VII. Вербализация и поэзия

Среди эволюционных достижений человечества речь имеет особое значение и заслуживает отдельной главы. Как и в случае других достижений, невротическое злоупотребление заключается в использовании формы речи, которая действует «вместо», а не «вместе с» основными внутренними силами. Это изолирует вербальную личность.

1: Социальное, межличностное и личное

Обычно люди замечают свои эмоциональные конфликты в связи с этическими требованиями и обязанностями: они сталкивают внутри себя свои «личные» желания и общественные роли. Конфликт, с последующим подавлением или чувством вины, рассматривается как конфликт между «личностью» и «обществом». Следующие главы будут посвящены структуре таких встроенных чуждых стандартов: конформизма, антисоциальности, агрессии и самопреодоления.

Но, как мы уже отмечали, дифференциация индивида в поле организм/среда это уже позднее развитие. Социальные отношения, такие как зависимость, коммуникация, подражание, объектная любовь, являются изначальными в любой человеческой области, задолго до того, как человек осознает себя как идиосинкразическую личность или идентифицирует других как составляющих общество. Личность это структура, созданная из таких ранних межличностных отношений; и в ее формирование, как правило, уже было включено огромное количество чужого, неассимилированного или даже не поддающегося ассимиляции материала (и это, конечно, делает последующие конфликты между личностью и обществом еще более неразрешимыми).

С одной стороны, полезно определить «личность» как структуру речевых привычек и рассматривать её как творческий акт второго и третьего года жизни; большая часть мышления это внутренняя речь; базовые убеждения это в значительной степени привычки синтаксиса и стиля; почти вся оценка, не исходящая из органических потребностей, скорее всего представляет собой набор риторических установок. Такое определение не умаляет и не сводит личность к чему-то простому, ведь речь сама по себе — глубокая спонтанная деятельность. Ребенок, формирующий свою личность через обучение речи, совершает поистине впечатляющее достижение. С древности философы считали, что воспитание в первую очередь заключается в обучении гуманной речи и письменности, например, «грамматике, риторике и диалектике» или «классикам и научному методу».

То есть мы можем представить себе последовательность (а) довербальных социальных отношений организма, (б) формирования вербальной личности в поле организм/среда, (в) последующих отношений этой личности с другими. Очевидно, что правильное воспитание речи это такое воспитание, которое сохраняет эту последовательность гибко открытой и творческой: привычки, которые позволяют довербальному свободно течь и которые могут учиться у других и изменяться.

Но как в нашей культуре в целом выросла символическая культура, лишенная контакта или аффекта, изолированная от животного удовлетворения и спонтанного социального изобретательства, так и внутри каждого человека, когда рост изначальных межличностных отношений был нарушен, а конфликты не преодолены, а умиротворены преждевременным перемирием, включающим чуждые стандарты, формируется «вербализующая» личность, речь, бесчувственная, прозаическая, безразличная, монотонная, стереотипная по содержанию, негибкая в риторическом отношении, механическая по синтаксису, бессмысленная. Это реакция на чужую, неассимилированную речь или идентификация с ней. И если сконцентрировать внимание на этих «простых» речевых привычках, мы встретимся с необычайными уклонениями, придумыванием алиби и, наконец, острой тревогой — гораздо большей, чем протесты и извинения, сопровождающие выявление важных «моральных» промахов. Ведь привлечь внимание к речи (или к одежде) это действительно личное оскорбление.

Трудность заключается в том, что, разочаровавшись в привычном пустом символизме и вербализме, современные философы языка устанавливают строгие нормы речи, которые становятся ещё более шаблонными и бесчувственными. А некоторые психотерапевты, отчаявшись, пытаются вообще обойти речь, как будто только внутренняя тишина и невербальное поведение могут быть потенциально здоровыми. Но противоположность невротическому вербализму это разнообразная и творческая речь; это не научная семантика и не молчание это поэзия.

2: Контактная речь и поэзия

Хорошая речь устанавливает контакт, когда она черпает энергию и формирует структуру с тремя грамматическими лицами: Я, Ты и Оно; говорящего, того, к кому обращаются, и предмета, о котором говорят; когда есть потребность сообщить что-то. Как свойства потока речи эти три лица являются (1) стилем и особенно ритмом, оживлением и кульминацией, выражающими органическую потребность говорящего; (2) риторической установкой, эффективной в межличностной ситуации (например, завлечь, обличить, научить, запугать); (3) содержанием, или истиной по отношению к безличным объектам, о которых говорится.

И снова, особенно при более тесном контакте организма и окружающей среды, происходит взаимодействие следующих сил:

(1) Звучащая речь — физический акт говорения и слушания.

(2) Мышление — наполнение речи содержанием и значением.

(3) Подсознательная речь — незавершённые или внутренние словесные мысли.

(4) До-личностное общение — до-речевые выражения (например, крики) и молчаливая осознанность (образы, телесные ощущения и т. д.)

В речи, устанавливающей хороший контакт, все уровни взаимодействуют в настоящем моменте. Мысли направлены на эффективное ориентирование и решение проблем; текущая ситуация рассматривается, как подходящее поле для решения незавершённых вопросов; социальное существо выражает себя; физическое действие речи запускает поток удовольствия и превращает всё в реальность окружающей среды.

Учитывая эти психологические уровни — речь, мысль, подсознательное проговаривание, крики и молчаливую осознанность, — рассмотрим поэзию как изящное искусство, отличающееся от обычной контактной речи, и сравним их с невротическим многословием.

Стихотворение это особый случай хорошей речи. В стихотворении, как и в другой хорошей речи, три лица — содержание, отношение и характер, тон и ритм — взаимно выражают друг друга, и это составляет структурное единство стихотворения. Например, характер это в значительной степени выбор лексики и синтаксиса, но они поднимаются и опускаются вместе с темой и ритмически искажаются от ожидаемого чувством; или опять же, ритм набирает кульминационную остроту, отношение становится более прямым, а пропозиция доказывается; и так далее. Однако поэтическая деятельность, как говорят философы, — это «цель сама по себе»; то есть проблема решается просто с помощью словесного выражения. В отличие от обычной речи, задача поэта — не убеждать, развлекать или информировать слушателя для решения проблемы.

Для поэта проблема состоит в разрешении внутреннего конфликта (как говорил Фрейд, произведение искусства заменяет симптом). Поэт концентрируется на незавершённой внутренней речи и связанных с ней мыслях; свободно играя словами, он завершает несказанное — жалобу, обвинение, признание в любви или самокритику. Наконец, поэт выражает внутреннюю потребность и находит нужные слова. Важно понять, кто такие «Я», «Ты» и «Оно» в настоящем моменте поэта. Его «Ты», аудитория, не конкретный человек или публика, а «идеальная аудитория», — то есть состояние или стиль речи, позволяющие речи течь свободно и точно. Его содержание — это не передача актуального опыта, а символ из воспоминаний или фантазий, вызывающий волнение, даже если ни поэт, ни читатели не понимают скрытого смысла. Его «Я» — это стиль, а не биография.

Во время формирования слов поэт может сохранять молчаливую осознанность образов, чувств и воспоминаний, а также ясность и ответственность за речь. Поэтому слова становятся пластичными, комбинируются и создают более живое выражение. Поэзия — полная противоположность невротического многословия, поскольку она является органическим способом решения проблем и формой концентрации. Невротическое многословие же подавляет внутренние потребности, повторяя незавершённые внутренние сцены.

В то же время поэзия отличается от обычной контактной речи, например, хорошей беседы, тем, что она решает проблему исключительно с помощью речи. Большинство других речевых ситуаций требует дополнительных действий и реакции слушателя.

Таким образом, в поэзии, где вся реальность выражается через речь, её энергия более интенсивна: она более ритмична, точна, полна чувств и образов. Поэзия всегда имеет начало, середину и конец, завершающий ситуацию. Обычная контактная речь может быть грубее и менее точной, полагаться на невербальные средства такие как жесты, едва упоминать то, что нужно выразить, или вовсе прерываться невербальным поведением.

3: Вербализация и поэзия

Если отвлечься от использования речи, как инструмента в дальнейшей социальной ситуации или от ее собственных правил, как жизненно важной поэтической деятельности, речь легко отражает любой опыт. Человека легко обмануть, что он что-то чувствует или даже делает, если он говорит или «думает», что чувствует и делает это. Поэтому вербализация легко служит заменой жизни; это готовое средство, с помощью которого интроецированная чужая личность с ее убеждениями и установками может жить вместо вас самих. (Единственное неудобство заключается в том, что вербализованная еда, встреча и т. д. не дает питания, сексуального удовольствия и т. д.) Таким образом, возвращаясь к предыдущему обсуждению, большая часть кажущихся воспоминаний и планов на будущее на самом деле не являются подлинной памятью или предвосхищением, которые являются формами воображения. Скорее, это то, что человек рассказывает самому себе исходя из своей концепции собственного «я». И большинство негодования и осуждения имеют мало общего с настоящим гневом или разумной оценкой ситуации это лишь продолжение голосов мамы и папы.

.

Дело не в том, что вербализатор говорит, а в том, как он говорит. Что касается трех грамматических лиц — Я, Ты и Оно, — он проявляет жесткость, фиксацию или стереотипность, что позволяет задействовать лишь незначительную часть возможностей реальной ситуации. Этого достаточно, чтобы сохранить социальное лицо и избежать тревоги и смущения, связанных с молчанием, самораскрытием или самоутверждением. Также этого достаточно, чтобы исчерпать энергию речи и не услышать незавершенные внутренние сцены, которые в противном случае могли бы стать навязчивыми. Таким образом, вместо того чтобы быть средством общения или выражения, вербализация защищает человека от контакта с окружающей средой и собственным организмом.

Отсутствие контакта с «Я» часто можно наблюдать в разделении тела на звучащий рот с напряженными, быстрыми губами и языком и лишённую резонанса вокализацию, в то время как всё остальное тело остается неподвижным и не вовлеченным. Иногда к вербализующему рту присоединяются глаза или несколько жестов запястьями или локтями. Бывает, что только один глаз активен, а другой стеклянный, блуждающий или осуждающий болтовню; или лицо разделено на две половины. Слова вырываются резкими вспышками, не синхронизированными с дыханием, а тон остается монотонным. В поэтической речи, напротив, ритм задается пульсацией дыхания (строфы), походкой или танцем (метры), логическими последовательностями, антитезами или другими ударами мысли (строфы и абзацы) и оргиастическим усилением чувства (кульминация), за которым следует затухание в тишину. Разнообразие тона и богатство обертонов раскрывают потенциал первобытных выкриков по мере необходимости. Вербализатор редко слышит свой собственный голос, и, услышав его, бывает удивлён; но поэт прислушивается к внутренним шепотам и бормотанию, делает их слышимыми, критикует звучание и возвращается к нему снова. (Существует промежуточный тип – своего рода интерпретирующий актер без поэта, который замечает только звук своего голоса, модулирует тон и смакует слова; вероятно, он получает от этого истинное устное удовольствие, удерживая внимание на себе, пока публика постепенно расходится).

Риторическое отношение, или Thou (адресат речи, тот, к кому обращаются), у вербализатора не имеет отношения к реальной социальной ситуации, но тон его голоса показывает, что он застрял в разыгрывании какой-то незавершённой внутренней сцены. Независимо от повода, голос жалуется, укоряет или осуждает, или, наоборот, спорит, оправдывается или пытается себя защитить. В процессе повторения этой сцены — возможно, чередуясь между двумя ролями — остальная часть организма остаётся жёстко зафиксированной, обездвиженной. Поэт, как мы уже говорили, использует эту внутреннюю ситуацию: сосредотачиваясь на ней, он находит правильную аудиторию, идеальную литературную аудиторию; он пластически формирует язык так, чтобы выразить соответствующую органическую потребность и прийти к прозрению или решению. Таким образом, внутренний «чужак» вновь становится частью его собственной личности. Часто утверждают, что художественное произведение не решает никаких проблем или решает их лишь временно, потому что художник не осознаёт скрытое содержание своего символа; и если бы это было так, поэзия снова стала бы навязчивым расходованием энергии в повторяющейся ситуации, как и вербализация. Это утверждение и верно, и неверно: проблема, которую художник не решает, — это та, что делает его только художником, свободным только в жизненной активности творчества, но неспособным использовать свои слова для дальнейших свободных действий. Многие поэты ощущают навязчивость своего искусства в этом смысле: закончив работу, они истощены и всё ещё не обрели утраченный рай. (Кстати, не видно, чтобы многие другие виды деятельности — даже психотерапия — могли вернуть нам этот потерянный рай.) Но если говорить о конкретных внутренних проблемах, они действительно решаются, одна за другой. Доказательство этого в том, что последующие произведения искусства принципиально разные, происходит углубление художественной проблемы; и действительно, иногда эта активность заходит так далеко, что поэт, в конце концов, сталкивается с жизненными проблемами, которые он не может решить только средствами искусства.

В содержании, в сути своей речи вербализатор находится в дилемме: он должен придерживаться фактов действительности, чтобы не показаться сумасшедшим или смешным, но они его не волнуют, и он не может позволить себе замечать их слишком пристально, с чувством и толком, ибо тогда они, поскольку любая реальность динамична, нарушат его перемирие, разрушат его проекции и рационализации и вызовут тревогу; реальная жизнь вторгнется в жизнь замещающую. Вербализатор скучает, потому что он хочет скучать, чтобы его оставили в покое. Компромисс заключается в том, чтобы говорить стереотипами, расплывчатыми абстракциями или поверхностной конкретикой, или другими способами сказать правду и не сказать ничего вообще. (При этом, конечно, содержание наполняется проекциями его неосознанных потребностей). Поэт снова делает прямо противоположный выбор содержания: реальная правда свободно искажается и становится символом основной проблемы; он не стесняется лгать или быть иррациональным; и он богато развивает символы с помощью живого использования своих чувств, остро замечая достопримечательности, запахи и звуки, сопереживая и проецируя себя в эмоциональные ситуации, а не отчуждая свои собственные чувства и проецируя их.

Наконец, вербализатора смущает само занятие говорением. Он использует бессмысленные выражения, чтобы добиться уверенности: «Разве вы не думаете?» «Вы знаете», «По моему мнению» или заполняет тишину ворчанием; он следит за синтаксисом и подстраховывает свою речь литературным обрамлением, прежде чем рискнуть высказать свои замечания, такие как «Может быть, это и надуманно, но мне кажется, что...». . .» Но для поэта работа со словами это сама деятельность; форма, например, сонета, это не рамка, а неотъемлемая часть сюжета; он ответственен за функции синтаксиса, но свободен с формами; и по мере продвижения в искусстве его словарь становится все более и более собственным — более идиосинкразическим, если его внутренние проблемы неясны и трудноуловимы для него, более классическим, если это проблемы, которые он распознает у других.

4: Критика свободной ассоциации как техники терапии

Теперь рассмотрим особый случай вербализации: эксперимент свободных ассоциаций, практикуемый ортодоксальным психоанализом. Мы хотим обратить внимание на разницу между поведением пациента в этой технике и терапевта; и на основе этой критики мы снова придем к выводам о природе хорошей речи, аналогичным тем, которые мы уже выдвигали.

В свободных ассоциациях пациенту даётся какое-то содержание А для начала, обычно это деталь сна, который он видел. Он ассоциирует с ним другое слово B — то, что первым приходит ему на язык, — а затем ещё одно слово C, и так далее. Он ассоциирует «свободно», то есть не пытается организовать серию так, чтобы она имела смысл или представляла целостное значение, и не решает никаких проблем. Также он не должен подвергать слова цензуре (отказываться произносить ассоциацию из-за критического отношения к словам по мере их возникновения). Такое поведение можно назвать предельным или идеальным случаем вербализации.

Согласно старой теории ассоциаций, последовательность слов должна следовать закону: Если А часто встречалось с В, или имеет с ним сходство, или, в крайнем случае, сходство с тем, что часто встречалось, то существует тенденция, что оно вызовет В, и таким же образом В вызовет С, и так далее. Таким образом, вся цепочка анализируется и «объясняется» по частям. Гений психоанализа состоял в том, чтобы показать, что свободные ассоциации на самом деле не просто следуют этому закону по частям; скорее, они имеют тенденцию организовываться в значимые целые или кластеры и двигаться в определенном направлении, и что эти кластеры и направления имеют важное содержательное отношение к исходному стимулу, деталям сновидения, и к основной проблеме пациента. На самом деле пациент не «механически» создавал поток, а, сам того не осознавая, выражал определенные тенденции, возвращался к определенным эмоциональным потребностям и пытался заполнить незаконченную фигуру. Это, конечно, было капитальным доказательством существования бессознательного; вопрос в том, полезно ли это для психотерапии.

Обратите внимание, что терапевт концентрируется на потоке и создает в нем целые фигуры (находит и делает их): он обращает внимание на кластеры, вычленяет ассоциации, которые запаздывают и указывают на сопротивление, замечает тон и выражение лица. Таким образом, он осознает кое-что о пациенте, а именно его поведение в неосознанности.

Но цель психотерапии не в том, чтобы терапевт узнал что-то о пациенте, а в том, чтобы пациент узнал себя. Поэтому затем должен начаться процесс, в ходе которого терапевт объясняет пациенту то, что он (Т) теперь знает о нем (П). Таким образом, пациент приобретает много интересных знаний о себе, в этом нет сомнений; но вопрос в том, повышает ли он таким образом свое осознание себя. Ведь знание-о-себе имеет определенную абстрактность, оно не вызывает беспокойства; и оно снова возникает в привычном для него контексте интроекции мудрости авторитета. Если бы он мог признать объектом своего знания самого себя, тогда этот вид знания — что он знал и не знал, что знал — стал бы близким и крайне важным для него. Цель терапии заключается в том, чтобы заставить его это осознать, но именно с этого мы и начали.

Проблема в том, что в процессе деятельности, которой он занимался, он вербализовал поток бессмысленных слов. Эта деятельность ничуть не добавляла ему опыта — напротив, она была обычной имитацией обычного опыта: он знает себя в этой роли. Правило «Не цензурировать» освобождало его от ответственности за слова — тоже не редкость для многих людей. Но знание, которое ему сейчас объясняют, совершенно чуждо этой деятельности; оно относится к совсем другой привычной деятельности: а именно к принятию неприятной правды и проглатыванию ее целиком; и снова старик²⁴ говорит о нем ужасные вещи. (Но, возможно, это более приятный человек, так что он может подумать, как говорил Вильгельм Штекель: «Я выздоровею, только чтобы порадовать старого дурака». Это метод лечения, но это не свободная ассоциация, как таковая).

Опасность техники заключается в том, что, отгородившись от «я», которое несет ответственность, испытывает беспокойство и принимает решения, пациент может соотнести свои новые знания исключительно с вербализацией, приятно оттененной эйфорией от теплой атмосферы и дружеской отцовской атмосферы. Тогда, вместо того чтобы исцелить раскол, техника еще больше запутает его.

5: Свободная ассоциация, как эксперимент с языком

Рассмотрим полезные и красивые аспекты свободных ассоциаций: примем их такими, какие они есть, как форму языка.

Начнем с того, что ассоциации вращаются вокруг детали сна. Предположим, что пациент принимает сон как свой собственный, помнит его и может сказать, что это он видел этот сон, а не просто, что сон ему приснился. Если теперь он сможет связать с этим действием новые слова и мысли, произойдет большое обогащение языка. Сон говорит на языке образов детства; ценность заключается не в том, чтобы вспоминать детское содержание, а в том, чтобы снова ощутить чувство и отношение детской речи, снова пережить настроение эйдетического видения и связать вербальное с довербальным. Но с этой точки зрения лучшим упражнением, возможно, было бы не свободное ассоциирование с образом и не применение холодного знания к образу, а как раз наоборот: тщательное литературное и изобразительное его представление (сюрреализм).

Однако кое-что можно сказать и о самом свободном ассоциировании. Для пациента, который слишком щепетилен и прозаичен в своей речи, полезно лепетать и обнаружить, что небеса не падают. Это и есть игровая матрица поэзии: позволить речи, по-видимому, развиваться самой, от образа к мысли, от рифмы к восклицанию, от образа к рифме, как бы она ни возникла, но в то же время чувствовать, что говоришь ты сам, это не автоматическая речь. Но и здесь лучшим упражнением, возможно, будет более прямое: сосредоточиться на речевом акте, свободно ассоциируя или произнося бессмысленные слоги или обрывки песен.

В свободной ассоциации есть более существенное достоинство, более близкое к тому, что классически используется в психоанализе. Причина, по которой пациента просят свободно ассоциировать, а не рассказывать свою историю и отвечать на вопросы, заключается, конечно, в том, что его привычный дискурс невротически ригиден, он представляет собой ложную интеграцию его опыта. Фигура, которую он осознает, путаная, темная и неинтересная, потому что на заднем плане присутствуют другие подавленные фигуры, о которых он не знает, но которые отвлекают его внимание, поглощают энергию и препятствуют творческому развитию. Свободная ассоциация нарушает это застывшее соотношение фигуры и фона и позволяет другим вещам выйти на первый план. Терапевт записывает их, но в чем преимущество для пациента? Как мы видели, не в том, что новые фигуры могут быть приведены в соответствие с привычными фигурами его опыта, поскольку отношение свободной ассоциации диссоциировано с этим опытом. Но дело в следующем: он узнает, что нечто, не известное ему как его, приходит из его темноты и все же имеет смысл; таким образом, возможно, он побуждается к исследованию, к тому, чтобы рассматривать свое незнание как terra incognita, но не как хаос. С этой точки зрения он, конечно, должен стать партнером в интерпретации. Мысль здесь в том, что максима «Познай себя» это гуманная этика: это не то, что делают с человеком, попавшим в беду, а то, что делают для себя, как человека. Отношение терапевта к интерпретациям, основанное на их удерживании или выдаче в нужный момент, противоречит этому подходу. Это не означает, что аналитик должен раскрывать все свои интерпретации; напротив, он должен интерпретировать очень мало, но дать пациенту инструменты аналитика. Очевидно, что ужасающая незаинтересованность людей в самопознании это эпидемический и невротический симптом. Сократ понимал, что это связано со страхом самопознания (Фрейд подчеркивал особенно сильный страх сексуального знания, скрываемого от детей). Поэтому неразумно проводить курс исцеления в контексте, который закрепляет этот разрыв: терапевт, взрослый, знает всё, а сам человек никогда не сможет узнать секрет, если ему не скажут. Но именно обладание инструментами преодолевает ощущение исключённости.

Наконец, давайте сравним три способа речи, используемые в эксперименте свободных ассоциаций: пациент, свободно ассоциирующий; терапевт, который что-то узнаёт и рассказывает это себе; и терапевт, объясняющий пациенту то, что он знает. Здесь мы видим три разных набора слов, относящихся к одному и тому же случаю. Для пациента его ассоциации эквивалентны бессмысленным слогам: это чистое вербализование. Однако из этих слов терапевт осознаёт состояние пациента, и это осознание, выраженное в предложениях, которые он говорит себе, формулирует существующий случай — это истина. Но в этом контексте те же самые предложения, рассказанные пациенту, уже не являются истиной — ни для пациента, ни для терапевта: они не истинны, потому что не работают, не имеют доказательной ценности и остаются абстракциями.

Для логика фактор терапевтического интереса или равнодушия пациента, принятия или непринятия высказываний как части своей реальности, может казаться несущественным. Он мог бы сказать, что это всего лишь «психологический» вопрос, терапевтически важный, но логически незначительный — воспримет ли пациент правду интерпретации и на каком уровне он её воспримет. Но правильнее было бы сказать так: «существующий случай» здесь пока что потенциальный, это абстракция. И то, какая именно актуальность будет воспринята как «истина», зависит от формулировки слов, отношения и настроя, с которыми они усваиваются.

Для логика, обученного физике, «правильное» использование слов — это речь, которая наиболее точно описывает «реальность», и её словарный запас ограничен символами предметов, синтаксис аналитичен и выражает сложное с помощью простого прибавления, а эмоциональная окраска отсутствует. Такой логик стремился бы реформировать язык в этом направлении (например, в сторону упрощённого английского языка Basic English). Но для психолога, озабоченного эмоциональной холодностью нашего времени, правильная речь обладает прямо противоположными чертами: она полна эмоциональных тонов детской речи, её слова — это сложные функциональные структуры, как у первобытных народов, а её синтаксис подобен поэзии.

6: Философии реформы языка

С учётом современных эпидемий символических социальных институтов вместо сообществ и вербализации вместо опыта, было предпринято множество попыток реформировать язык с помощью риторического и логического анализа. Выявляются скрытые риторические мотивы говорящего, а с помощью эмпирической критики пустые стереотипы и абстракции оцениваются и обесцениваются по сравнению с конкретными вещами и поведением. Для наших целей мы можем обобщить эти философии «хорошего языка» как «эмпирическую», «операционную» и «инструментальную».

Эмпирический язык сводит правильное использование слов к обозначению восприятий, наблюдаемых явлений или легко управляемых объектов и простого поведения. (Наивысшую степень конкретности обычно приписывают неодушевлённым «физическим» объектам, но это метафизическое предубеждение; например, Огюст Конт считал, что социальные отношения и институты дают наиболее конкретные протоколы.) Слова-обозначения вещей затем синтезируются с помощью простой логики комбинаций.

Операционные языки делают основной акцент на манипуляциях с вещами, а не на самих вещах. Это, по крайней мере, обеспечивает базовое сенсомоторное единство.

Инструментальные языки требуют, чтобы базовые единства включали также цели, а значит, мотивы и риторические установки речи.

Таким образом, существует ряд подходов, всё больше охватывающих факторы контакта. Однако никакой аналитический язык не может достичь контактной речи, поскольку контактная речь частично создаёт саму реальность, а творческое использование слов пластически разрушает и перестраивает слова: нельзя составить список базовых слов, исходя только из вещей, невербального поведения или целей. Контакт включает ориентацию, манипуляцию и чувство — и чувство выражается в речи особенно через ритм, тон, выбор и искажение слов и синтаксиса. Нормы и правила хорошей речи нельзя проанализировать до простых конкретных вещей и побуждений — они недостаточно конкретны; они даны в конкретных и часто очень сложных целостных структурах. Грубо говоря, языковая реформа — избавление от пустых символов и словоблудия — возможна только через изучение структуры поэзии и гуманитарной литературы и, в конечном итоге, через создание поэзии и поэтизацию обычной речи.

Этот вопрос имеет философское значение, выходящее далеко за рамки языковой реформы. Среди эмпиристов и инструменталистов постоянно ведётся поиск «натуралистической этики», которая не будет включать норм, выходящих за пределы текущих процессов. Но если критерии правильного языка выбираются таким образом, что чувственные и творческие аспекты речи не вносят вклад в «смысл» и считаются «лишь субъективными», то такая этика в принципе невозможна, потому что ни одна оценка не вызывает согласия на логических основаниях. С другой стороны, если однажды станет ясно — что должно быть очевидным — что чувства не являются изолированными импульсами, а являются структурированными свидетельствами реальности, а именно взаимодействия поля организм/среда, для которого нет других прямых доказательств, кроме чувства; а также что сложное творческое достижение является ещё более сильным доказательством реальности; тогда правила языка можно установить так, чтобы каждая контактная речь была значимой, и тогда оценка может быть логически обоснована.

1. 24. Пер. В оригинале — old man. Думаю имеется в виду «психоаналитик».