальтом экстероцепций и проприоцепций, как мы подробнее рассмотрим позднее. Зрение и слух, поскольку это «дистанционные» чувства, могут с относительной легкостью быть отключены от живого участия «тела» и стать лишенными чувства — за исключением наших реакций на живопись и музыку, которым свойственно проникать сквозь наше мышечное блокирование. Вкус и обоняние, являющиеся «ближайшими» чувствами, могут сохранять эмоциональную окраску — хотя омертвевшее нёбо и заложенный нос являются весьма распространенными сопротивлениями.

Теперь проделайте эксперимент с воспоминанием, как прежде, но на этот раз вместо того, чтобы делать акцент лишь на зрении, постарайтесь задействовать как можно больше органов чувств — не только то, что вы видели, но также то, что вы слышали, обоняли, пробовали на вкус, осязали, ощущали в своих движениях, — и постарайтесь также вновь уловить эмоциональный тон, сопутствовавший этому переживанию.

Избегаете ли вы вспоминать какого-то конкретного человека? Замечаете ли вы, что можете вспоминать неодушевлённые предметы или фотографии людей, но не самих людей? Остаются ли вспоминаемые вами ситуации неподвижными или в них есть движение? Есть ли в сцене драматизм — мотивация? Видите ли вы лишь быстрые проблески или можете прослеживать детали, не теряя целого? Имеют ли образы тенденцию отдаляться или становиться расплывчатыми?

Обращаясь к нескольким реакциям на этот эксперимент, мы начнем с одной, которая может послужить напоминанием о том, что «доказательство своей силы» является самым саморазрушительным из всех сопротивлений:

«Я не нахожу трудностей в поставленной задаче, я могу с совершенной ясностью вспоминать: сцены, события, ситуации, людей — как недавние, так и отдаленные. Я не замечаю каких-либо особых напряжений или блоков в потоке памяти».

В своих опытах припоминания некоторые индивиды обнаружили, что, обладая высокоразвитой образностью визуального типа, они почти полностью лишены слуховой образности. У других всё было наоборот.

«Эксперимент с воспоминанием оказался самым плодотворным из всех проведённых до сих пор, поскольку он дал мне драматическое понимание одного недостатка. Я был довольно самодоволен в своём ощущении, что уже овладел тем, что заключено в фигуре/фоне, концентрации, актуальности и так далее, вследствие чего, когда я попробовал этот эксперимент, результат оказался тем более ошеломляющим.»

«Я всегда знал, что моя способность видеть и вновь видеть в памяти исключительно хороша, но не знал, до какой степени она господствовала в моём осознавании и, возможно — увы и ах! — компенсировала то, в чём я был ущербен. Иногда, поскольку я любитель изобразительного искусства, я замечал друзьям: „Изобразительное искусство для меня — то же, что музыка для других людей“. Этим я подразумевал, что большинство людей слепы к зрительным отношениям фигуры/фона, но восприимчивы к слуховым фигурам/фонам, о чём свидетельствует трудность, с которой сталкиваются современные художники-абстракционисты, пытаясь добиться признания своей работы у публики, слепой к зрительной фигуре/фону. Чего я не знал, так это того, что я сам был практически глух к слуховой фигуре/фону.»

«Голая правда состоит в том, что в эксперименте на припоминание я был совершенно неспособен вызвать в памяти слуховое переживание. С тех пор я слушаю особенно внимательно — и, например, только начинаю осознавать, что танец — это нечто большее, чем простое шарканье ногами».

Многие сообщают о трудности вновь увидеть то, что одушевлено и движется, а некоторые, не способные вспомнить цвет, визуализируют лишь в черно-белом виде. Фотографии людей могут запоминаться, когда сами люди не запоминаются. Во многих случаях уже сам простой обзор, предусмотренный этим экспериментом, и обнаружение того, что в собственной внутренней жизни отсутствует нечто, чем обладают другие люди, становились началом корректирующих мер — большего интереса и внимания к недостаточно осознаваемому чувству.

«Прежде чем я прочитал инструкции и обсуждение к этому эксперименту, я почему-то всегда думал, что говорить об образах — это всего лишь своего рода фигура речи. Полагаю, я думал, что всё, что мы помним, является результатом того, что мы вербализовали. Теперь у меня начинает кое-что получаться: появляются какие-то смутные образы и иногда довольно ясная вспышка воспоминания. Как ни странно, мне легче вспоминать голоса, чем образы памяти».

Личная значимость припоминаемого события, разумеется, влияла на яркость воспоминания. Например:

«Голоса либо вообще не доносились, либо доносились с таким пронзительным реализмом, что мне становилось почти страшно. Это были голоса моей матери и моего отчима. Когда я слышал их, мой разум начинал блуждать, и меня охватывала сонливость».

Другой отчёт содержал следующее:

«Я обнаружил, что вспоминать хорошие события мне было гораздо легче и приятнее, чем плохие. Одно из того, что я вспомнил, вызвало автоматическое движение моих ног. Это была ситуация, в которой мне пришлось быстро отпрыгнуть назад, иначе я мог быть порезан разбитой пивной бутылкой. Я с удивлением заметил, что при воспоминании почти заново пережил это происшествие. Я понял, что с этим были связаны учащённое дыхание и сердцебиение.»

В качестве последнего личного высказывания мы приводим следующее:

«Что касается слуховых тестов, я должен сообщить о полном провале. Я с ужасом обнаружил, что не могу даже вспомнить голоса своих родителей. Думаю, у меня средний слух, и я очень быстро замечаю акценты и особенности речевого рисунка в голосе. Но я обнаружил, что невозможно вспомнить их, если только не сделать этого в течение нескольких минут после ухода человека. Любая попытка вспомнить их хотя бы днем позже оканчивалась неудачей.

Выше я воздержалась от упоминания о единственном случае, когда мне всё же удалось услышать голос. Прежде я вспоминала только приятные сцены. На этот раз я намеренно решила вспомнить неприятную. Сначала мне это не удалось, но благодаря упорству я смогла её вспомнить. Она внезапно вернулась в моё сознание с необычайной ясностью. Мне казалось, что я вновь уловила её вплоть до мельчайших подробностей. Затем мне, по-видимому, послышался голос. Это был голос мужчины, за которого я намеревалась выйти замуж. Впечатление было очень мимолётным, и меня внезапно охватило беспокойство, сделавшее дальнейшую работу над этим невозможной».

ЭКСПЕРИМЕНТ 6: Обострение телесного чувства

Наша стратегия развития самоосознавания состоит в том, чтобы расширять во всех направлениях области настоящего осознавания. Для этого мы должны обратить ваше внимание на части вашего опыта, от которых вы предпочли бы держаться в стороне и не принимать их как свои собственные. Постепенно выявятся целые системы блокировок, составляющие вашу привычную стратегию сопротивления осознаванию. Когда вы сможете распознавать их в своем поведении, мы обратимся к непосредственному сосредоточению на них в их конкретных формах и попытаемся перенаправить энергию, которой заряжены эти блокировки, в конструктивное функционирование вашего организма.

Наша настоящая группа экспериментов касается ненаправленного осознавания, в противоположность направленному осознаванию, которое будет рассмотрено позднее. Следующие общие инструкции предназначены для создания соответствующего контекста:

(1) Сохраняйте чувство актуальности — ощущение того, что ваше осознавание существует здесь и сейчас. (2) Постарайтесь осознать, что именно вы проживаете это, действуете в этом, наблюдаете это, страдаете от этого, сопротивляетесь этому. (3) Обращайте внимание на все переживания и прослеживайте их — как «внутренние», так и «внешние», как абстрактные, так и конкретные, те, что тяготеют к прошлому, и те, что тяготеют к будущему, те, которых вы «хотите», те, которые вы «должны» испытывать, те, которые просто «есть», те, которые вы намеренно вызываете, и те, которые, кажется, возникают спонтанно. (4) В отношении каждого переживания без исключения проговаривайте: «Сейчас я осознаю, что…»

С философской точки зрения это обучение феноменологии: осознанию того, что последовательность ваших мыслей, ваш поверхностный опыт — чем бы ещё он ни был и что бы он ни означал — прежде всего представляет собой нечто, существующее само по себе. Даже если нечто является «лишь» «желанием», оно всё же есть нечто, а именно само событие желания. Следовательно, оно столь же реально, как и всё остальное.

Пока вы бодрствуете, в каждый момент времени вы что-то осознаёте. Когда вы рассеянны или находитесь в состоянии транса, осознавание очень смутно; фигура и фон не формируются, а вовлечённые в этот процесс явления — зрительные образы, фантазии или что бы то ни было ещё — не кристаллизуются в яркие переживания в форме воспоминаний, желаний, планов, действий. Многие люди, когда речь идёт о невербальном опыте, живут в состоянии постоянного транса, и поскольку почти всё, что они осознают, представляет собой огромный поток словесного мышления, они принимают эту вербализацию едва ли не за всю полноту реальности.

Поскольку это относится к вам — а это относится ко всем нам в различной степени, — вы, по крайней мере, осознаёте это вербальное существование и, возможно, также смутно чувствуете, что этим не исчерпывается всё существующее. Очень многое из того, что вы осознаёте лишь смутно или почти не осознаёте, может быть приведено в сознание, если уделить этому необходимое количество внимания и интереса, — так что может сформироваться гештальт, достаточно сильный, чтобы вызвать переживание. Разумеется, верно, что существуют «вытесненные содержания», равно как и те объекты, которые мы не можем привести в сознание, просто «обращая внимание на то, чего нет», — но к ним мы обратимся, когда попытаемся устранить блоки осознавания.

Вербализовать: «Сейчас я осознаю…» — при каждом переживании сходно с фрейдовской свободной ассоциацией, которая также предназначена для ослабления привычных способов переживания и для того, чтобы сделать доступным — о чём свидетельствует способность человека вербализовать это — переживание, обычно остающееся незамеченным и неощущаемым. Но свободная ассоциация утрачивает контекст действительности и часто становится свободной диссоциацией или средством обхода того, что важно и практически необходимо для решения текущих проблем. Более того, свободная ассоциация обычно ограничивается «идеями», «мыслями», «психическими процессами». Наша же попытка, напротив, состоит в том, чтобы одновременно восстановить все переживания — будь они физическими или психическими, чувственными, эмоциональными или вербальными, — ибо именно в едином функционировании «тела», «ума» и «окружения» (всё это абстракции) возникает живая фигура/фон.

Наибольшим препятствием для этого является склонность человека вмешиваться в единый поток переживания и тем самым искажать его — посредством сдерживания («цензурирования») или принуждения. Поскольку наш интерес состоит не в восстановлении какого-либо отдельного элемента, например случая из детства, а в расширении и усилении интегрированного функционирования, нам нет нужды принуждать к выражению чего бы то ни было — например, смущающего материала, — так же как мы не пытаемся принуждать к расслаблению. Принуждение себя к чему бы то ни было не могло бы иметь места, если бы одновременно не существовала противоположная тенденция к сдерживанию, и последняя, как противодействующая сила, столь же подлинно является вами и столь же заслуживает рассмотрения, как и принуждение. Продвигаться напролом вопреки сопротивлениям — например, обходя смущение посредством развязности, — столь же неэффективно и изнурительно, как вести автомобиль с включёнными тормозами. Наш подход состоит в том, чтобы прежде всего прийти к осознанию того, что за смущением и сдерживанием скрывается конфликт, который сейчас не появляется в сознании, поскольку вызвал бы слишком сильную тревогу. На данном этапе достаточно просто тщательно отмечать любые свидетельства таких конфликтов.

«Сейчас я осознаю . . .», применяемое ко всем вашим переживаниям, неизбежно приведет — если только ваш характер не является крайне добросовестным, навязчивым (в каковом случае вы сведете эксперимент на нет каким-либо иным способом) — к тому, что вы отвлечетесь в мечтания, «размышления», воспоминания или предвосхищение. Отклоняясь таким образом от эксперимента, вы перестанете осознавать, что именно вы делаете это сейчас, а затем с досадой обнаружите, насколько трудно оказалось выполнить столь простую задачу. Не ожидайте, что вначале сможете продолжать более нескольких минут, не сбиваясь. Но возвращайтесь вновь и вновь к словесному выражению: «Сейчас я осознаю . . .», пока не почувствуете, что «я», «сейчас» и объект осознавания составляют единое переживание.

Итак, придерживайтесь этой формулы и, кроме того, оставайтесь на поверхности и держитесь очевидного. Не пытайтесь осознавать нечто необычное и тайное. Не пытайтесь угадывать толкования «бессознательного». Твёрдо оставайтесь с тем, что есть. Без предубеждений, без каких-либо моделей, без какой-либо официальной карты пути — придите к самому себе. Делая это, вы получаете возможность отождествить себя не только со своими привычными намеренными — «целенаправленными» — действиями, но и со своим спонтанным опытом. Цель состоит в том, чтобы расширить границы того, что вы принимаете за самого себя, включив в них всю органическую деятельность. Делая это медленно, но настойчиво, вы постепенно сможете без усилий делать многое из того, что прежде было невозможно, как бы велики ни были ваши усилия.

Итак, мы действуем следующим простым образом: «Сейчас я осознаю, что лежу на кушетке. Сейчас я осознаю желание провести эксперимент по осознаванию. Сейчас я осознаю, что колеблюсь, спрашиваю себя, что делать сначала. Сейчас я осознаю, что в соседней комнате играет радио. Это напоминает мне . . . Нет, я осознаю, что намеревался послушать эту передачу. Я осознаю, что остановил себя, чтобы не отвлекаться. Теперь я снова чувствую себя потерянным. Я вспоминаю совет держаться поверхности. Сейчас я осознаю, что лежу, скрестив ноги. Я осознаю, что у меня болит спина. Я осознаю желание изменить положение. Сейчас я это делаю», и т. д.

Заметьте, что процессы продолжаются и что вы вовлечены в них и имеете к ним непосредственное отношение. Осознать такую непрерывную вовлечённость чрезвычайно трудно, и большинство людей избегает этого, принимая за свои — отождествляя себя с ними — лишь те процессы, которые происходят намеренно. Но постепенно вам предстоит брать на себя всё большую ответственность за весь свой опыт (мы вовсе не имеем в виду вину за него!) — включая ваши блоки и симптомы — и шаг за шагом приобретать как свободное принятие себя, так и контроль над собой. Представление о том, что «мысли» по собственной инициативе и без всякого вашего участия «приходят вам в голову», должно уступить место пониманию того, что именно вы думаете эти мысли. Пока достаточно заметить, что мысли — это не предметы, плавающие в пространстве, а процессы, имеющие некоторую протяжённость во времени.

Теперь, по-прежнему принимая и отождествляя себя со всем своим осознаванием, начните проводить различение следующим образом:

Сначала постарайтесь уделять главное внимание внешним событиям — зрительным образам, звукам, запахам, — но не подавляя других переживаний. Затем, в резком контрасте с этим, сосредоточьтесь на внутренних процессах — образах, физических ощущениях, мышечных напряжениях, эмоциях, мышлении. Затем, поочередно, различайте эти разнообразные внутренние процессы, сосредоточиваясь настолько исключительно, насколько можете, на образах, затем на мышечных напряжениях и т. д. Прослеживайте их, как прежде, посредством детального распознавания различных объектов или деятельностей и, если возможно, любой разворачивающейся драматической сцены, составными частями которой они могут быть.

Остальная часть этого эксперимента и два следующих посвящены тому, чтобы помочь вам различать «тело», «эмоции» и «мышление».

Почти все люди в нашем обществе утратили проприоцепцию обширных участков своего тела. Эта утрата не была случайной. В то время, когда она произошла, она была единственным средством подавить невыносимый конфликт. Вопросы, поставленные тогда на карту, если теперь постепенно вновь вводить их в осознание, могут быть проработаны на основе, которая действительно разрешает и прекращает конфликт. Тогда то, что было утрачено, — способность человека различными конструктивными способами воздействовать на себя и свое окружение, наслаждаться чувствами и удовлетворениями, ныне находящимися за пределами осознания, — может быть восстановлено посредством повторной мобилизации тех частей организма, которые теперь являются «отсутствующими». Нижеследующее должно направить вас на этот путь:

Сосредоточьтесь на ощущении своего «тела» как целого. Позвольте своему вниманию блуждать по каждой части вашего тела. Какую часть себя вы можете ощущать? В какой степени и с какой точностью и ясностью существует ваше тело — а значит, и вы? Замечайте боли, ломоту и покалывания, обычно игнорируемые. Какие мышечные напряжения вы можете ощущать? Уделяя им внимание, позвольте им продолжаться и не пытайтесь преждевременно расслабить их. Постарайтесь очертить их точные границы. Замечайте ощущения своей кожи. Можете ли вы ощущать свое тело как целое? Можете ли вы ощущать, где находится ваша голова по отношению к туловищу? Где находятся ваши гениталии? Где находится ваша грудь? Ваши конечности?

Если вы считаете, что полностью справились с приведённым выше экспериментом, то почти наверняка ошибаетесь. Большинство людей, не обладая достаточной проприоцепцией отдельных частей тела, подменяют её визуальным образом или теоретическим представлением. Например, они знают, где находятся их ноги, и поэтому представляют их там. Но это не значит чувствовать их там! Имея образ ног или своего рода карту тела, вы можете намеренно ходить, бегать или как-то пинать; однако для свободного, непринуждённого и спонтанного функционирования этих частей вам необходим непосредственный чувственный контакт с самими ногами. Его нужно получать непосредственно через проприоцептивное ощущение их напряжений и тенденций к движению. В той мере, в какой существует расхождение между словесным представлением о себе и чувственным осознаванием себя, — а в той или иной степени оно есть практически у каждого, — это и есть невроз. Поэтому замечайте различие, когда переходите от одного к другому, и не обманывайте себя, будто действительно чувствуете больше, чем чувствуете. Полезно проговаривать примерно следующее: «Сейчас я осознаю стеснение в груди — но теперь я представляю себе взаимное расположение горла и груди — а теперь я просто знаю, что мне хочется вырвать».

Эксперименты с телесным осознаванием неизменно трудны и вызывают сопротивление и тревогу. Однако они чрезвычайно важны, и им стоит посвятить много, очень много часов — умеренными порциями! Это не только основа для растворения «мышечного панциря» (мышечных напряжений, в которых закреплены сопротивления), но и средство избавления от всех психосоматических расстройств. Сообщения о чудесных исцелениях — например, об исчезновении острого невротического симптома за несколько минут — покажутся вам вполне естественными, как только вы почувствуете телесную структуру подобных симптомов. Невротическая личность создаёт свои симптомы посредством неосознаваемого управления мышцами. К сожалению, однако, невротическая личность не способна понять, что здесь симптом является фигурой, а личность — фоном, что это частный случай отношения фигуры и фона в опыте: симптом/личность. Человек утратил контакт с фоном своей личности, и в осознавании остаётся лишь симптом. В той мере, в какой это относится к вам, потребуется значительная реинтеграция, прежде чем вы ясно почувствуете, что именно вы сами делаете, как вы это делаете и почему вы это делаете. Но этот и последующие эксперименты с телесным осознаванием, если выполнять их серьёзно, прямо ведут вас по этому пути. Сейчас важно не «добиться успеха», а просто искренне продолжать, не напрягаясь. Если вы исходите из того, что «должны» быть способны выполнить всё, что вам предлагается, вы сразу же ограничите то, что можете осознать, рамками того, что уже сейчас знаете и ожидаете. Насколько возможно, сохраняйте принятие, экспериментальный настрой и любопытство, поскольку то, что вы таким образом обнаруживаете о себе, — увлекательное и оживляющее знание! Итак, ещё раз:

Ходите, говорите или сядьте; осознавайте проприоцептивные детали, никоим образом не вмешиваясь в них.

Не обескураживайтесь, когда обнаружите, что это очень трудно. Вы настолько приучены к поверхностным «исправлениям» своей позы, манеры говорить или чего бы то ни было, что вам оказывается почти невозможно продолжать идти «неправильно» или говорить «плохим тоном», хотя вы вполне осознаёте, что любая быстрая, преднамеренная корректировка будет столь же неэффективной и недолговечной, как большинство новогодних обещаний. И в действительности ваше представление о том, что является «правильным» способом, скорее всего, ошибочно, поскольку оно, возможно, основано на неверной военной норме или на голосе какого-нибудь актёра.

Выполняя этот эксперимент, вы можете внезапно осознать, что разделены на того, кто попрекает, и того, кого попрекают. Если это произойдёт, постарайтесь заметить это как можно яснее. По возможности почувствуйте себя в каждой из этих ролей — и тем, кто попрекает, и тем, кого попрекают. Наконец:

Когда вы удобно сидите или лежите, осознавая различные телесные ощущения и движения — дыхание, сжимание, напряжение живота и т. д., — попробуйте заметить среди разнообразных напряжений, болей и ощущений какие-либо сочетания или структуры — то, что, по-видимому, связано между собой и образует определённый паттерн. Обратите внимание, что вы часто перестаёте дышать и задерживаете дыхание. Не сопровождается ли это каким-либо напряжением в руках или пальцах, сокращением мышц живота или гениталий? Или существует связь между задержкой дыхания и напряжённым вслушиванием? Или между задержкой дыхания и определёнными ощущениями на коже? Какие сочетания вы можете обнаружить?

Поскольку почти каждый сообщает о трудностях при выполнении эксперимента по осознаванию тела, мы начинаем наше цитирование различных личных реакций с нескольких, представляющих собой исключения:

«Что касается осознавания телесных ощущений, я, по-видимому, был способен сделать то, о чём меня просили. Моей общей реакцией на всё это было: „Ну и что?“»

Этот тип реакции мы ранее комментировали как «доказательство потенции». Он может принимать форму, как здесь, проведения эксперимента и завершения его — прежде чем человек фактически начал!

«Когда я сосредоточиваюсь на теле, я начинаю осознавать незначительные покалывания и боли, особенно в конечностях, которых обычно не замечаю в нормальном потоке продолжающейся деятельности».

Мы ставим под вопрос термин «незначительный». Всё может быть оценено как незначительное, если не позволить ему развиться и обнаружить свою значимость. Желание считать эти феномены незначительными — и, следовательно, не предметом заботы и ответственности — легко понять. Можно также понять сопротивление, рационализирующее себя как предосторожность против превращения в ипохондрика:

«С раннего детства я был болезненным, и меня учили, и я сам научился не обращать внимания на свои телесные боли и недомогания. Я немного поэкспериментировал с этим и смог слегка почувствовать своё тело и все его странности и напряжения. На этом я и остановлюсь, ибо после того, как в ранние годы я „разучивался“ чувствовать своё тело, я опасаюсь позволить его болям и судорогам слишком сильно завладеть вниманием моего ума».

Если бы нашим конечным намерением было ознакомить вас с нынешним нарушением функционирования вашего организма, а затем уйти и оставить вас в затруднительном положении без какого-либо дальнейшего эффективного образа действий, позиция этого человека была бы неуязвимой. Мы пытались подчеркнуть, что это предварительная работа, предназначенная дать вам лучшую ориентацию относительно ситуации вашего организма и окружающей среды в том виде, в каком она существует сейчас. В частности, в этом эксперименте цель состоит в том, чтобы вы исследовали хронические, «бессмысленные» напряжения, существующие в вашем теле. Как только вы сами действительно почувствуете потребность изменить это на основе такого непосредственного осознавания ситуации, тогда становится практичным представить корректирующие процедуры.

При выполнении эксперимента многие ярко переживали расщепление своей личности на того, кто попрекает, и того, кого попрекают.

«Я обнаружил, что, когда я осознавал, что говорю, сижу или иду, я беспрестанно пытался исправить или скорректировать то, что делал».

Некоторым удалось немного сильнее отождествиться с тем, кого попрекают, — хотя бы раз встать на его сторону, — чем они обычно это делали.

«Вместо того чтобы испытывать трудности с тем, чтобы не исправлять свою позу и речь, я находил это чудесно возбуждающим! Я был способен игнорировать ту часть себя, которая ворчала насчёт правильности».

Теперь мы переходим к нескольким высказываниям людей, которые были весьма удивлены и встревожены тем, что, как они обнаружили, происходило в их телах:

«Вначале мои чувства по поводу этого эксперимента были крайне отрицательными. Прошло около трёх недель, прежде чем я получил какие-либо результаты. Затем я внезапно начал осознавать мышечные напряжения. В какой-то момент мне показалось, что я весь состою из мышц, стянутых узлами. Более того, даже сейчас, когда я пишу об этом, мне кажется, будто некоторые части моего тела завязаны в узлы. Самые сильные напряжения, по-видимому, находятся в пояснице, задней части шеи и верхней части ног. Я также заметил, что, выполняя эти эксперименты, мой ум сосредоточивался на каком-нибудь небольшом раздражении или боли, а затем, по мере того как я всё сильнее осознавал это незначительное раздражение, всё моё сознание направлялось на него, заслоняя собой ощущения от всех остальных частей тела. Эти напряжения заставили меня понять, что сопротивления и напряжения в каком-то смысле одно и то же — а может быть, они и есть одно и то же! Я в некоторой степени понимаю причины некоторых из этих напряжений, но пока мне нисколько не удалось их расслабить».

Упомянутое здесь «понимание» в значительной степени носит словесный и теоретический характер и, хотя в своих пределах оно может быть совершенно верным, само по себе не содержит того чувственно переживаемого смысла, который необходим для подлинного расслабления напряжения.

«Обычно — то есть до того, как я позволил своему вниманию блуждать по моему телу», — я осознавал телесные ощущения лишь как общий гул, своего рода слабо определённое чувство общей жизненности и тепла. Однако попытка разделить это на составляющие ощущения стала источником подлинного изумления. Я осознал ряд напряжений в различных частях своего тела: в коленях и нижней части бёдер, когда я сижу на стуле; в области диафрагмы; в глазах, плечах и задней области шеи. Это открытие весьма меня поразило. Это было почти так, словно моё чувство вошло в чужое тело с напряжениями, ригидностью и давлениями, совершенно отличными от моих. Почти сразу же после обнаружения я смог расслабить эти напряжения. Это, в свою очередь, вызвало у меня осознание чувства расслабленности и даже приподнятости; весьма внезапной свободы, удовольствия и готовности ко всему, что должно прийти. Помимо этих приятных ощущений я не осознавал никаких эмоций, тревог, страхов, связанных с этими напряжениями и их расслаблением. Кроме того, несмотря на то, что я осознал существование этих напряжений и сумел их расслабить, они неизменно возвращались, и последующие сеансы повторяли этот цикл обнаружения-расслабления-удовлетворения».

Приподнятая расслабленность, достигнутая этим человеком, отнюдь не заслуживает насмешки. Она сопоставима с воздействием массажа или с обучением «прогрессивной релаксации», проводившимся Эдмундом Джекобсоном. Недостает окончательного разрешения конфликтов, порождающих напряжения. Как было сказано, «они неизменно возвращались». Однако, поскольку они столь легко поддавались, конфликты, вовлеченные в эти конкретные напряжения, предположительно были поверхностными, и, если бы внимание было сосредоточено на напряжениях, вместо того чтобы преждевременно и неоднократно их расслаблять, они могли бы довольно быстро раскрыть свой смысл и быть устранены раз и навсегда.

«Эксперимент с ощущением тела оказался весьма впечатляющим. Мне без особого труда удалось уловить напряжение мышц живота. Поначалу это очень пугало. Напряжения в ногах и руках ощущались совершенно отчётливо, как и скованность и напряжение верхней челюсти над задними зубами. Оно было очень сильным, словно острая зубная боль, но без самой боли. Единственный другой случай, когда, насколько я помню, я испытывал нечто подобное, произошёл на вечеринке, где мы пили пиво залпом, незадолго до того, как меня стошнило. Вместе с этим напряжением возникало и напряжение мышц шеи, из-за которого мне казалось, что меня сейчас вырвет. Интересно, есть ли между этим какая-то связь».

Есть! В обоих случаях присутствовали зачатки рвотного рефлекса и сопротивление ему.

«Существует крайняя тенденция выполнить это упражнение. Меня часто одолевает сон. Я замечаю ригидность в шее и челюсти, наблюдаю за своим дыханием и обнаруживаю, что делаю преувеличенно глубокие вдохи, чтобы удостовериться в своей способности дышать полностью. У меня есть некоторая способность визуализировать соотношение частей тела, но, как правило, мне приходится сокращать мышцы, чтобы продолжать упражнение. На протяжении этого эксперимента мои челюсть и шея ригидны, ноги напряжены, пальцы частично расслаблены, а спина слегка выгнута».

Вместо того чтобы быть настолько генерализованными, как здесь, напряжения сдерживания могут казаться в высокой степени фокальными, как в следующем:

«Я выполнял осознавание внутренних мышечных напряжений в поезде и поэтому в первый раз, когда я это делал, сидел. С тех пор я пробовал эту конкретную фазу лёжа, стоя неподвижно и даже при ходьбе, но не могу ручаться за правильность всех наблюдений после первого, ибо то, что я тогда заметил, было „для меня настолько удивительным, что теперь, всякий раз, когда я пытаюсь увидеть, всё ещё ли там это напряжение, я неизменно его нахожу. Однако вопрос вот в чём: откуда мне знать, что не сама моя концентрация на нём вызывает его?

Вот что произошло: я ощупывал свои внутренности, когда наконец добрался до области прямой кишки, и там я заметил то, что показалось мне нелепым напряжением, — нечто, чего я прежде совершенно не осознавал. Я сидел, сжав мышцы прямой кишки настолько крепко, насколько это возможно.

Это было так, как если бы я задерживал дыхание нижней частью толстой кишки, если эта аналогия вообще имеет какой-либо смысл. Я назвал это напряжение нелепым, потому что, обследовав себя, обнаружил, что не испытываю желания испражняться, однако сидел, напрягая сфинктеры почти так же сильно, как если бы испытывал его. Соответственно этому я обнаружил полосу напряжения, простиравшуюся поперёк живота в области пупка, не столь сильную, как, по-видимому, напряжение прямой кишки.

С тех пор, когда я лежу, я внезапно переключаюсь на мышцы прямой кишки, чтобы проверить, напряжены ли они. И, конечно же, они напряжены! Я не ложусь намеренно, чтобы проверить это напряжение (ибо тогда я наверняка обнаружил бы его), а скорее ищу его, когда оказываюсь в постели и т. д. В другое время, когда я сижу, я не задаюсь целью найти его, а просто переключаюсь на него с того, чем бы я ни занимался. Теперь я всегда его нахожу. Это может быть совершенно естественное, физическое напряжение, такое, которое и должно там быть, но, во всяком случае, я никогда прежде его не замечал».

Это особое напряжение хорошо известно. Примерно поколение тому назад Ференци говорил о нём как о самом «манометре сопротивления». Оно присутствует у всех, кто страдает хроническим запором, и его высвобождение кладёт конец этому психосоматическому симптому.

«Когда я прочитал предложение: „Обратите внимание на боли и ломоту, которые вы обычно игнорируете“, я подумал, что, совсем наоборот, именно когда у вас появляются боли, вы начинаете осознавать болящее место; однако позднее я с удивлением обнаружил, что, намеренно обращая внимание на то, как я сижу, я прежде всего заметил боль в нижней части колена, — которая, как казалось, была там и раньше, хотя я действительно не осознавал её».

Сказанное выше выявляет словесную трудность. Говорить о боли, которой человек не осознаёт, звучит как противоречие в терминах; чтобы быть точными, нам следует говорить о некотором неосознаваемом состоянии, которое, если становится осознаваемым, становится таковым в качестве переживания боли.

«Гораздо лучшим способом достижения осознавания тела было бы предписывать упражнения и занятия спортом».

Спортсмены не отличаются особым осознаванием тела, но гимнастика, танцы и другие занятия, делающие акцент на равновесии и координации, действительно имеют тенденцию поддерживать осознавание тела или даже возрождать его. Подобными средствами являются массаж, электрический вибратор, лежание в ванне и прикладывание грелки к участкам напряжения.

«Я вдруг обнаруживаю, что не знаю, что делать с руками. Я замечаю, что неловко скрещиваю их на груди. Я кладу их в карманы. Я замечаю, что чувствую себя неудобно. Я продолжаю ерзать, и вдруг осознаю, что чувствую себя сбитым с толку. Я почти сразу встаю и начинаю ходить. Жена зовет меня к ужину, и я рад покинуть эксперимент».

Когда внимание таким образом сосредоточивается на частях тела, но ни одно из действий, которые вы затем совершаете, не приносит удовлетворения и не прекращает беспокойства, эти различные незавершённые действия иногда могут быть правильно истолкованы как отвлечения, призванные помешать вам осознать, что именно вы в действительности хотите делать с этими частями своего тела.

«Даже читая об этом эксперименте, я осознавал ригидные мышечные напряжения (особенно в конечностях), и во время интенсивных усилий концентрации я постоянно задерживал дыхание. Всё это происходило, несмотря на мой интерес к рассматриваемому материалу».

Скажем ли мы, что здесь, несмотря на интерес, присутствуют тревожное ожидание и некоторая тенденция к бегству?

«Мои мысли внезапно останавливаются. Я замечаю, что теперь слегка сжимаю кулаки. Кажется, моя грудь напрягается, словно чтобы заставить меня что-то выкрикнуть. Я не могу придумать что, даже когда пытаюсь».

Крик прорвался наружу месяц спустя в форме действенной «отповеди» вмешивающимся родителям невесты!

«В некоторых частях моего тела присутствовало лишь ощущение пустоты или притуплённости. Я знал, что “середина моей спины” там есть, но всё же не мог её почувствовать. Затем возникла чрезвычайно нелепая группа ощущений. Всякий раз, когда я не мог войти в контакт с “серединой моей спины”, я немедленно испытывал какие-то необычные ощущения и покалывания в областях, окружающих ту область, с которой не было контакта. Это ощущалось крайне необычно, словно в одной части моего тела была пустота — пустое, нечувствительное место, которое невозможно было почувствовать».

Другие ощущали пустые места между головой и туловищем — то есть они не ощущали шеи — или пальцев ног, гениталий, желудка и т. д.

Некоторые сообщали, что после работы над этим экспериментом они испытывали усталость. Другие сообщали о завершающем чувстве воодушевления. Некоторые сообщали об усталости при первых попытках, о воодушевлении — при последующих. Там, где имело место последнее, это обычно происходило после того, как некоторое «бессмысленное» напряжение наделялось значимостью.

«После того как я неоднократно проследил один и тот же паттерн — особенно напряжённая шея, вытянутая и выпяченная нижняя губа, тяжёлое дыхание, — я обнаружил, что могу вспомнить определённые ситуации, которые, казалось, автоматически вызывали всё это. Все это были ситуации, в которых мне приходилось сдерживать обиду. Самый ясный случай произошёл, когда я просматривал свои заметки перед тем, как напечатать их. В то же самое время, когда я обнаружил, что расплываюсь в широкой улыбке. Я осознавал, что испытывал этот особый паттерн напряжений и — снова всё одновременно — я осознавал, насколько угнетённым и мученическим я себя чувствовал из-за необходимости проводить эти эксперименты и сообщать о них. Казалось, что обида на вас наконец-то появилась! После этого, когда я выполнял эксперимент по осознаванию тела в течение какого-то времени, я в итоге чувствовал себя не совершенно выжатым, как это было сначала, а скорее освежённым и собранным.»

В качестве заключительного примера приведём следующее:

«После многих повторений я добился успеха в проприоцептивном эксперименте, хотя сопротивлений было много. Я намерен продолжать это, ибо уже отметил некоторые преимущества: мне удалось в ограниченной степени установить контакт с большинством частей моего тела, и теперь мне очень приятно делать это, хотя сначала это меня беспокоило. Я нахожу, что наиболее разумная процедура — делать это чаще и в течение более коротких промежутков времени, чем я первоначально пытался. Поначалу осознание моих мышечных напряжений было чрезвычайно тревожащим переживанием. Их было так много, что первое мое впечатление было: «Боже, ну и развалина же я!» Но дальнейшее осознавание сделало их гораздо менее тревожащими, и, хотя я не прилагаю сознательных усилий, чтобы расслабить напряжения, теперь я нахожу контакт с ними почти приятным. Главные напряжения я ощущал в мышцах рук, ног, поперек груди, в задней части шеи, в челюсти, поперек висков, а также напряжение в солнечном сплетении, которое, как я полагаю, находится в области диафрагмы. В своей последней проприоцептивной тренировке я особенно сосредоточился на желудке и убежден, что установил с ним сильный контакт, почувствовал связь между определенными происходящими там процессами и мышечными напряжениями в моей диафрагме, поперек груди и, как ни странно, поперек висков».

ЭКСПЕРИМЕНТ 7: Переживание непрерывности эмоции

Первые эксперименты были сосредоточены на экстероцепции, основе вашего осознавания «внешнего мира». Затем, в эксперименте, непосредственно предшествующем этому, внимание было сосредоточено на проприоцепции, которая обеспечивает осознавание ваших действий и тенденций к действию. Однако такое раздельное акцентирование «внешнего» и «внутреннего» было лишь предварительным, поскольку каждое из них представляет собой лишь абстракцию из вашего целостного опыта, включающего оба. В настоящем эксперименте мы просим вас не придавать особого значения ни тому, ни другому, а вместо этого попытаться осознавать гештальт, который образуется, когда вы больше не настаиваете на приписывании отдельного, независимого существования «внутреннему» и «внешнему».

Когда намеренное разделение на «внешний мир» и «тело» не проводится, вы переживаете поле организм/среда — дифференцированное единство, включающее вас-в-вашем-мире. Эта постоянно изменяющаяся гештальт-структура никогда не бывает нейтральной, но всегда жизненно важна для вас, поскольку фактически представляет собой вашу жизнь в процессе её проживания. Её значимость, важность и отношение к вашему благополучию присутствуют постоянно. Переживание поля организм/среда с точки зрения ценности и составляет эмоцию.

Согласно такому определению эмоция представляет собой непрерывный процесс, поскольку каждое мгновение жизни человека в той или иной степени несет чувственный тон приятности или неприятности. Однако, поскольку у современного человека эта непрерывность эмоционального переживания по большей части вытеснена из осознавания, эмоция рассматривается как своего рода периодическое потрясение, которое необъяснимо возникает в поведении человека именно в тех случаях, когда ему больше всего хотелось бы «осуществлять контроль»? Такие вспышки — которых, разумеется, следует опасаться и от которых следует защищаться. По возможности человек стремится избегать ситуаций, которые могли бы их вызвать.

Большинство исследователей поведения, хотя, по-видимому, и согласны с представлением о том, что термин «эмоция» следует применять лишь к таким вулканическим проявлениям, полностью осознают существование других явлений, весьма сходных, хотя и менее бурных. Обычно их называют «чувствами», и научные попытки дать полный отчёт об этой области вновь и вновь принимают название «Чувства и эмоции». Мы полагаем, что эта практика пытается разделить надвое то, что в действительности является континуумом. То, что определяет место данного эмоционального переживания на этом континууме, зависит от степени, в которой заинтересованность организма в переживании гештальта организм/среда вышла из фона в фигуру.

Эмоции, рассматриваемые как непосредственное оценочное переживание организмом поля организм/среда, не опосредуются мыслями и вербальными суждениями, но являются непосредственными. Как таковые, они представляют собой решающий регулятор действия, ибо не только обеспечивают основу осознавания того, что важно, но также придают энергию соответствующему действию или, если оно не сразу доступно, придают энергию и направляют поиск его.

В примитивной недифференцированной форме эмоция есть просто возбуждение — повышенная метаболическая активность и усиленная мобилизация энергии, являющиеся реакцией организма на переживание новых или стимулирующих ситуаций. У новорождённого эта реакция массивна и относительно ненаправленна. Затем, по мере того как ребёнок постепенно дифференцирует части своего мира — констелляции событий, совместно противостоящих ему изнутри и извне в различных случаях, — он соответственно дифференцирует своё раннее, глобальное возбуждение на избирательные, ситуативно-поляризованные возбуждения. Они получают названия специфических эмоций.

Эмоции сами по себе не являются смутными и расплывчатыми; они столь же чётко дифференцированы по своей структуре и функции, как и человек, который их переживает. Если человек воспринимает свои эмоции как спутанные и грубые, то эти определения в равной мере относятся и к нему самому. Отсюда следует, что эмоции сами по себе — не то, от чего следует избавляться под надуманными предлогами, будто они мешают ясному мышлению и действию. Напротив, они не только необходимы как регуляторы энергии в поле организм/среда, но и представляют собой уникальный способ переживания, которому нет замены: именно через них мы осознаём то, что для нас важно, а следовательно, и то, что мы собой представляем и что представляет собой мир.

Эта функция эмоции грубо очерняется в нашем обществе. Как уже говорилось ранее, считается, что она возникает лишь в кризисных ситуациях, да и тогда только если человек «теряет над собой контроль» и «даёт волю эмоциям». Спокойствие ценится как полная противоположность эмоции, и люди стремятся выглядеть «хладнокровными, спокойными и собранными». Однако спокойствие не лишено эмоциональной окраски, ибо оно рождается из непосредственно оценочного переживания данной конкретной ситуации как такой, с которой можно эффективно справиться, или, на другом полюсе, как такой, в отношении которой ничего нельзя сделать. Именно изменчивая, незавершённая ситуация, в которой человек чувствует, что многое поставлено на карту и что его собственные действия могут склонить чашу весов, является по-настоящему волнующей. Изображать спокойствие в такой ситуации — значит создавать «фасад», достигаемый подавлением проявлений тревоги. Обманывать таким образом других может быть оправданно, если они враги, но обманывать самого себя — значит принимать себя за врага и отказывать себе в осознавании «того, что происходит».

Некоторым «негативным чувствам» обычно отказывают в эмоциональной значимости. Однако такие вещи, как, например, фригидность и скука, на самом деле являются очень сильными чувствами — они не просто отсутствие чувства! Лёд ощущается столь же несомненно, как огонь. Онемение — отсутствие чувства там, где чувство ожидается, — парадоксальным образом является подавляюще сильным чувством, настолько сильным, что вскоре исключается из осознавания. Вот почему в этих экспериментах так трудно отыскивать слепые пятна и восстанавливать чувствительность.

Из-за дискомфорта, который эмоции детей вызывают у взрослых, усиленно старающихся подавить осознавание собственных эмоций, детским эмоциям не позволяют естественно развиваться и дифференцироваться. «Взрослые» не догадываются — и с ожесточением сопротивляются тому, чтобы им это показали, — что их нетерпение, с которым они требуют от ребёнка «контролировать свои эмоции», непосредственно коренится в том, что в их собственном детстве «авторитеты» относились к эмоциям с тем же искажённым и тревожным отношением. Поскольку им самим никогда не позволяли на основе свободного, непринуждённого опыта в достаточной мере дифференцировать свои эмоции и тем самым перерасти детскую эмоциональность, они в значительной степени так её и не переросли. Они лишь подавили её — и продолжают подавлять до сих пор! Когда ребёнок ведёт себя спонтанно, это пробуждает те же скрытые тенденции во взрослых и угрожает шатко поддерживаемой «зрелости» их собственного поведения. В результате и ребёнка приходится как можно скорее принудить к подавлению сильных чувств и к тому, чтобы раз и навсегда надеть фальшивую маску общепринятого «самоконтроля».

Это в значительной степени достигается путем акцентирования «внешнего мира» и его требований как реальности, тогда как побуждения организмических потребностей, осознаваемые посредством проприоцепции, в большой мере пренебрежительно отвергаются как «существующие только в уме». Ребенок «приспосабливается» к этому неослабевающему давлению, притупляя свое телесное чувство, а затем посвящая «внешнему миру» тот интерес, который он еще способен в себе вызвать.

Весь этот крестовый поход за «контроль над эмоциями», разумеется, сам имеет эмоциональную основу и ведётся чрезвычайно эмоционально. Он действительно даёт результаты, но вовсе не те, которыми оправдывалась эта программа. Он не устраняет из человека «нежелательные» эмоции, поскольку не способен отменить заложенный природой способ функционирования организмов. Зато ему удаётся ещё больше усложнить и без того сложное поле организм/среда, создавая множество ситуаций, которые, если их не избегать, вызывают чрезвычайно сильные эмоции!

Например, если «надлежащим образом обученный» человек должен в определённых типах ситуаций «потерять контроль над собой» и спонтанно дать выход тому, что он в себе сдерживал, тогда это становится ситуацией, вызывающей такие чрезвычайно болезненные эмоции, как стыд, досада, унижение, презрение к себе, смущение, отвращение и т. д. Чтобы предотвратить повторение такого деморализующего переживания, он ещё сильнее ужесточит свой самоконтроль, доведя его до ещё более удушающей степени стеснения.

В этом и заключается кажущийся успех, которого можно достичь в «преодолении эмоциональности». Происходит следующее: определенные эмоции, прежде чем они успевают далеко продвинуться в организации действия или, возможно, даже проникнуть в осознание, подавляются и обездвиживаются контр-эмоциями, которые они вызывают, причем весь возникающий в результате тупик более или менее эффективно исключается из осознания. Осознание этой непривлекательной установки внутри собственной личности возвращает болезненный конфликт, смятение, тревогу и «опасное» возбуждение. Но, если человек не готов принять это как существующее положение дел, оно относительно невосприимчиво к изменению и безнадежно самовоспроизводится.

В настоящем эксперименте мы не просим от вас ничего героического, а лишь сделать первый шаг к повышенному осознанию своих эмоций. Если вы не сделали себя слишком нечувствительным к своей телесной позе и функционированию, то, возможно, с помощью следующих инструкций вы сможете продемонстрировать себе, что эмоция есть, как мы утверждали, заботливое переживание экстеро- и проприоцепции в сочетании.

Попытайтесь мобилизовать какой-нибудь конкретный паттерн телесного действия. Например, напрягайте и расслабляйте челюсть, сжимайте кулаки, начинайте задыхаться. Вы можете обнаружить, что это имеет тенденцию вызывать смутную эмоцию — в данном случае фрустрированный гнев. Теперь, если к этому переживанию вы способны добавить дальнейшее переживание — возможно, фантазию — о каком-либо человеке или вещи в окружении, которые вас фрустрируют, эмоция вспыхнет в полной силе и ясности.

И наоборот, в присутствии какого-либо фрустрирующего человека или предмета вы можете заметить, что не испытываете эмоции, если только не примете соответствующие телесные действия как свои собственные; то есть именно при сжимании кулаков, возбужденном дыхании и так далее вы начинаете ощущать гнев.

Знаменитая теория эмоций James-Lange, согласно которой эмоция возникает как реакция на телесные движения — например, бегство порождает страх, а плач порождает печаль, — верна лишь наполовину. Необходимо добавить, что телесные действия или состояния также представляют собой соответствующую ориентацию в среде и потенциальное воздействие на неё; например, ситуацию страха создаёт не просто бег, а бег прочь, бег прочь от чего-то, бег прочь от чего-то опасного.

Только признавая свои эмоции, вы можете осознавать, как биологический организм, либо то, с чем вы сталкиваетесь в окружающей среде, либо те особые возможности, которые в данный момент вам предоставляются. Только если вы признаёте и принимаете своё стремление к кому-то или чему-то — оценку силы вашего побуждения искать этого человека или эту вещь, когда вы сталкиваетесь с расстоянием или препятствиями, отделяющими вас, — вы получаете ориентацию для надлежащего действия. Только если вы признаёте и принимаете своё горе — чувство отчаяния и незнания, куда обратиться, когда вы сталкиваетесь с потерей кого-то или чего-то, что имеет для вас большое значение, — вы можете плакать и сказать «прощай». Только если вы признаёте и принимаете свой гнев, ощущая позу нападения, когда вы сталкиваетесь с людьми или вещами, которые вас фрустрируют, вы можете эффективно мобилизовать свои энергии для преодоления этих препятствий на вашем пути.

Психотерапию часто называли «тренировкой эмоций». Если она действительно заслуживает такого определения, то из сказанного выше ясно, что она должна использовать целостный метод, сосредоточенный и на ориентации в среде (анализе текущей ситуации, ощущений, фантазий, воспоминаний), и на ослаблении двигательных блоков «тела». Чрезмерный акцент на любой из этих сторон может привести лишь к псевдоисцелению. В первом случае слишком большое значение придаётся так называемому «приспособлению к реальности», что в значительной степени означает более полное подчинение существующему порядку вещей в том виде, в каком его понимают и защищают «авторитеты». С другой стороны, если терапевт работает только с телом, он может добиться того, что пациент будет изображать и выражать на терапевтическом сеансе различные чувства, но, к сожалению, они не будут соответствовать тому, как пациент переживает свою ситуацию вне кабинета терапевта, или окажутся вовсе к ней не относящимися. Только если «внешнее» и «внутреннее» удаётся привести в гармонию и интегрировать, пациент может быть выписан как «излеченный».

Чтобы обострить ваше осознавание эмоции, попробуйте следующее:

Лягте и попытайтесь почувствовать своё лицо. Можете ли вы почувствовать свой рот? Лоб? Глаза? Челюсти? Когда вы обретёте эти ощущения, спросите: «Какое выражение у меня на лице?» Не вмешивайтесь, а просто позвольте выражению сохраняться. Сконцентрируйтесь на нём, и вы увидите, как быстро оно изменяется само по себе. В течение минуты вы можете почувствовать ряд различных настроений.

Пока вы бодрствуете, вы осознаёте что-то, и это что-то всегда несёт в себе некоторый эмоциональный оттенок. Всё, что является предметом полного безразличия, не затрагивает вас — то есть лишено эмоции, — попросту не приводит процесс фигуры/фона в действие в степени, достаточной для того, чтобы войти в осознавание.

Чрезвычайно важно, чтобы вы осознавали непрерывность своего эмоционального опыта. Как только эмоция понимается не как угроза рациональному контролю вашей жизни, а как проводник, предоставляющий единственную основу, на которой человеческое существование может быть рационально упорядочено, тогда открывается Путь к развитию непрерывного осознавания ее мудрых побуждений. Предполагать, что это потребовало бы дополнительного времени и внимания, неверно. Аналогия груба, но рассмотрите случай искусного водителя автомобиля. Для него непрерывно осознавать, что его мотор работает ровно, не составляет никакого бремени, ибо это не находится в фокусе внимания. Однако то, что звук мотора является частью динамической фигуры/фона его вождения и что это нечто, чем он озабочен, проявляется в быстроте, с которой этот звук становится фигурой и требует большего внимания, если в нем возникает какая-либо незначительная, но существенная нерегулярность. Другой водитель — возможно, тот, кто не хочет, чтобы его беспокоили, — не услышит аномального звука или, если услышит, не распознает его значения и будет ехать дальше столько, сколько сможет, не замечая повреждения, которое может происходить. Непрерывно осознавать эмоцию возможно лишь тогда, когда вы готовы осознавать всё, что действительно существенно в вашей жизни, даже если это расходится с тем, что говорят другие или что вы прежде говорили себе сами.

Многие люди чувствуют, что их жизни пусты, тогда как на самом деле они всего лишь скучают и лишены возможности делать то, что устранило бы их скуку. Однако скука — это состояние, с которым можно довольно легко справиться, поэтому обратимся к средству от неё.

В эксперименте на сосредоточение мы видели, что скука возникает, когда преднамеренное внимание уделяется чему-то неинтересному и решительно удерживается от того, что разожгло бы интерес и позволило бы спонтанному формированию фигуры/фона. Средством, предоставляемым природой, является усталость — склонность заснуть или войти в транс, где, как только преднамеренность ослабляется, спонтанные интересы могут выйти на передний план в виде фантазий. Если вы примете это как естественный процесс, вместо того чтобы бороться с ним, вы сможете использовать фантазии как средство распознать, чем именно вам хотелось бы заниматься. Это очень просто, когда вы один. Просто закройте глаза и позвольте себе немного помечтать. Это часто вызывает ясное представление о том, что вы хотите делать. В обществе других — где приходится считаться с долгом, поддержанием видимости, попытками не задеть чувства людей, обманом начальника и так далее, — с ситуацией труднее справиться. Тем не менее признание перед самим собой, что вам неинтересно, может помочь вам найти точки интереса — если вы не можете уйти. Но ситуации, которые хронически вызывают у вас скуку, вы должны либо изменить, либо покинуть.

Вы замечали, насколько по-разному чувствуете себя рядом с разными людьми. Один человек навевает на вас скуку, другой раздражает, один воодушевляет, другой угнетает. Разумеется, вы предпочитаете тех, рядом с кем чувствуете себя непринуждённо, счастливо или значимо. В этих ваших реакциях нередко присутствует значительная доля «проекции» (вы приписываете другому человеку собственное отношение, а затем говорите, что этот человек заставляет вас чувствовать то или иное). Тем не менее часто верно следующее: если какой-то человек вызывает у вас ярко выраженную реакцию, возможно, его осознанное или неосознанное намерение как раз и состоит в том, чтобы вызвать у вас эту реакцию. Меланхолик может хотеть вас угнетать, льстец — раздувать ваше самомнение, тот, кто дразнит, — причинять вам боль, а тот, кто придирается, — раздражать вас. И наоборот, оживлённый человек хочет заинтересовать вас; счастливый человек хочет, чтобы вы разделили его радость. Именно развивая тонкое осознавание собственных реакций, человек становится «хорошим знатоком людей».

Когда человек преодолел склонность проецировать собственные нежелательные и отвергаемые чувства и установки на других людей, — то есть когда он начинает реагировать на другого человека, а не на самого себя, спроецированного на этого другого человека, — он может распознавать, когда кто-то хочет утопить его в словах и фактах, загипнотизировать монотонным голосом, застать врасплох или подкупить лестью, подавить нытьем и причитаниями. Вы можете развить этот полезный вид интуиции, если сначала установите, как именно вы реагируете на каждого человека в своем окружении, а затем посмотрите, подтверждается ли ваша реакция его другим поведением. Делая это, вы также начнете проводить различие между тем, что является проекцией ваших собственных неосознаваемых тенденций, и тем, что является истинной интуицией относительно другого человека.

Дисбалансы личности устраняются не обузданием и подавлением гипертрофированного, а сосредоточением на гипотрофированной стороне и приданием ей дополнительного веса и дифференциации. Преобладание ощущения, вероятно, ведет к ипохондрии; эмоции — к истерии; мышления — к навязчивости и холодному интеллекту. Но такие преобладания всегда сопровождаются недостаточной уравновешенностью в других сферах. Восстановление гармонии и интеграции происходит посредством разблокирования того, что заблокировано. Эта прежде обедненная сторона личности затем потребует причитающейся ей доли энергии и внимания, и гипотрофия исчезнет.

Другое упражнение для развития чувствительности к вашим эмоциональным переживаниям заключается в следующем:

Посетите галерею картин, предпочтительно с широким разнообразием. Просто бросьте один быстрый взгляд на каждую картину. Какую эмоцию, сколь бы слабой она ни была, она вызывает в вас? Если изображена буря, чувствуете ли вы в себе соответствующее волнение? Слегка ли вы робеете перед злобностью этого лица? Чувствуете ли вы раздражение от этого кричащего пятна цвета? Каково бы ни было ваше быстрое впечатление от картины, не задерживайтесь, чтобы провести добросовестный осмотр, но переходите к следующей. Заметьте изысканное разнообразие эмоциональных воздействий, когда вы бросаете взгляд на это полотно, затем на то и так далее. Если ваша реакция кажется очень слабой и мимолетной — или даже просто отсутствующей, — не принимайте это за неизменное положение дел, а просто повторите этот или подобные эксперименты в других случаях.

Если художественная галерея недоступна, воспользуйтесь книгой репродукций.

Следующий эксперимент будет настоящей тяжелой задачей, ибо он требует от вас стремиться к осознаванию эмоций, которых все мы предпочитаем избегать, — именно тех, которыми мы пугаем себя, принуждая к самоконтролю. Однако такие нежелательные эмоции должны быть доведены до осознавания и разряжены, прежде чем мы вновь станем свободны входить в ситуации, в которых мы их переживали. Предположим, что мужчина боится выступать публично, потому что однажды, когда он попытался это сделать, он сильно «провалился». Предположим, что девушка боится влюбиться, потому что когда-то ее бросили. Предположим, что человек боится рассердиться, потому что в предыдущем столкновении с кем-то его сильно избили. У всех нас было множество переживаний, которые теперь могут быть вызваны, чтобы отпугнуть нас от новых попыток приблизиться к интересным ситуациям, в которых мы в прошлом потерпели неудачи. Эти старые переживания являются «незавершенными делами», которые мешают нам браться за привлекательные «новые дела». Вы можете начать завершать их, вновь и вновь переживая их в фантазии. Каждый раз, проходя через один из этих болезненных эпизодов, вы сможете восстановить дополнительные подробности и переносить в осознавании все больше и больше заблокированной эмоции, которую они содержат.

В фантазии переживите снова и снова, каждый раз стараясь восстановить дополнительные детали, переживания, которые несли для вас сильный эмоциональный заряд. Какое, например, самое ужасающее переживание вы можете вспомнить? Прочувствуйте его вновь именно так, как оно произошло. И снова. И снова. Используйте настоящее время.

Возможно, в фантазии всплывут какие-то слова, слова, которые вы или кто-то другой произнесли в том случае. Произносите их снова и снова вслух, слушая, как вы их произносите, и ощущая, как вы их формируете и выражаете.

В каком случае вы были наиболее унижены? Переживайте это вновь и вновь. Делая это, замечайте, склонны ли вы вспоминать какое-то еще более раннее переживание того же рода. Если да, переключитесь на него и прорабатывайте его раз за разом.

Проделайте то же самое с как можно большим числом других видов эмоционального переживания, на которые вы сможете найти время. Есть ли у вас, например, незавершенная ситуация горя? Когда кто-то дорогой вам умер, смогли ли вы плакать? Если нет, можете ли вы сделать это сейчас? Можете ли вы в фантазии стоять рядом с гробом и выразить прощание?

Когда вы были наиболее разъярены, наиболее пристыжены, смущены, виноваты и т. д.? Можете ли вы почувствовать эту эмоцию сейчас? Если нет, можете ли вы почувствовать, что вы делаете, чтобы блокировать её?

Сообщая о реакциях на эксперимент по ощущению своих лиц, ряд студентов заявляют об открытии, что у них покерное лицо. Некоторые выражают гордость тем, что могут таким образом скрываться, — и говорят, что совершенно не намерены отказываться от того, что они считают преимуществами сокрытия за ширмой. Подразумевает ли это, что они рассматривают все свои межличностные отношения как одну нескончаемую игру в покер? Если, как они говорят, они не снимают покерного лица даже наедине, то против кого в таком случае они играют?

Почти все находят выполнение эксперимента трудным, как показывает следующий типичный пример:

Эксперимент по осознаванию эмоций до сих пор вызывал во мне слишком сильное сопротивление, чтобы дать значимые результаты. Основными сопротивлениями были чувство неудобства и скуки. Мне не удавалось успешно ни определить выражение моего лица, ни отметить, изменялось оно или нет. Единственным выражением, которое я отметил, было такое, при котором моя нижняя губа выдвигалась вверх и наружу по отношению к верхней. Я связал это с нетерпеливым цинизмом, когда слышу нечто (обычно в деловом плане), чему я не вполне верю. В другое время я замечал застывшее качество своего лица. Это беспокоило меня настолько, что заставляло прекращать эксперимент, как только я слишком остро осознавал это. Я также стал осознавать своё лицо под воздействием гнева. И снова я обнаружил, что осознавать это конкретное выражение слишком тревожно, чтобы задерживаться на нём сколько-нибудь продолжительное время.

Некоторые утверждали, что их выражение не менялось, а оставалось неподвижным, тогда как другие говорили, что оно менялось столь быстро и постоянно, что они не могли его назвать. Некоторые говорили, что, как только они обозначали то, что ощущали в чертах своего лица, они немедленно вспоминали ситуации, для которых это было уместно; тогда как другие говорили, что единственным способом придать своему лицу какое-либо выражение было сначала подумать о какой-нибудь эмоциональной ситуации, а затем отметить, что происходило в их лицевых мышцах.

Обнаружение того, что их лица были относительно невыразительны, дало некоторым студентам новые основания для того, чтобы изводить себя:

«Я обнаружил, что по большей части моё лицо не казалось очень выразительным и часто выглядело довольно неуклюжим. Мой рот часто был открыт, а глаза прищурены. И то и другое — привычки, от которых я могу избавиться, только если буду сохранять осознание того, как я использую своё лицо».

«Когда я возбужден, я обнаружил, что моё лицо становится гораздо более выразительным. Если я смогу контролировать это, я уверен, что стану более интересным человеком».

Это отражает всеобщую склонность пытаться воздействовать непосредственно на симптом, а не на лежащую в его основе причину. Намеренно управлять выражением лица — это не выразительность, а игра, и, если человек не является хорошим актёром, всё, скорее всего, сведётся лишь к «гримасничанью». При обучении актёров признаётся, что сценическую роль можно сыграть достаточно хорошо лишь в том случае, если в личной жизни человек переживал нечто хотя бы отчасти сходное и способен вновь отчётливо ощутить выражения лица и другие формы поведения, сопровождавшие эти переживания. В системе подготовки актёров Станиславского (описанной, например, в Работе актера над собой) большое значение придаётся развитию «памяти ощущений» и «аффективной памяти». Однако наша цель не в том, чтобы научить вас убедительно играть сценические роли, а в том, чтобы вы были самим собой!

ЭКСПЕРИМЕНТ 8: Вербализация

Вербализовать — значит «выражать словами». Когда мы описываем предметы, сцены или действия, мы называем их и добавляем другие слова, обозначающие их расположение, взаимосвязи, особые свойства и так далее. Мы выражаем словами то, чем они являются, основываясь на том, что видим, слышим или иным образом непосредственно переживаем. Когда мы рассуждаем о них, мы оперируем наборами слов, которыми они описываются. Это может происходить уже без дальнейшего непосредственного опыта, поскольку, как только что-либо получает название, это название во многих случаях может служить его заместителем. Оперировать названиями вместо самих названных предметов может быть чрезвычайно удобно и экономично — например, когда мы планируем, как передвинуть тяжёлое пианино. Но обратите внимание! Перемещение названий само по себе вовсе не перемещает в действительности то, что ими названо.

Здоровая вербализация обычно начинается с невербального — предметов, условий, реального положения дел — и завершается возникновением невербальных последствий. Это не значит, что вербализация порой не может быть полезна, когда речь идёт о том, что уже выражено словами, — книгах, пьесах, чьих-то высказываниях, — однако эта склонность говорить о разговорах в наше время превратилась в болезнь! Когда человек боится соприкосновения с действительностью — с живыми людьми, со своими собственными ощущениями и чувствами, — слова становятся ширмой и между говорящим и его окружением, и между говорящим и его собственным организмом. Человек пытается жить одними словами, а потом смутно недоумевает, почему что-то не так!

У «интеллектуала» наблюдается эта гипертрофия вербализации. Он пытается компульсивными и навязчивыми способами «быть объективным» в отношении своего личного опыта — что в значительной мере означает теоретизировать словами о себе и своем мире. Между тем и именно этим методом он избегает контакта с чувством, драмой, реальными ситуациями. Он живет замещающей жизнью слов, изолированной от остальной части его личности, презрительно относясь к телу и заботясь о словесных победах правоты, спорах, произведении впечатления, пропаганде, рационализации — тогда как подлинные проблемы организма остаются без внимания.

Но эта болезнь слов не ограничивается интеллектуальной сферой. Она универсальна. Частичное осознание этого расстройства побуждает людей писать книги, носящие такие названия, как «Тирания слов», а общее направление усилий семантики в последние годы состояло в том, чтобы вновь связать слова по крайней мере с невербальной реальностью окружающей среды, настаивая на том, что каждое слово должно относиться к чему-то невербальному. Наши эксперименты с действительностью и абстракцией велись в этом направлении. Но семантики часто используют свою точность в отношении «вещей вовне», чтобы исчерпать на этом свое время и внимание и тем самым избежать обращения к семантическим проблемам того, что находится «внутри». Они редко упоминают биологию языка — его сенсорно-моторные корни.

Наша техника выявления и осознавания патологических аспектов вербализации, как и в случае с другими функциями, состоит прежде всего в том, чтобы рассматривать её как реально происходящую деятельность. Это относится и к словам, произносимым вслух, и к словам, которые «лишь мыслятся», то есть возникают как субвокальная речь. Сначала появляется речь вслух — именно так ребёнок осваивает язык, — а позднее этот язык, приобретённый в публичном общении, можно использовать частным образом, как мышление. В интегрированной личности мышление в таком качестве представляет собой полезный, активный инструмент для обращения со сложными взаимосвязями между осознаваемой потребностью, воображаемыми средствами её удовлетворения и открытым поведением, которое воплощает воображаемое в реальность. Однако большинство взрослых считают мышление чем-то самостоятельным и предшествующим речи: «Думать легко, а выразить мысли трудно». Это связано со вторичным блоком — страхом того, как другие отреагируют на мысли человека, если он их выскажет. Как только человек начинает говорить в хорошем темпе, увлекается своей темой, перестаёт бояться открыто выражать свою позицию и прекращает заранее репетировать свои высказывания, становится очевидно, что, когда бояться нечего, речь и мысль тождественны.

Чтобы интегрировать наше вербальное и мыслительное существование, мы должны осознать его. Средством ориентации в отношении говорения является слушание:

Прислушивайтесь к тому, как вы сами произносите слова в обществе других людей. Если у вас есть возможность, запишите свой голос. Вы будете удивлены, возможно, огорчены тем, как он звучит. Чем больше ваше представление о себе отличается от вашей действительной личности, тем менее охотно вы будете признавать свой голос своим собственным.

Затем прочтите вслух стихотворение, которое вы знаете, и снова слушайте себя. Не вмешивайтесь, пытаясь говорить громче, яснее или выразительнее. Просто повторяйте декламацию, как она получается, и слушайте, пока не сможете почувствовать интеграцию говорения и слушания.

Затем прочитайте то же стихотворение внутренне — «в своем уме». К этому времени вам уже должно быть легко слышать, как вы произносите его. Также, занимаясь своим обычным чтением, слушайте себя, читающего субвокально. Поначалу это замедлит вас и вызовет у вас нетерпение, но вскоре вы сможете слушать так же быстро, как читаете, — и эта практика значительно улучшит вашу память, усилив ваш контакт с прочитанным материалом.

Наконец начните прислушиваться к своему субвокальному мышлению. Сначала, когда к нему прислушиваются, вы, как внутренний говорящий, онемеете, но через некоторое время бормотание возобновится. Вы услышите вокруг себя бессвязные «безумные» обрывки предложений. Если это вызывает слишком сильную тревогу, немного поговорите с собой намеренно: «Сейчас я прислушиваюсь к себе. Я не знаю, о чём думать. Я проведу эксперимент „сейчас-я-осознаю“ молча. Да, это звучит точно так же, как звучало вслух. Теперь я забыл прислушиваться...» и т. д.

Обратите внимание на модуляцию своего внутреннего голоса. Он сердитый, плаксивый, жалующийся, напыщенный? Вы разглагольствуете? Ваш голос звучит по-детски? Продолжает ли он педантично подробно объяснять вещи даже после того, как смысл уже понят?

Продолжайте до тех пор, пока не ощутите интеграцию — совместное протекание, взаимную принадлежность — слушания и говорения. Этот внутренний диалог и есть то, что Сократ называл сущностью мышления. Если вы сможете ощутить функциональное единство говорения и слушания, ваше мышление станет гораздо более выразительным. В то же время та часть вашего мышления, которая ничего не выражает, которая подобна шестерням, вращающимся вхолостую, не сцепляясь и не приводя в движение груз, будет иметь тенденцию исчезать.

В своей обычной беседе и в беседе ваших собеседников обратите внимание на количество и характер сверхчисленных выражений: «не думаете ли вы?»; «верно?»; «ну»; «может быть»; «знаете»; «я имею в виду» — а также бессмысленных хмыканий, которые все служат лишь для того, чтобы не допустить ни малейшей паузы в речевом потоке. Как только вы заметите эти средства сохранения лица и выпрашивания внимания, они начнут исчезать из вашей речи, делая её более плавной и более соответствующей сути.

Когда вы овладеете внутренним слушанием, переходите к решающему шагу — созданию внутренней тишины! Это очень трудно. Большинство людей не могут вынести даже внешнюю тишину. Не путайте внутреннюю тишину с пустотой, трансом, прекращением «ума». Лишь говорение-и-слушание приостанавливаются — всё остальное осознавание сохраняется.

Попробуйте сохранять внутреннее молчание, воздерживаясь от субвокальной речи, — и при этом оставаться бодрствующим и осознающим. Сначала вам удастся делать это лишь по несколько секунд, потому что мышление будет навязчиво возобновляться. Поэтому для начала достаточно просто замечать разницу между внутренним молчанием и внутренней речью, позволяя им чередоваться. Отличный способ сделать это — согласовать их с дыханием. Попробуйте обходиться без слов на вдохе. Затем, на выдохе, позвольте сформировавшимся словам прозвучать субвокально. Если вы один, вам будет полезно произносить слова способом, промежуточным между голосовой и субвокальной речью, — то есть шёпотом. Если вы будете настойчиво выполнять этот эксперимент, ваши зрительные образы станут ярче, телесные ощущения — более отчётливыми, а эмоции — более ясными, поскольку внимание и энергия, прежде растрачивавшиеся на бессмысленную внутреннюю болтовню, теперь будут направлены на эти более простые и базовые функции.

Поэзия, искусство выразительности, заключается в способности сохранять безмолвное осознавание потребности, образа, чувства, воспоминания именно в то время, когда слова наплывают, так что, вместо того чтобы быть банальными стереотипами, слова, будучи произнесенными, пластически приспосабливаются к богато пережитой фигуре. Такие слова выражают то, что имело невербальное начало.

Прислушивайтесь к своей субвокальной речи и истолковывайте её — её ритм, тон, характерные обороты. К кому вы обращаетесь? С какой целью? Вы донимаете и попрекаете? Уговариваете? Строите ли вы фразы так, словно что-то сдерживаете, сами не зная что? Пытаетесь произвести впечатление? Ваше мышление неуверенно и растерянно? Это блеф? Нравится ли вам, как плавно льются слова? Всегда ли присутствует воображаемая аудитория?

Значительная часть того, что вы обычно ощущаете как оценку и моральное суждение, представляет собой вашу субвокальную речь в таких внутренних драматических ситуациях. Если вы сможете прекратить внутренний разговор и сохранять внутреннее молчание, вы придёте к более простому восприятию фактов и ваших реакций на них.

Теперь мы приведем несколько комментариев студентов об этом эксперименте по вербализации. Большинство сообщило о разочаровании звучанием своих записанных голосов, поскольку оно оказалось выше, тоньше, менее сильным и так далее, чем предполагалось; однако некоторые были приятно удивлены. Значимость этого пережитого расхождения в нескольких случаях решительно оспаривалась.

«Я бы согласился с тем, что представление человека о себе отличается от его действительной личности, но неспособность принять свой записанный голос как собственный вовсе не является мерой этого. А как быть с тем фактом, что чем чаще человек слышит свой записанный голос, тем больше он начинает узнавать в нём звучание собственного голоса? Следует ли нам заключить, что это означало бы, будто представление человека о себе становится всё более близким к его действительной личности? Я так не думаю!»

Хотя приведённая выше цитата касается сравнительно незначительного вопроса, кратко рассмотрим его. Показания индикатора можно исказить, если он указывает на нечто нежелательное. Если человек встал на весы, чтобы взвеситься, ему не понравилась цифра, на которой остановилась стрелка, и тогда, чтобы исправить положение, он согнул стрелку, это, разумеется, не означало бы реального увеличения или уменьшения веса. Но если бы вдобавок ему удалось вытеснить из осознавания тот факт, что он воздействовал непосредственно на индикатор, а не на то, что тот показывает, он мог бы обмануть себя и поверить, что теперь исправил то, что ему не нравилось. Если после первого потрясения от звука собственного голоса в записи человек начинает рационализировать различия между костной и воздушной проводимостью звука, несовершенство записывающей аппаратуры и так далее, он довольно легко может примириться с тем искажением, которое запись вносит в звучание того, что он по-прежнему считает своим настоящим голосом. И всё же принятие записанного голоса как действительно своего хотя бы в некоторой степени сближает представление человека о самом себе с его реальной личностью.

Прислушивание к субвокальной речи вызвало разнообразные комментарии:

«В моём субвокальном тоне было нечто назойливое. Похоже, Джим на самом деле не удовлетворён положением вещей, как они существуют, и я постоянно обрушиваюсь на себя в гневной, рычащей манере».

***

«Я осознал, что не просто разговаривал сам с собой, но словно произносил длинные проповеди перед невидимой паствой. Часть этого была бессмысленной — логически не связывалась воедино, — но всё это было выдержано в той же агрессивной, настойчиво убеждающей манере, которую, как я считаю, я нахожу необходимой для хорошего публичного выступления. Это было медленно и очень обдуманно».

Попытка создать внутреннюю тишину вызвала наибольший интерес и разнообразие сообщений.

«Я нахожу совершенно невозможным развить то, что вы называете „внутренним молчанием“. В действительности, говоря вполне откровенно, я почти уверен, что такая вещь невозможна, и, если действительно верно, что люди сообщают вам о том, что достигают его. Вы совершенно уверены, что они просто не разыгрывают вас?»

***

«Мне удавалось сохранять внутреннее молчание в течение коротких промежутков времени, но это было скучно и совершенно напрасной тратой времени. Это кратковременное, неестественное положение дел, потому что вторгается мысль о том, что необходимо вернуться к нормальной деятельности, поскольку есть вещи, требующие внимания и выполнения, которые представляют интерес и имеют значение».

***

«Пытаясь достичь внутреннего молчания, я чувствую, как мышцы моего горла настолько напрягаются, что мне кажется: я должен прекратить это глупое занятие, иначе закричу».

***

«Я обнаружил, что сохранение „внутреннего молчания“ делало меня очень нервным и беспокойным. После того как я делал это около трёх минут, я был почти готов выпрыгнуть из окна. Это напомнило мне детскую игру: кто сможет дольше всех оставаться под водой».

***

«Эксперимент с внутренней тишиной — это нечто, чего я не могу вынести. Это было так, словно я не дышал, и я судорожно хватал воздух, чтобы выйти из этого. Но я знаю, что именно это отсутствие внутренней тишины не даёт мне уснуть по нескольку часов каждую ночь после того, как я ложусь в постель; этот внутренний голос продолжает монотонно звучать и не умолкает».

***

«Я и в самом деле не ожидал, что смогу достичь какой бы то ни было полной тишины, и потому был тем более доволен, хотя и озадачен, увидев, что это всё-таки возможно и что это создавало восхитительное, каким-то образом полное чувство».

***

«Это поразительно! Я могу делать это лишь в течение коротких промежутков, но, когда мне это удаётся, это действительно чудесно — и какое облегчение после всей этой непрестанной внутренней болтовни!»

***

«Я не могу удержаться от того, чтобы одновременно не разговаривать с одним или несколькими внутренними голосами. Та тишина, к которой я стремлюсь, длится столько, что я действительно не могу этого определить, но практически вообще не длится. Затем происходит то, что я начинаю делать заметки на своем мысленном черновике, — то есть я начинаю мысленно репетировать компетентное описание того, когда и почему тишина нарушается, и это, конечно, само по себе составляет нарушение. Например, сначала идет тишина. Затем я замечаю звук дождя, и в тишину прокрадывается ярлык: дождь. Мысленный черновик отмечает, что первым проникло название чего-то, и очень скоро все это превращается в мое обычное субвокальное разглагольствование».

***

«До прошлого воскресенья мне совершенно не удавалось достичь внутренней тишины, когда я гуляла в парке с мужем. Некоторое время я не была поглощена обычными „неприятностями“, загромождающими мой „ум“. Вдруг я ущипнула беднягу и воскликнула: „Это случилось!“ Разумеется, этим я нарушила тишину, но довольно долгое время, безо всякого мышления, я переживала пейзаж, ветер, ритм ходьбы и прочие подобные вещи. Если это и есть переживание внутренней тишины, то назвать его „чудесным“ — значит преуменьшить».

***

«Самым захватывающим и трудным экспериментом были мои попытки достичь внутренней тишины. Большую часть времени мне это не удавалось, но в тех случаях, когда мне удавалось на несколько секунд, я был поражён результатом, заключавшимся в ощущении огромной потенциальной силы и расслабления. К сожалению, как только проходило несколько секунд, я начинал внутренне говорить об этом самом успехе, что, разумеется, немедленно его разрушало».

ЭКСПЕРИМЕНТ 9: Интегрирование осознавания

Если вы серьезно проработали предшествующие эксперименты — с телесными ощущениями, эмоциями и словесным выражением, — вы, возможно, уже начинаете чувствовать себя более живым и более спонтанно выразительным. Мы надеемся, что вы постепенно осознаете: значительная часть постоянных усилий, которые вы считали необходимыми, чтобы удерживать себя в целостности, в действительности не нужна. Вы не распадаетесь, не разваливаетесь на части и не «ведете себя безумно», если ослабляете свое намеренное сдерживание, принудительное направление внимания, постоянное «мышление» и активное вмешательство в тенденции вашего бытия. Напротив, ваше переживание начинает обретать связность и организовываться в более осмысленные целостности. Это, в отличие от вынужденной, намеренной, псевдоинтеграции, искусственно создаваемой и поддерживаемой решительным подавлением одного поведения и напряженным выдавливанием других реакций, является подлинной самоинтеграцией.

Когда вы отказываетесь от стремления подгонять своё поведение под произвольный, более или менее жёсткий шаблон, усвоенный от «авторитетов», осознаваемые потребности и спонтанные интересы выходят на поверхность и показывают вам, кто вы есть и что вам уместно делать. Это и есть ваша природа, сама сердцевина вашей жизненной силы. Энергия и внимание уходили на то, чтобы заставлять себя, исходя из ошибочного чувства «долженствования», следовать путями, противоречащими вашим здоровым интересам. По мере того, как вы возвращаете себе эту энергию и направляете её иначе, области восстановленной жизненности будут постепенно расширяться. Исцеляет природа — natura sanat (на Латыни). Рана заживает, а кость срастается сама. Врач может лишь очистить рану или вправить кость. То же самое относится и к вашей личности.

Каждый метод, обычно используемый в психотерапии, сам по себе и в изоляции имеет определённую ценность, но вместе с тем недостаточен. Поскольку физическая и социальная среда, тело, эмоции, мышление и речь существуют в едином функционировании, представляющем собой целостный процесс организм/среда, внимание к любому одному из этих компонентов уместно для содействия интеграции личности. Методы, которые выделяют из живого единства одну из этих частей и более или менее исключительно сосредоточиваются на ней — например, на телесных ощущениях и мышечных напряжениях, или на межличностных отношениях, или на эмоциональном тренинге, или на семантике, — в конечном счёте должны давать положительный эффект. Даже если метод ограничивается одной частью, его воздействие имеет тенденцию распространяться на всё целостное функционирование. Однако разумно заключить, что такие частичные методы, поскольку они являются лишь абстракциями, выделенными из конкретной действительности, сами по себе не составляют сущности терапии, а представляют собой лишь различные подходы, имеющие терапевтическую направленность.

Опасность исключительного использования любого одного из них состоит в том, что его воздействия не распространятся в достаточной мере на те области, которыми пренебрегает данный конкретный метод. Если какой-либо частичный подход применяется изолированно от других, неосознаваемое сопротивление в иных компонентах целостного функционирования возрастёт до такой степени, что либо сделает дальнейшее продвижение в избранном подходе невозможным, пока не будут допущены другие виды материала, либо приведёт к достижению «излечения» в терминах нового произвольного образца. Это будет тот образец, который «терапевтический авторитет» устанавливает в качестве модели — например, «спонтанный физический человек», или «приспособленная личность», или «психо-личность», или что бы то ни было ещё. Поскольку вы работаете с конкретной действительностью, а не просто с абстрагированной версией самого себя, втискивание себя в одно из прокрустовых лож не является максимумом того, чего вы можете достичь.

Начали ли вы к настоящему моменту развивать ощущение и принятие единого функционирования поля организм/окружающая среда? Можете ли вы начать спонтанно, а не только на основе словесной логики, видеть, например, взаимосвязанность наук о человеке — биологии, социологии, психологии, антропологии, лингвистики и так далее — и, равным образом, искусств?

Наши эксперименты до сих пор уделяли особое внимание различным областям вашего опыта. Поскольку эти области, когда они рассматриваются отдельно, являются абстракциями от вашего целостного функционирования, давайте теперь поработаем над переходом от одной области к другой и отметим, что, по мере такого перехода, ваша ситуация остаётся той же самой, но вы выражаете себя иначе, в зависимости от того, какой аспект ситуации получает ваше внимание.

На основе того осознавания, которым вы сейчас располагаете, попробуйте составить предложения, которые с большей или меньшей адекватностью последовательно выражают одну и ту же ситуацию в терминах тела, чувств, речевой привычки, социальных отношений. Например: «Я сжимаю челюсти и напрягаю пальцы… Иными словами, я зол, но не позволяю большей части своей злости выразиться… Иными словами, в моём голосе слышится дрожащая нотка, но он тих и сдержан… Иными словами, в нашем обществе возможность продолжительного контакта между людьми зависит от определённых ограничений явного поведения».

Каждая из этих формулировок представляет собой уместное и существенное проникновение в живую ситуацию. Практикуйтесь легко переходить от одной к другой, ибо это углубит и расширит вашу ориентацию относительно того, где вы находитесь и что делать.

Мы приводим несколько выдержек из отчетов студентов, чтобы дать некоторое представление о диапазоне реакций на этот эксперимент по смещению:

«Моё величайшее разочарование в себе в ходе экспериментов состоит в том, что до сих пор я был не способен спонтанно устанавливать взаимосвязи различных функций… Я был способен ретроспективно реконструировать все свои реакции на данную ситуацию, но никогда — в то время, когда они происходили. Я могу лишь сказать, что уверен: продолжая экспериментировать, я в конечном итоге достигну желаемой интеграции функций».

***

«Этот так называемый эксперимент нелеп! Весь этот словесный ритуализм ничего не даёт. Осознавание — слишком острое, тонкое и сложное явление, чтобы быть выраженным в этих — вполне возможно, ошибочных — последовательностях „другими словами“. Сказать одно — не значит сказать другое. Это безнадёжная техника для выражения различных аспектов или граней целостного осознавания. Она лишь отвлекает и искажает».

***

«Проделав до сих пор все эксперименты, я действительно ощущаю некоторую степень самоинтеграции и жизненности. Это хорошее чувство!»

***

«Я чувствую, что только начинаю ощущать, что же в действительности происходит. Я начинаю в какой-то мере чувствовать, что значит жить как часть мира… Что касается способности интегрировать различные области, для этого потребуется гораздо больше работы».

***

«Если бы материал излагался с большим пониманием трудностей неспециалиста и с более ясным представлением того, что именно требуется, я думаю, он был бы более полезен».

***

«Должно быть, я что-то упустил. Я не могу ощутить интегрированное осознавание. Как будто я не хочу этого, как будто я очень стараюсь избежать этого, уйти от этого, не встречаться с этим лицом к лицу. Почему, почему, почему?»

***

«Я искренне думаю, что мой опыт начинает объединяться в более осмысленные целостности. В сущности, в этом вообще нет никаких сомнений, но по какой-то неясной причине мне не хочется признавать, что вы мне помогли».

***

«Недавно я несколько раз испытывал редкое воодушевление, связанное с внезапным функциональным единством, воодушевление пробуждающегося осознавания, и это внезапное прозрение, когда оно приходило, лишь усиливало моё стремление продолжать эти эксперименты. Мои первоначальные сомнения относительно того, стоит ли доверять вашим процедурам, постепенно исчезают».

***

«Этот эксперимент был увлекательным, отчасти потому, что результаты так отличались от того, чего я ожидал после прочтения инструкций. После выполнения предыдущих экспериментов я думал, что просто соединить их вместе будет легко. На самом деле потребовалось много практики. Но вот к чему я пришёл: когда вы говорите о переходе от одной области к другой, это на самом деле не переход. Например, когда я составлял предложения, которые должны были различать, скажем, ситуацию-тела и ситуацию-чувства, я обнаружил, что они одинаковы. Тело, не в меньшей степени, чем чувства и речевая привычка, является частью чего-то — оно является неотъемлемой частью функционирования чего-то. И когда человек способен направить своё внимание на различные аспекты одной и той же ситуации, тогда все аспекты соединяются, чтобы породить полный переживаемый-смысл ситуации. То, что вы здесь сделали, не говоря этого, — это дали нам тот же самый эксперимент, что и № 4, только на этот раз единством, которое следует различать, вместо картины или музыкального произведения, должны быть мы сами».