VIII. Антисоциальная и агрессия

1: Социальные и антисоциальные

Мы старались показать, что в организме, прежде чем его вообще можно назвать личностью, и в формировании личности существенное значение имеют социальные факторы. Давайте теперь в течение нескольких глав рассмотрим «общество» в более привычном смысле — отношения и институты людей. Именно в этом смысле мы можем говорить о конфликте между личностью и обществом и называть определенное поведение «антисоциальным». В этом же смысле мы, конечно, должны называть определенные нравы и институты общества «антиличностными».

Социальная природа организма и формирующейся личности — воспитание и зависимость, общение, подражание и обучение, любовь-выбор и общение, страсти симпатии и антипатии, взаимопомощь и определенное соперничество — все это крайне консервативно, подавляемо, но неистребимо. И бессмысленно думать о том, что организм обладает влечениями, которые в этом смысле «антисоциальны», противостоят его социальной природе, ибо это было бы законсервированным внутренним противоречием; оно не было бы законсервировано. Но есть, скорее, трудности индивидуального развития, взросления, реализации всей своей природы.

Общество личностей, однако, в значительной степени является артефактом, как и сами вербальные личности. Оно постоянно изменяется во всех деталях; более того, инициирование социальных изменений, создание институциональных артефактов, вероятно, является частью глубинной консервативной социальной природы, подавляемой в любом обществе, которое вы выберете для рассмотрения. В этом смысле поведение личности является в значительной степени «антисоциальным», если оно стремится разрушить что-то из нравов, институтов или личности, существующих в данное время и в данном месте. В терапии мы должны исходить из того, что делинквентное поведение, противоречащее социальной природе человека, поддается изменению, и его делинквентные аспекты исчезнут при дальнейшей интеграции. Но если делинквентное поведение просто антисоциально, противоречит социальному артефакту, то всегда остается вопрос, не станет ли оно при дальнейшей интеграции более выраженным, и не будет ли человек больше стараться не приспособить себя к обществу, а приспособить общество к себе.

2: Изменения в антисоциальном поведении

Рассматривая антисоциальное, давайте сначала отличим то, что невротик считает антисоциальным, от того, что является антисоциальным.

Любое стремление или цель, которые мы имеем, но не принимаем как свои собственные, которые остаются для нас неосознанными или проецируются на других, мы боимся считать асоциальными. Очевидно, что мы подавили их и вытеснили из сознания, потому что они не соответствовали нашему приемлемому образу себя, который был идентификацией с авторитетными людьми, составлявшими наше первое общество. Но, конечно, когда это стремление освобождается и принимается как часть нас самих, оно оказывается гораздо менее асоциальным; мы вдруг видим, что оно не такое уж необычное и более или менее принимается в нашем взрослом обществе — и разрушительная сила, которую мы ему приписывали, оказывается не такой страшной, как мы боялись. Импульс, который смутно казался адским или убийственным, на самом деле может быть простым желанием избежать чего-то или отказаться от чего-то, и никому нет дела, сделаем мы это или нет. Но именно подавление: (a) делало эту идею постоянной угрозой; (b) скрывало её ограниченный характер и мешало нам видеть социальную реальность; (c) раскрашивало её в яркие краски запрета; (d) само создавало идею разрушительности, поскольку подавление является агрессией против себя, и эта агрессия приписывалась стремлению.

(Классический пример: в 1895 году Фрейд полагал, что мастурбация вызывает неврастению; позже он понял, что виновата была не сама мастурбация, а виноватое отношение к ней, попытки подавить её и подавление оргастического удовольствия, которые и вызывали неврастению. Таким образом, именно страх вреда, подкреплённый ошибочной медициной и сексуальными табу, вызывал этот вред.) С тех пор как Фрейд впервые писал об этом, «содержимое Id» стало менее демоническим и более податливым. Вероятно, теперь он не счёл бы нужным использовать своё громкое изречение:

Flectere si nequeo superos, Acheronta movebo

(«Если я не смогу склонить небеса, я сдвину Акерон»), — что было бы жаль.

Однако невротическая оценка тоже правильная. Теоретики зашли слишком далеко, показывая, что лежащие в основе драйвы «хороши» и «социальны»; они слишком старались быть на стороне ангелов.

За последние пятьдесят лет произошла необычайная революция в социальных нравах и оценках, так что многое из того, что ранее считалось порочным, больше таковым не считается. Дело не в том, что определённое поведение теперь принимается, потому что оно воспринимается как хорошее, социально приемлемое или безвредное, а в том, что оно считается хорошим и так далее, потому что теперь это часть принятого представления о человечестве. Человек не стремится быть хорошим; хорошим считается то, к чему естественно стремится человек. Иными словами, некоторые «содержания Id» казались демоническими не только из-за того, что подавление делало их таковыми в четырёх ранее упомянутых аспектах, но и потому, что (e) они содержали остатки, которые действительно разрушали тогдашние социальные нормы, представляли собой реальное искушение или порок — и именно реальное социальное давление, переданное через ранних авторитетов, приводило к невротическому подавлению.

Когда подавленное искушение было довольно повсеместным, как только оно становилось признанным и в некоторой степени приемлемым, оно с удивительной быстротой выходило на поверхность; став общественным и более или менее удовлетворённым, оно теряло свои демонические черты, и за одно поколение социальные нормы изменялись. Действительно, примечательно, с какой единодушностью общество формирует новое представление о себе как о целом; можно было бы ожидать, что отдельные части морального кодекса будут более стойко сохраняться (но, конечно, этому способствовали всевозможные социальные факторы: изменившаяся экономика, урбанизация, международное общение, повышение уровня жизни и т. д.). Только посетив очень провинциальное сообщество или взяв в руки руководство по уходу за детьми 1890 года или эссе на тему «Христианство и театр», можно осознать резкость этих изменений. И что важно: старое отношение не обязательно было преувеличенным, чрезмерно строгим или особенно невежественным; скорее, это часто было трезвое и обдуманное суждение о том, что что-то нецелесообразно или разрушительно, тогда как мы теперь считаем это полезным или целительным. Например, раньше считалось вполне очевидным, что строгое приучение к туалету помогает формировать дисциплинированный характер; это вовсе не было заблуждением, вероятно, это правда. Но тогда говорили: «Поэтому делайте это», а мы говорим: «Поэтому не делайте этого». Одна из причин таких изменений, например, заключается в том, что в условиях современной экономики и технологий старый стандарт близости, трудолюбия и долга был бы социально вредным.

Фрейд воспринимал всерьёз этот враждебный остаток — то, что действительно разрушительно для общества. Он постоянно предупреждал о социальном сопротивлении психоанализу. Если наши современные специалисты по психическому здоровью обнаруживают, что всё, что они освобождают, всегда является хорошим и не антисоциальным, и что, следовательно, они не сталкиваются с сопротивлением со стороны либеральных и терпимых кругов, то это просто потому, что они ведут битвы, которые уже в основном выиграны, и занимаются, без сомнения, необходимой зачисткой. Но агрессивная психотерапия неизбежно представляет социальный риск. Это должно быть очевидно, поскольку социальное давление не деформирует саморегуляцию организма, которая является «хорошей» и «не антисоциальной», если её правильно понять и выразить приемлемыми словами; общество запрещает то, что разрушительно для него. Здесь дело не в семантической ошибке, а в настоящем конфликте.

3: Неравномерный прогресс и социальная реакция

Рассмотрим два недавних ярких изменения в общественных нравах, в которых психоанализ сыграл ведущую роль: позитивное отношение к сексуальному удовольствию и разрешающая установка в уходе за детьми. Эти изменения сейчас настолько распространены, что должны становиться накопительными; то есть должно быть достаточно удовлетворения и саморегуляции (в определённых сферах), чтобы уменьшить общественное недовольство и проекцию страшилок. Следовательно, табу должны становиться всё менее жёсткими, что ведёт к ещё большему удовлетворению и саморегуляции, и так далее. Особенно в случае с детьми разрешение сосать палец, более саморегулирующие стандарты питания, разрешение на мастурбацию, ослабление жёсткости туалетного обучения, признание необходимости телесного контакта и кормления грудью, отказ от телесных наказаний — всё это должно дать плоды в виде счастья подрастающего поколения. Но давайте рассмотрим этот случай более внимательно.

У нас есть интересный пример неравномерного развития: прогресс в некоторых аспектах саморегуляции, сопровождающийся сохранением или даже усилением невротической преднамеренности в других областях. Как общество приспосабливается, чтобы достичь нового равновесия в условиях такого неравномерного развития и предотвратить революционную динамику, скрытую в любой новой свободе? Ведь каждая свобода, как правило, высвобождает энергию и ведёт к усилению борьбы. Усилия общества направлены на изоляцию, разделение на части и обезвреживание этой «угрозы снизу».

Таким образом, увеличение количества относительно неограниченной сексуальности сопровождалось снижением возбуждения и глубины удовольствия. Что это значит? Утверждается, что лишение само по себе необходимо для накопления напряжения; но саморегуляция организма должна быть достаточной для измерения времени возникновения желания и его удовлетворения без внешнего вмешательства. Говорят, что модное подражание и «чрезмерное потакание» удешевляют сексуальное удовольствие; это верно, но если бы было больше удовлетворённости, контакта и любви, то было бы меньше навязчивого и автоматического поведения. Вопрос, который мы задаём, заключается в том, почему меньше удовлетворённости и т. д.? Более разумно рассматривать эту конкретную десенсибилизацию как аналогичную другим видам потери чувствительности, отсутствия контакта и эмоциональной холодности, которые сейчас являются эпидемией. Они являются результатом тревожности и шока. В условиях неравномерного развития освобождение сексуальности сталкивается с блоком того, что не было освобождено; возникает тревога, действия совершаются, но их смысл и чувства уходят. Неполностью завершённые действия повторяются. Чувство вины возникает из-за тревоги и отсутствия удовлетворения. И так далее.

Главной преградой, как мы вскоре докажем, является подавление агрессии. Это очевидно из того, что коммерческая эксплуатация сексуальности в кино, романах, комиксах и т. д. (как показал Legman-Keith) концентрируется на садизме и убийствах. (Стиль такого рода коммерциализированного сна всегда является безошибочным показателем того, что происходит, поскольку у него нет другого критерия, кроме как удовлетворить спрос и продать).

Основным социальным механизмом для изоляции сексуальности является, парадоксально, здоровое, разумное, научное отношение к половому воспитанию со стороны педагогов и прогрессивных родителей. Такое отношение стерилизует сексуальность, делая её официальной, авторитетной и почти обязательной, тогда как по своей природе она капризна, иррациональна и психологически взрывоопасна (хотя органически самоограничена). Сексуальность, несомненно, имеет периодический характер, но любовь не возникает по предписанию. Против такого изолирования предостерегал Ранк, когда говорил, что место, где нужно узнавать «факты жизни», — это улица, где их тайна уважается и над ними богохульствуют, как только истинно верующие могут богохульствовать. Сейчас учат, что сексуальность — это красиво и экстатично, а не «грязно»; но, конечно, она буквально грязна — inter urinas et faeces («между мочой и фекалиями»); и преподавание того, что она экстатична (вместо того чтобы позволить этому стать неожиданностью момента), для подавляющего большинства людей, чьи агрессии заблокированы и которые не могут ни сдаться сами, ни преодолеть сопротивление других, приведёт лишь к разочарованию и вопросу: «Что, это всё?» Гораздо лучше, разрешая всё, не говорить вообще ничего. Но так называемое здоровое отношение, превращающее акт жизни в практику гигиены, является средством контроля и изоляции.

Конечно, пионеры секс-просвещения были революционерами, они стремились отменить современные репрессии и разоблачить лицемерие, поэтому они проницательно ухватились за все добрые и ангельские слова. Но теперь эти же слова стали новым табу — «секс это прекрасно, сохраняйте его в чистоте» — они являются внутренней защитой общества. Вот почему лишения и запреты, кажется, приводят к более сильному сексуальному возбуждению; дело не в том, что организм нуждается в этих внешних средствах, а в том, что в заблокированном организме они препятствуют разделению, сохраняют открытыми связи с обидой и гневом, неосознанной агрессией против власти и, на самом глубоком уровне, с отчаянным риском для себя. Ведь в тот момент, когда человек бросает вызов табу и подвергается смертельной опасности, у него может возникнуть вспышка спонтанной радости.

Либеральное отношение к воспитанию детей — это ещё одно интересное проявление неравномерного развития и социальных контрмер; только комический гений вроде Аристофана мог бы справедливо его изобразить. С одной стороны, наше поколение научилось разблокировать многие проявления шумного дикарства детей. С другой стороны, мы ужесточили регламентированный порядок всего физического и социального окружения. У нас есть минимальное жильё в больших городах — и аккуратные площадки, на которых ни один уважающий себя мальчик не захотел бы играть. Естественно, родители оказываются в ловушке между этими крайностями. Удивительное переоценивание детей в нашей культуре, которое бы сбило с толку древних греков или аристократию эпохи Возрождения, — это не что иное, как реакция на подавление спонтанности взрослых (включая спонтанное стремление их убить). Кроме того, нас одолевает собственное чувство неполноценности, и мы отождествляем себя с детьми, пытаясь защитить их природную энергию. Затем, по мере взросления детей, им приходится делать всё более сознательную и сложную адаптацию к цивилизации науки, техники и сверхгосударства. Таким образом, период зависимости становится всё дольше и дольше. Детям позволено всё, кроме самого главного — возможности вырасти и проявлять экономическую и бытовую инициативу. Они не заканчивают учёбу.

Противоречивые аспекты очевидны: в прогрессивных домах и школах мы поощряем саморегуляцию, живое любопытство, обучение через действие, демократическую свободу. И всё это становится тщательно невозможным в условиях городской инфраструктуры, зарабатывания на жизнь, создания семьи и управления государством. К тому времени, как человек проходит этот долгий процесс адаптации, он не сталкивается с резким разочарованием, способным вызвать глубокий бунт. Вместо этого на него оказывается постоянное давление формирующее, создающее хороших, здоровых граждан, которые рано получают нервные срывы и жалуются, что «жизнь прошла мимо меня». Или же, как мы увидим, это приводит к другой развязке: участию в хорошей, организованной, дисциплинированной, но бесконечно разрушительной войне.

История самого психоанализа представляет собой пример того, как респектабельность лишает его остроты. Это прекрасная иллюстрация закона Макса Вебера о бюрократизации пророческого. Но этот закон не является неизбежным; он следствие неравномерного развития и вытекающей из него тревоги, необходимости целого приспособиться к новой силе и приспособить новую силу к себе. Что должна делать психотерапия, чтобы предотвратить эту бюрократизирующую респектабельность? Просто переходить к следующему сопротивлению.

4: Антисоциальное сейчас это агрессивное

4: Антисоциальное сейчас — это агрессивное

Наиболее заметные страстные характеристики нашего времени — это насилие и покорность. Существуют общественные враги и публичные войны невообразимого масштаба, интенсивности и атмосферы террора; и одновременно наблюдается беспрецедентный гражданский мир и почти полное подавление личных вспышек гнева. Это сопровождается невротической потерей контакта, враждебностью, обращенной против себя, и соматическими симптомами подавленного гнева (язвы, кариес и т.д.). Во времена и в месте жизни Фрейда страстный климат, по-видимому, был гораздо более насыщен лишениями и обидами как в отношении удовольствия, так и пропитания. В современной Америке наблюдается общий высокий уровень жизни, и сексуальность скорее неудовлетворена, чем подавлена. На более поверхностном уровне невроз связан с изоляцией и чувством неполноценности; но поскольку эти чувства распространены, они воспринимаются менее серьезно; обычаи становятся всё более подражательными и стремящимися к общительности. В основе же лежит подавленная ненависть и самоненависть. Глубокий невроз, который проявляется в маскированной форме, например, в комиксах или внешней политике, представляет собой ретрофлектированную и проецированную агрессию.

Кластер стремлений и извращений, называемых агрессивными — уничтожение, разрушение, убийство, воинственность, инициатива, охота, садомазохизм, завоевание и доминирование — сейчас воспринимаются как высшее проявление антисоциального поведения. «Но!» — можно услышать возмущённое возражение, — «эти вещи очевидно антисоциальны, они разрушают общественный порядок!» Сам факт немедленного и безусловного общественного отторжения различных агрессивных проявлений можно рассматривать как прямое доказательство того, что именно в анализе и высвобождении агрессии следует искать следующий шаг общества к более счастливым нормам.²⁵

5: Уничтожение и разрушение

Поведение и установки, называемые «агрессивными», представляют собой совокупность различных контактных функций, которые обычно динамически взаимосвязаны в действиях и поэтому получают общее название. Мы постараемся показать, что такие проявления, как уничтожение, разрушение, инициативность и гнев, являются важными для роста в поле организм/среда; при наличии рациональных объектов они всегда «здоровы» и в любом случае их подавление приводит к потере ценных частей личности, особенно уверенности в себе, чувственности и креативности. Другие формы агрессии, такие как садомазохизм, стремление к завоеванию и доминированию, а также самоубийство, мы интерпретируем как невротические производные. Однако чаще всего весь этот комплекс не анализируется точно и подвергается чрезмерному «снижению». (Неискоренимые факторы при этом подавляются.)

Начнем с того, что отличим аннигиляцию от разрушения. Аннигиляция это превращение в ничто, отказ от объекта и вычеркивание его из существования. Гештальт завершает себя без этого объекта. Разрушение (деструктуризация) это разрушение целого на фрагменты, чтобы ассимилировать их как части в новом целом.

Первоначально уничтожение является защитной реакцией на боль, физическое вторжение или опасность. При уклонении и бегстве животное удаляет себя из поля боли; при убийстве оно «хладнокровно» устраняет объект, вызывающий угрозу, из своего окружения. Поведенчески это выражается в плотном сжатии рта, отворачивании головы, а также в ударах и разрушении. Эта защитная реакция считается «холодной», поскольку не связана с аппетитом или желанием (угроза является внешней). Существование объекта причиняет боль, но его отсутствие не доставляет удовольствия и не воспринимается как завершение поля восприятия; видимое иногда удовлетворение происходит от облегчения при снятии напряжения: вздох облегчения, капли пота и т. д.

Когда ни бегство, ни удаление невозможны, организм прибегает к тому, чтобы отключить собственное сознание, отстраниться от контакта, отвести глаза, сжать зубы. Эти механизмы становятся очень важными, когда обстоятельства требуют противоположных реакций на «один и тот же» объект (на самом деле на разные свойства, связанные в одной вещи): особенно когда потребность или желание делают необходимым присутствие объекта, который также является болезненным и опасным. Тогда человек вынужден обладать без спонтанного наслаждения, держать без контакта. Это обычная неизбежная участь детей и часто неизбежная участь взрослых. Анализ должен прояснить, какое свойство в объекте необходимо, а какое отвергается, чтобы конфликт мог стать открытым и быть решенным или выстраданным.

Разрушение, напротив, является функцией аппетита. Каждый организм в поле растет, вбирая, переваривая и ассимилируя новую материю, а для этого необходимо разрушить существующую форму до ее ассимилируемых элементов, будь то пища, лекция, влияние отца, разница между бытовыми привычками товарища и своими собственными. Новая материя должна быть принята только в соответствии с ее местом в новом спонтанном функционировании. Если предыдущая форма не полностью разрушена и не переварена, то вместо ассимиляции происходит либо интроекция, либо зоны отсутствия контакта. Интроект может иметь два исхода: он становится болезненным чужеродным элементом в теле и извергается наружу (вид уничтожения); либо «я» частично отождествляется с интроектом, подавляет боль, пытается уничтожить часть себя. Но поскольку отторжение невозможно искоренить, возникает постоянное напряжение и невротическое расщепление.

Разрушительный аппетит теплый и приносит удовольствие. Он приближается, стремясь схватить, с обнаженными зубами и слюной, стекающей при жевании. Такое отношение, особенно если оно буквально или фигурально связано с «убийством», считается, конечно, беспощадным. Отказываясь совершить разрушение, человек может либо интроецировать (вбирать внутрь), либо полностью подавить аппетит (отказаться от определенных областей опыта). Первый вариант особенно характерен для наследия семьи и общества: будучи «насильно накормленным», не в свое время и не по своей потребности, человек впитывает родителей и культуру, но не может ни разрушить, ни усвоить их. Это приводит к множественным частичным идентификациям, которые разрушают уверенность в себе и в конечном итоге позволяют прошлому уничтожить настоящее. Если аппетит подавляется из-за тошноты или страха перед «кусанием и жеванием» это приводит к потере эмоциональности и чувства.

С другой стороны, теплое приятное (и гневное) разрушение существующих форм в личных отношениях часто приводит к взаимной выгоде и любви, как при соблазнении и дефлорации застенчивой девственницы или при разрушении предрассудков между друзьями. Ведь если объединение двух людей на самом деле будет глубоко выгодным для них, то разрушение несовместимых существующих форм, с которыми они пришли это движение к их более внутренним сущностям, которые будут актуализированы в грядущей новой фигуре; при этом освобождается более внутренняя, связанная энергия, которая переходит к освобождающему агенту в виде любви. Процесс взаимного разрушения это, пожалуй, главный полигон для проверки глубокой совместимости. Наше нежелание рисковать это, очевидно, страх, что если мы потеряем это, то у нас ничего не будет; мы предпочитаем скудную пищу отсутствию таковой; мы привыкли к нехватке и голоду.

6: Инициатива и гнев

Агрессия — это «шаг к» объекту аппетита или враждебности. Превращение импульса в этот шаг является инициативой: принятие импульса как своего собственного и принятие моторного действия, как своего собственного. Очевидно, что инициатива может быть подавлена полным подавлением аппетита, как описано выше. Однако более распространенным в современное время, вероятно, является диссоциация аппетита и моторного поведения, так что она проявляется только, как болтливое планирование или мечтательные перспективы. Создается впечатление, что с отказом от охоты и сражений люди перестают двигаться вообще; движения в спортивных играх не связаны с органическими потребностями, а движения в промышленности не являются собственными движениями человека.

Заявление ребенка: «Когда я вырасту. Я буду делать то-то и то-то», — указывает на его инициативу, на подражательное принятие поведения, которое будет реализовывать желание, еще неясное в нем до тех пор, пока оно не будет исполнено. Когда это повторяет взрослый, незаконченное желание сохраняется, но инициатива исчезает. Что же произошло в промежутке? Дело в том, что в нашей экономике, политике и образовании так называемые цели слишком чужды, а пути их достижения, соответственно, слишком сложны, не доходят руки. Все — подготовка, ничего — реализация и удовлетворение. В результате проблемы не могут быть проработаны и усвоены. Система образования приводит к появлению множества неассимилированных интроектов. Через некоторое время «я» теряет уверенность в собственных аппетитах. Возникает недостаток веры, ведь вера это знание, за пределами осознания, что если сделать шаг, то под ногами будет почва: человек безоговорочно отдается действию, он верит, что предпосылки приведут к средствам. Наконец, попытка ассимиляции прекращается, и наступает недоумение и тошнота.

В то время как инициатива теряется в недоумении, преследуя слишком сложные цели, она прямо лишается стимула в преследовании простых целей, как ребенок, которого шлепают за то, что он «лезет вперед». Чувства приводят к отказу от аппетита. В целом, происходит сведение к более простому порядку аппетита и безынициативности или зависимости: чтобы тебя кормили и заботились о тебе, не понимая как, и это приводит к постоянной неуверенности и неполноценности.

Предположим, что аппетит силён и направлен к своей цели, но встречает препятствие, из-за чего возникает фрустрация: напряжение вспыхивает, и это — горячий гнев.

Гнев содержит три агрессивных компонента: разрушение, уничтожение и инициативу. Тепло гнева это тепло аппетита и инициативы. Сначала препятствие рассматривается просто как часть существующей формы, подлежащая уничтожению, и само оно атакуется с приятным жаром. Но по мере того, как разрушительная природа препятствия становится очевидной, продолжающееся напряжение вовлеченного «я» становится болезненным, и к теплому разрушительному аппетиту добавляется холодная потребность уничтожения. В крайних случаях аппетит (движение к цели) полностью преодолевается, и возникает яростная белая ярость. Отличие белой ярости (убийственности) от простого уничтожения (потребности в том, чтобы вещь не существовала в поле) заключается в исходящей вовлеченности «я»; человек уже привержен ситуации, не просто отмахивается от нее; убийственность это не просто защита, ведь он вовлечен и поэтому не может просто уклониться. Так человек, получивший пощечину, приходит в ярость.

Вообще, гнев это симпатическая страсть; он объединяет людей, потому что в нем есть примесь желания. (Так, ненависть, как известно, амбивалентна любви. Когда трансценденция желания в «чистый» гнев основана на подавлении желания, тогда «я» полностью вовлечено во враждебную атаку, и если подавление внезапно исчезает например, когда обнаруживается, что человек сильнее и находится в безопасности, — желание внезапно кристаллизуется в любовь.)

Становится ясно, что обычная формула «Фрустрация ведет к враждебности» верна, но слишком проста, поскольку в ней не упоминается о теплом аппетите в агрессии гнева. Тогда становится трудно понять, почему гнев, гневная предрасположенность сохраняется, когда уничтожение препятствия эффективно достигнуто смертью или расстоянием (например, родители мертвы, но ребенок все еще злится на них), или, опять же, почему в мести и ненависти уничтожение врага дает удовлетворение, его небытие не безразлично, а подпитывается: он не только уничтожен, но разрушен и ассимилирован. Но это происходит потому, что досадное препятствие сначала воспринимается, как часть желаемой цели; ребенок злится на умерших родителей, потому что они все еще являются частью незавершенной потребности — ему недостаточно понять, что как препятствия они убраны с пути. А жертва мести и ненависти это часть самого себя, любимая, неосознанная.

С другой стороны, именно примесь уничтожающего начала в гневе вызывает столь сильное чувство вины в отношении труднодоступных любимых объектов; ведь мы не можем позволить себе уничтожить, превратить в ничто то, что нам нужно, даже если это нас расстраивает. Таким образом, постоянный гнев, объединяющий аппетит и аннигиляцию, приводит к полному подавлению аппетита и является общей причиной импотенции, инверсии и т. д.

В красном гневе осознание несколько спутано. В белом гневе оно часто бывает очень острым, когда, подавляя все телесные аппетиты, оно все же опирается на живость образов, присущих отсроченному аппетиту, поскольку Self противостоит своему объекту, чтобы уничтожить его В пурпурном или переполненном гневе Self разрывается от своих фрустрированных импульсов и действительно сбита с толку. В черном гневе, или ненависти, «я» начало разрушать себя в интересах своей враждебной цели; оно больше не видит реальности, а только свою собственную идею.

7: Фиксация вышеперечисленного и садо-мазохизм

Уничтожение, разрушение, инициатива и гнев являются функциями хорошего контакта, необходимыми для выживания, удовольствия и защиты любого организма в сложной среде. Мы видели, что они происходят в различных сочетаниях и, как правило, доставляют удовольствие. Проявляя агрессию, организм как бы «наполняет свою кожу» и контактирует с окружающей средой без ущерба для себя. Подавление агрессии не устраняет её, а оборачивает против самого себя (как будет обсуждено в следующей главе). Без агрессии любовь застаивается и становится бесконтактной, потому что разрушение — это средство обновления. Кроме того, враждебная агрессия часто бывает рациональной именно там, где её считают невротической: например, враждебность может быть направлена на терапевта не потому, что он является «отцом», а потому, что он снова становится тем, кто навязывает неусвояемые интерпретации и делает человека виноватым. .

Однако фиксация этих функций — ненависть, месть и преднамеренное убийство, амбициозность и навязчивая охота за любовью, привычная боевитость — не так уж и приятна. В жертву этим устоявшимся страстям приносятся другие функции «я», они саморазрушительны. Ненависть к чему-либо предполагает привязку энергии к тому, что по определению болезненно или фрустрирующе, и обычно с уменьшением контакта с меняющимися реальными ситуациями. Человек цепляется за ненавистное и держит его рядом. В мести и преднамеренном убийстве есть жгучая потребность уничтожить «человека», чье существование оскорбляет представление человека о самом себе; но если проанализировать это представление, то окажется, что драма внутренняя. Поэтому большинство праведных возмущений направлено против собственного искушения. Холодный убийца, опять же, систематически пытается уничтожить свое окружение, что равносильно самоубийству: «Мне наплевать на них», — означает: «Мне наплевать на себя», — а это уже отождествление со страшным приговором: «Нам на тебя наплевать». Бойкий человек поражает, как человек с аппетитом, который инициирует сближение, а затем внезапно разочаровывается, потому что чувствует себя неадекватным, неодобрительным или так себе; его гнев вспыхивает против фрустратора, и он проецирует «препятствие» на любой вероятный или маловероятный объект; такой человек явно хочет быть побитым.

В целом (мы рассмотрим это более подробно в следующей главе), когда аппетит подавляется, привычно удерживается в неведении, Self проявляет фиксированную враждебность по отношению к себе. В той мере, в какой эта агрессия удерживается внутри, имеет место воспитанный мазохизм; в той мере, в какой она находит некий образ себя в окружающей среде, имеет место фиксированный садизм. Удовольствие в садизме это приращение аппетита, высвобождающееся при ослаблении Self; наносить удары, колоть и т. д. это форма, в которой садист с желанием прикасается к объекту. И объект любим, потому что он похож на собственное доминирующее «я».

При первичном мазохизме (Вильгельм Райх) хочется не боли, а высвобождения заблокированных инстинктов. Боль это «предболезнь», ощущение в привычно десенсибилизированном состоянии, которое затем позволяет восстановить гораздо больше чувств.²⁶ Чем больше усиливается инстинктивное возбуждение без соответствующего усиления осознания того, что это собственное возбуждение, а также сознательного его ограничения, тем сильнее мазохистская тоска. (Кстати, представляется, что такая ситуация может быть экспериментально вызвана физиологической терапией, подобной терапии Райха). При мазохизме аппетиты становятся более экспансивными и усиливают напряжение, а ограничение, соответственно, ужесточается; жажда освобождения невротически интерпретируется, как желание, чтобы с человеком сделали это, чтобы его заставили, сломали, проткнули, чтобы выпустить на свободу внутреннее давление. Мазохист любит жестокого любовника, который одновременно дает освобождение и в то же время отождествляется со своим собственным самонаказанием.

8: Современная война это массовое самоубийство без чувства вины

Теперь вернемся к более широкому социальному контексту и скажем еще кое-что о том виде насилия, который характерен для нашей эпохи.

В настоящее время в Америке наблюдается сочетание беспрецедентного всеобщего богатства и беспрецедентного гражданского мира. Экономически и социологически это благотворные причины друг друга: чем больше гражданского порядка, тем выше производительность труда, а чем больше богатства, тем меньше стимулов к разрушению гражданского порядка. Под гражданским порядком мы понимаем не отсутствие преступлений, связанных с насилием, а повсеместную безопасность, как в городе, так и в стране. По сравнению со всеми остальными эпохами и местами, путешествия не представляют опасности ни днем, ни ночью. Почти нет ни драк, ни беспорядков, ни вооруженных банд. Безумцы не бродят по улицам; нет чумы. Болезни быстро изолируются в больницах; смерть не встречается, роды — редко. Мясо едят, но ни один городской житель никогда не видел, как забивают животное. Никогда еще не существовало такого состояния ненасилия, безопасности и стерильности. Что касается нашего благосостояния, то, опять же, стоит лишь отметить, что ни один из обсуждаемых экономических вопросов не имеет отношения к пропитанию. Профсоюзы требуют не хлеба, а лучшей зарплаты, большего количества часов и большей безопасности; капиталисты требуют меньшего контроля и лучших условий для реинвестирования. Один случай голода — скандал в прессе. Менее десяти процентов экономики посвящено элементарному пропитанию. Больше, чем когда-либо в истории, существует комфорта, роскоши, развлечений.

В психологическом плане картина более сомнительна. Физическое выживание приносит мало разочарований, но и мало удовлетворения, есть признаки острой тревоги. Общая растерянность и незащищенность изолированных индивидов в слишком большом обществе уничтожают уверенность в себе и инициативу, а без них невозможно активное наслаждение. Спорт и развлечения пассивны и символичны; выбор на рынке пассивен и символичен; люди ничего не делают для себя, разве что символически. Количество сексуальности велико, десенсибилизация экстремальна. Раньше считалось, что наука, технология и новые нравы принесут эпоху счастья. Эта надежда не оправдалась. Повсюду люди разочарованы.

Даже на поверхности есть основания для того, чтобы все разгромить, уничтожить не ту или иную часть системы (например, высший класс), а всю систему в целом, поскольку она не имеет дальнейших перспектив, она оказалась неассимилируемой в своем существующем виде. Эти настроения с разной степенью ясности даже осознаются.

Но если рассматривать более глубоко, в терминах, которые мы разрабатывали, мы видим, что эти условия почти специфичны для возбуждения первичного мазохизма. Непрерывная стимуляция и лишь частичное снятие напряжения, невыносимое усиление неосознаваемого напряжения — неосознаваемого потому, что человек не знает, чего он хочет и как это получить, а доступные средства слишком велики и неуправляемы. Стремление к окончательному удовлетворению, к оргазму, интерпретируется как желание полного самоуничтожения. Поэтому неизбежно возникает общественная мечта о всеобщей катастрофе с огромными взрывами, пожарами и ударами электрического тока, и люди объединяют усилия, чтобы воплотить этот апокалипсис в жизнь.

Однако в то же время все открытые проявления деструктивности, уничтожения, гнева, боевитости подавляются в интересах гражданского порядка. Также сдерживается и даже подавляется чувство гнева. Люди благоразумны, терпимы, вежливы и сговорчивы, когда их помыкают. Но случаи проявления гнева отнюдь не сведены к минимуму. Напротив, когда более крупные движения инициативы ограничены конкурентной рутиной офисов, бюрократий и заводов, возникают мелкие трения, обиды, скрещивания. Мелкий гнев постоянно генерируется, но никогда не разряжается; большой гнев, который сопровождает большую инициативу, подавляется.

Поэтому гневная ситуация проецируется вдаль. Люди должны найти большие отдаленные причины, которые объяснят напор гнева, не объяснимый мелкими разочарованиями. Необходимо иметь что-то достойное ненависти, которую неосознанно испытываешь к самому себе. Короче говоря, человек гневается на Врага.

Этот Враг, само собой разумеется, жесток и вряд ли человечен; нет смысла обращаться с ним, как с человеком. Ибо мы должны помнить, как показывает содержание всего популярного кино и литературы, что мечта об американской любви — садо-мазохистская, но поведение во время занятий любовью — не садо-мазохистское, ибо это было бы антисоциально и неприлично. Это «кто-то другой», кто является садистом; и, конечно, «кто-то другой», кто является мазохистом.

В гражданской жизни, как мы уже говорили, скопление агрессии антисоциально. Но, к счастью, в войне она хороша и социальна. Поэтому люди, жаждущие всеобщего взрыва и катастрофы, воюют с врагами, которые действительно вызывают и восхищают их своей жестокостью и нечеловеческой силой.

Массово-демократическая армия, как нельзя лучше отвечает народным потребностям. Она дает личную безопасность, которой не хватает в гражданской жизни; она навязывает личный авторитет, не предъявляя никаких требований к тайному «я», ведь в конце концов человек — лишь единица в массе. Она забирает человека с работы и из дома, где он неадекватен и не получает большого удовольствия; и она гораздо эффективнее организует его усилия для садистских практик и мазохистского разгрома.

Люди наблюдают за тем, как происходит фиаско. Они прислушиваются к рациональным предупреждениям и принимают всевозможные разумные меры. Но энергия бегства или сопротивления парализована, или опасность завораживает. Люди стремятся завершить незаконченную ситуацию. Они склоняются к массовому самоубийству — результату, который решает все проблемы без личной вины. Контрпропаганда пацифистов хуже, чем бесполезна, потому что она не решает никаких проблем и усиливает чувство личной вины.

9: Критика фрейдовского танатоса

Именно в подобных обстоятельствах Фрейд придумал свою теорию инстинкта смерти. Но обстоятельства были менее экстремальными, чем сейчас, поскольку в то время он еще мог, в порыве теории либидо, говорить о конфликте между Танатосом и Эросом и искать в Эросе противовес Танатосу. Новые нравы еще не были опробованы.

Фрейд, по-видимому, основывал свою теорию на трех доказательствах: (а) тип социального насилия, который мы описывали: Первая мировая война, которая шла вразрез с любыми принципами витальности и культуры. (b) Невротическое принуждение к повторению или фиксации, которое он объяснял притягательностью травмы. Мы видели, однако, что компульсия повторения более просто объяснима, как попытка организма завершить архаическими средствами свою нынешнюю незавершенную ситуацию, каждый раз, когда накапливается достаточное органическое напряжение, чтобы сделать эту трудную попытку. И все же, в важном смысле это повторение и кругооборот вокруг травмы можно правильно назвать желанием смерти; но это именно смерть более сознательного тормозящего «я», которого желают (с его очевидными нынешними потребностями и средствами) в интересах более жизненно важной основной ситуации. То, что обязательно невротически интерпретируется, как желание смерти, является желанием более полной жизни, (c) но самым важным доказательством Фрейда была, вероятно, очевидная неустранимость первичного мазохизма. Ведь он обнаружил, что, отнюдь не уменьшаясь, именно по мере того, как пациенты начинали функционировать, их сны (и, несомненно, сны самого Фрейда) становились все более катастрофическими; теоретик был вынужден экстраполировать эти данные на состояние совершенного функционирования и полного мазохизма: т.е. смерть это инстинктивное желание. Но с точки зрения теории мазохизма, которую мы развиваем, эти свидетельства лучше объяснить следующим образом: чем сильнее инстинктивное высвобождение без соответствующего усиления способности «я» создавать что-то с помощью новой энергии, тем более разрушительными и жестокими становятся напряжения в поле. И точно так же, как физиологический метод Райха экспериментально вызывает это состояние, так и анамнестическая свободная ассоциация Фрейда: есть освобождение без интеграции. Однако лучший контроль Райха над ситуацией позволил ему найти более простое объяснение.

Тем не менее, как биологическая спекуляция, теория Фрейда отнюдь не ничтожна, и сама должна быть встречена спекулятивно. Представим ее в виде следующей схемы: каждый организм, гласит теория, стремится уменьшить напряжение и достичь равновесия; но, возвращаясь к более низкому порядку структуры, он может достичь еще более стабильного равновесия; поэтому в конечном итоге каждый организм стремится стать неживым. Это его смертельный инстинкт и простота универсальной тенденции к энтропии. Противоположностью ему являются аппетиты (эрос), которые стремятся к все более сложным структурам эволюции.

Это мощное предположение. Если принять предпосылки и мистику науки XIX века, ее трудно опровергнуть. Большинство теоретиков, включая многих ортодоксов, отвергают ее в основном потому, что она оскорбительна, антисоциальна, а не потому, что считают ее ошибочной.

Но думать, как Фрейд, о цепи причин, состоящей из связанных элементарных звеньев, ведущих к началу, это неверное понимание истории эволюции; это значит делать реальным и конкретным то, что является абстракцией, а именно некую линию доказательств (например, окаменелости в пластах горных пород), по которой мы узнаем историю. Он говорит так, как будто последовательные сложности «добавляются» к единой действующей силе, «жизни», изолированной от ее конкретных ситуаций; как если бы к простейшему была добавлена душа метазоона и т.д.; или наоборот, как если бы внутри позвоночного была внедрена аннелида и т.д. — так что, засыпая как позвоночное, животное затем обращается к засыпанию, как аннелида, затем как платигельминт, и, наконец, становится неживым. Но на самом деле каждая последующая стадия это новое целое, действующее как единое целое, со своим собственным способом жизни; именно свой способ жизни, как конкретное целое, оно хочет завершить; оно не озабочено поиском «равновесия в целом». Состояние молекулы или амебы не является незаконченной ситуацией для млекопитающего, потому что существующие органические части, склонные к завершенности, совершенно различны в отдельных случаях. Ничто не решится для организма, если он решит проблему каких-то других видов частей.

(Полезно рассматривать теорию Фрейда, как психологический симптом: если человек отказывается от возможности решения проблем в настоящем, он должен затушевать свои настоящие потребности; и тем самым он выдвигает на первый план какие-то другие потребности более низкого порядка структуры. Таким образом, низший порядок структуры получает некое существование благодаря акту ухода из настоящего).

Фрейд, по-видимому, неправильно понимает природу «причины». «Причина» это не сама по себе существующая вещь, а принцип объяснения какой-то существующей проблемы. Поэтому цепочка причин, идущая в любом направлении, как конечная телеологическая цель или как примитивное генетическое начало, чем длиннее становится такая цепочка, тем больше она превращается в ничто, поскольку мы ищем причину, чтобы сориентироваться конкретной проблеме, чтобы изменить ситуацию или смириться с ней. Хорошая причина решает проблему (конкретной ориентации) и после этого перестает нас занимать. Мы выстраиваем причины в цепочку, как в учебнике, не тогда, когда работаем с фактическим материалом, а когда учим его.

Наконец, теория Фрейда систематически изолирует организм от продолжающегося поля организм/окружающая среда; он выделяет абстрактное «время» как еще один фактор. Но это поле существует; его присутствие, его текущее время с постоянными событиями новизны существенно для его определения и для определения «организма». Именно как часть этого постоянно обновляющегося поля следует рассматривать организм как растущий, а вид, как изменяющийся. Ход времени, изменение во времени это не то, что добавляется к первобытному животному, у которого есть внутренний принцип роста, изолированный от времени поля, и которое каким-то образом приспосабливается к все новым и новым ситуациям. Но именно приспособление к все новым и новым ситуациям, изменяющим как организм, так и окружающую среду, и есть рост и тот вид времени, который есть у организмов, ведь у каждого научного предмета есть свой вид времени. Для истории важны новизна и необратимость. Животное, пытающееся завершить свою жизнь, обязательно стремится к росту. В конце концов животное терпит неудачу и умирает, но не потому, что стремится к структуре более низкого порядка, а потому, что поле в целом больше не может организоваться с этой частью в данной форме. Мы уничтожаемся так же, как, развиваясь, уничтожаем.

Агрессивные влечения не отличаются по сути от эротических; они находятся на разных стадиях роста, либо отбирая, разрушая и ассимилируя, либо наслаждаясь, поглощая и достигая равновесия. И, таким образом, возвращаясь к нашей отправной точке, если агрессивные влечения антисоциальны, это означает, что общество противостоит жизни и изменениям (и любви); тогда оно либо будет уничтожено жизнью, либо вовлечет жизнь в общее разрушение, заставит человеческую жизнь уничтожить общество и себя.

1. 25. На изменение антисоциального со времен Фрейда указывает и изменение метода психотерапии — от анализа симптомов к анализу характера и далее. Отчасти это усовершенствование техники, а отчасти - встреча с иными случаями. Изначально симптомы были «неврастеническими»; они были, как говорил Фрейд (около 1895 года), прямым результатом сексуальной неудовлетворенности; психогенные симптомы были прозрачными сексуальными актами. (Медики упоминают об исчезновении случаев большой истерии.) Теперь, похоже, это прямое сексуальное отравление встречается реже; например, очевидно, что стало гораздо больше мастурбации без непреодолимого чувства вины. В характерологических неврозах сексуальный блок связан не с разрядкой, а в некоторой степени с актом, и в значительной степени с контактом и ощущениями. Терапевтическая позиция также меняется: старая ортодоксальная терапия была своего рода соблазнением (с неодобрением), а анализ характера носит боевой характер.
2. 26. Мы хотели бы заменить фрейдистскую концепцию «предчувствия», как маленького клитора, высвобождающего большой поток чувств, на фрейдистскую концепцию «преднаслаждения». Ведь очевидно, что предчувствие боли действует точно так же: человек потирает палец на ноге, и его космический гнев и печаль вырываются наружу. Или же предвкушение удовольствия может вызвать глубокое чувство, которое нельзя назвать удовольствием: например, возлюбленный прикасается к человеку утешающей рукой, и, как сказал Д. У. Гриффит, «все слезы мира омывают наши сердца».