XI. Критика психоаналитических теорий Self.

1: Критика теории, которая делает Self излишним

Функция Self это процесс фигура/фон в пограничных контактах в поле организм/среда. Это представление настолько доступно как в обычном, так и в клиническом опыте, а также настолько полезно для терапии, что мы сталкиваемся с проблемой: почему оно игнорируется или полностью упускается из виду в современных теориях. В этой главе, таким образом, давайте обсудим недостатки этих теорий сознания (обычно представленных как Теория Ego). Позже (в главе 13) мы увидим, что функция Self более адекватно рассматривается самим Фрейдом, за исключением того, что из-за ошибочной теории вытеснения он приписывает большую часть ее творческой работы бессознательному.

Трудности ортодоксальных теорий начинаются, когда они проводят различие между здоровым сознанием и больным сознанием; ибо здоровое сознание считается излишним — динамически излишним в теории и, следовательно, практически излишним в терапии — оно ничего не делает. Только больное сознание считается действенным и привлекает внимание, чтобы его устранить.

Рассмотрим следующий отрывок из книги Анны Фрейд "Ego и механизмы защиты":

«Когда отношения между двумя соседними силами — Ego и Id — мирные, первое восхитительно выполняет свою роль наблюдателя за вторым. Различные инстинктивные импульсы постоянно прокладывают себе путь из Id в Ego, где они получают доступ к моторной системе, посредством которой достигают удовлетворения. В благоприятных случаях Ego не возражает против вторжения, а предоставляет свои собственные энергии в распоряжение другого и ограничивается восприятием... Ego, если оно соглашается с импульсом, вообще не участвует в этом процессе».³³

В этом отрывке, прежде всего, конечно, содержится важная истина: импульс становится доминирующим благодаря организмической саморегуляции, без сознательного усилия; происходит идентификация с тем, что дано. (В наших терминах, Ego — это прогрессирующая стадия функции Self.) Но как странно использовать слова, говоря, что импульс «прокладывает себе путь» как «вторженец», а Ego «не возражает», как будто в благоприятных обстоятельствах не существует единого процесса Self как основы. И так повсюду в этом отрывке телега ставится впереди лошади: вместо того чтобы начинать с преддифференцированного контакта восприятия-движения-чувства, который затем развивается по мере того, как препятствия и проблемы становятся более определенными, Ego приходится «предоставлять свои энергии в распоряжение другого» и т. д.; но на самом деле нельзя показать «импульс», который не был бы одновременно восприятием и мышечным движением.

Трудно представить себе отношение организма и окружающей среды, подразумеваемое утверждением, что «Ego ограничивается восприятием», осознанием, и «в остальном не участвует в процессе». Осознание не является бесполезным; оно представляет собой ориентацию, оценку и приближение, выбор техники, и оно везде функционально взаимодействует с манипуляцией и нарастающим возбуждением при более тесном контакте. Восприятия — это не просто восприятия; они становятся ярче и острее, привлекают. На протяжении всего процесса присутствует открытие и изобретение, а не просто наблюдение; ведь хотя потребность организма является консервативной, её удовлетворение возможно только за счёт новизны в окружающей среде: функция Id всё больше становится функцией Ego вплоть до момента окончательного контакта и освобождения — как раз наоборот тому, что утверждает мисс Фрейд. Именно в благоприятных обстоятельствах, когда Id и Ego находятся в гармонии, творческая работа осознания наиболее проявляется, а не «остаётся за кадром». Ведь если бы это было не так, то зачем вообще, с функциональной точки зрения, нужно было бы осознание? Почему удовлетворение потребности и снятие напряжения не могли бы происходить, пока животное просто «вегетирует» в состоянии без сновидений? Но именно потому, что контакт с новой актуальностью требует единого функционирования всех способностей.

Приведём ещё один отрывок, чтобы показать, насколько вредна для терапии эта теоретическая ошибка о бесполезности системы осознания. Контекст книги Анны Фрейд — книги, кстати, представляющей собой ценнейший вклад — заключается в следующем: сознание является наиболее доступным для лечения; фиксированные «защиты Ego» составляют саму суть невроза.

С этими тезисами мы, разумеется, согласны (хотя следовало бы говорить скорее об агрессиях Ego, чем о его защитах). И проблема, как её видит Анна Фрейд, заключается в том, как застать Ego в действии. Это не может быть в здоровой ситуации, утверждает она, поскольку тогда Ego бесполезно. Также это не может быть в момент успешной «защиты» Ego, так как тогда его механизм скрыт, а импульс подавлен. Но, например...

«Реактивное образование — невротический механизм Ego — лучше всего изучать в процессе его распада... В течение некоторого времени инстинктивный импульс и реактивное образование видны в Ego бок о бок. Однако из-за другой функции Ego — его стремления к синтезу — это состояние, особенно благоприятное для аналитического наблюдения, длится лишь несколько мгновений».³⁴

Обратите внимание, что «стремление к синтезу» здесь названо «ещё одной» функцией доступного Ego, упомянутой в скобках в конце главы; но именно это стремление, например, Кант считал сущностью эмпирического Ego — синтетическим единством апперцепции, и именно его мы рассматривали как основную работу Self, формирование гештальта. Однако в данном отрывке эта синтетическая тенденция рассматривается как досадное препятствие для наблюдения за чем? За Ego! Очевидно, что под Ego здесь мисс Фрейд понимает вовсе не систему осознания, а невротическую неосознаваемую целенаправленность; но именно эта осознанность наиболее доступна для терапии, привлекая сотрудничество пациента. Альтернативой является то, что мы предлагали всё это время: анализировать именно структуру синтезов — чтобы пациент сосредоточился на том, как его фигуры неполны, искажены, неловки, слабы, неясны, и позволил им развиваться до большей завершённости не путём обхода синтетической тенденции, а путём её мобилизации. В этом процессе возникает тревога и проявляются конфликты, но в то же время пациент постепенно оказывается в состоянии справляться с этой тревогой, так что она снова превращается в возбуждение дыхания. Таким образом, теория Self развивается непосредственно вместе с его терапией. Но в ортодоксальной концепции происходит обратное: вместо того чтобы сосредоточиться на интегративной способности пациента, её стараются обойти и устранить как можно больше, чтобы аналитик узнал, каким был бы пациент, если бы он был полностью дезориентирован и парализован. И что дальше? Будет ли аналитик затем собирать пациента из разрозненных частей? Но это должно быть сделано интегративной способностью самого пациента. Однако аналитик не только не активировал её, ослабив настолько, насколько мог, но и до сих пор ничего о ней не знает.

Теория, которая делает систему осознания практически бесполезной и даже препятствием, даёт ложное представление о здоровой ситуации и не помогает в невротической ситуации.

2: Критика теории, изолирующей Self в фиксированных границах

Большинство ортодоксальных теорий осознания следуют предыдущему шаблону. Менее типична теория Пола Федерна об Ego и его границах. (Следующие цитаты взяты из статьи о The Mental Hygiene of the Psychotic Ego.) В этой теории Ego не является излишним, оно действует и ощущается как существующее синтетическое единство.

«Ego состоит в ощущении единства, смежности и непрерывности тела и разума индивида в проприоцепции собственной индивидуальности… Ego — функциональная единица катексиса, изменяющаяся с каждой актуальной мыслью и восприятием, но сохраняющая то же чувство своего существования в отчетливых границах».

И вновь доктор Федерн предостерегает от ошибки излишнего:

«Искушение верить, что можно представить психологию Ego, просто используя слово ‘Ego’ вместо ‘Personality’ или ‘индивид’… Любая тавтологическая терминология легко служит самообману. Мы должны помнить, что Ego это специфическая психосоматическая единица, нагруженная ментальной энергией».³⁵

И доктор Федерн показывает, как использовать эту энергетическую единицу в терапии. Например, специфические функции операционального осознания, такие как абстрактно-символическое концептуальное мышление, могут быть ослаблены (при шизофрении); и терапия заключается в их укреплении посредством упражнений Ego.

Пока все хорошо. Но трудность с этой концепцией заключается в следующем: если система контакта по сути (а не иногда и как особая структура) является проприоцепцией собственной индивидуальности в пределах отчетливых границ, то как вообще возможно вступить в контакт с реальностью за пределами этих границ? Эта трудность прямо встает перед нами в следующей формулировке доктора Федерна:

«Все, что является просто мыслью, обусловлено ментальным процессом, лежащим внутри ментальной и физической границы; все, что имеет оттенок реальности, лежит за пределами ментальной и физической границы Ego».

В текущем состоянии философии подобная формулировка кажется вполне разумной, но она абсурдна. Ибо как можно осознать различие между внутренним и внешним, между «мыслью» и «реальным»? Разве не через осознание? Следовательно, каким-то образом система осознания должна напрямую контактировать с «внешней» реальностью; чувство Self должно выходить за пределы проприоцепции собственной индивидуальности. (Мы, конечно, утверждали, что суть контакта это соприкосновение с ситуацией; функция Self — это функция поля.) Проблема древняя: как, проснувшись, вы знаете, что вам снился сон и что вы не спите сейчас? И ответ должен оставаться классическим: не через особый «оттенок» «реальности», как будто реальность это отделяемое качество, а через интеграцию большего осознания в актуальную ситуацию, большую последовательность, больше телесных ощущений и, особенно в этом случае, большую сознательную мускульность. (Вы щипаете себя, чтобы проверить, бодрствуете ли вы; не потому, что вы не можете также видеть во сне, как щипаете себя, но потому, что это дополнительное свидетельство, и если все доступные свидетельства такого рода согласуются, то уже не важно, бодрствуете вы или спите.) Если бы доктор также говорил о моторном поведении как части чувства Ego, наряду с восприятием и проприоцепцией, абсурдность стала бы очевидной, ибо тогда «тело» индивида не могло бы быть отделено от других вещей окружающей среды.

Давайте посмотрим, как в динамике можно прийти к правдоподобной картине доктора Федерна. Рассмотрим следующие предложения:

«Ментальное и телесное Ego ощущаются отдельно, но в состоянии бодрствования всегда так, что ментальное Ego переживается как находящееся внутри телесного Ego».

Конечно, не всегда. Ситуация сильного интереса вырисовывается в осознании гораздо больше, чем ощущаемое тело, тело ощущается как его часть, или это вообще не «тело», которое ощущается, а объект-в-ситуации, квалифицируемый телесным влечением. В такой момент тело ощущается, как маленькое и повернутое наружу, к интересу. Но автор, скорее всего, имеет в виду момент интроспекции; и верно, что в этом акте «ум» находится внутри «тела» — особенно если тело сопротивляется фону и маячит в скуке, беспокойстве, зуде.

Теперь мы можем оценить формулировку:

«Ego как субъект известно по местоимению «я», а как объект оно называется «Self»».

Это разумный язык, если техника наблюдения — интроспекция, ибо тогда «ментальное» Ego активно, а «ментальное» и «телесное» Self пассивно; и поскольку осознание тела не контролируемо — разве что интроспекция не превратится в живую фантазию, — объектное чувство тела оказывается больше, чем интроспективный субъект. Но давайте рассмотрим логику такого языка для общего употребления: осознание тела не активно в интроспекции; что же тогда, является ли оно «Я» или нет? Если осознание тела — это «Я», то Self — не просто объект, и «Я» отчасти не субъект. Если осознание тела — не «Я», то существует система осознания вне досягаемости анализа Ego (а именно осознание, которое не является интроспекцией), и что тогда становится с единством? Оба вывода оказываются верными и оба несовместимы с теорией Федерна. К счастью, истинное лежащее в основе единство можно продемонстрировать простым экспериментом: интроспектируя, попробуйте включить в объекты действующего «Я» все больше и больше частей большего пассивного телесного Self; постепенно, а затем внезапно разум и тело сольются, «Я» и Self объединятся, различие субъекта и объекта исчезнет, и осознающее Self коснется реальности как восприятие или интерес к какой-то «внешней» проблеме, без вмешательства «просто» мыслей.

То есть Self, осознающее в среднем режиме, разрывает разделение на разум, тело и внешний мир. Не должны ли мы заключить, что для теории Self и его отношения к «Я» интроспекция — плохой первичный метод наблюдения, ибо она создает особое состояние? Мы должны начать с исследования широкого спектра значимых ситуаций и поведений. Тогда, если мы возобновим интроспекцию, истинная ситуация станет очевидной: что интроспектирующее Ego — это сознательная ограничительная установка психосоматического осознания, временно исключающая осознание среды и делающая осознание тела пассивным объектом.

Когда это сознательное ограничение не осознается (когда функция отчуждения Ego невротична), возникает ощущение фиксированной границы Self и изолированного активного центра. Но это существование создано установкой. И тогда тоже появляются «просто» мысли, лишенные «реальности». Но в контексте осознающей интроспекции мысли это реальность: они являются актуальной ситуацией при исключении среды; и тогда ограниченное Self и его активный центр образуют хороший гештальт.

Но в общем случае осознающее Self не имеет фиксированных границ; оно существует в каждом случае через контакт с какой-то актуальной ситуацией и ограничено контекстом заботы, доминирующим интересом и вытекающими из него идентификациями и отчуждениями.

3: Сравнение вышеупомянутых теорий

Обсуждение вышеуказанных теорий выявляет противоположные дилеммы в обычных современных психологиях:

(a) Как у Анны Фрейд, сохраняется функциональное поле, взаимодействие организма и среды (инстинкт и удовлетворение), но синтетическая сила Self становится излишней.

Или (b) как у Федерна, сохраняется синтетическая сила Self путем отсечения Self (мыслей) от среды (реальности).

Но эти дилеммы разрешимы, если помнить, что изначально дано единое основание перцептивных, моторных и чувственных функций и что функция Self это творческая адаптация в поле организм/среда.

Теперь мы можем подойти к вопросу, поставленному в начале этой главы: почему функция Self так грубо неверно понимается и почему, как известно, теория Ego — наименее разработанная часть психоанализа? Упомянем четыре взаимосвязанные причины:

(1) Философский климат, разделяющий разум, тело, внешний мир.

(2) Социальный страх перед творческой спонтанностью.

(3) История разделения между глубинной и общей психологией.

(4) Активные и пассивные техники психотерапии. Эти причины сговорились, чтобы породить привычные дилеммы теории Ego.

4: Философские границы

Классическим методом психологии было движение от объектов опыта к актам и далее к способностям, которые являются её истинным предметом — например, от природы видимого к акту видения и затем к способности видеть как части органической души. Это разумная последовательность — от наблюдаемого к выводимому. Но если сам опыт является невротическим, возникает любопытная трудность: аномальные способности порождают искажённые акты, которые дают дефектные объекты, и если мы затем выводим способности из этого дефектного мира, то ошибочно интерпретируем возможности опыта, и ошибки усиливают друг друга в порочном круге.

В Главе 3 мы видели, что реакцией на хроническую низкоуровневую чрезвычайную ситуацию является восприятие мира, разделённого на compartmented Mind, Body и External World. Теперь объекты такого внешнего мира требуют, чтобы их передвигала агрессивная воля (а не взаимодействие в процессе роста), а когнитивно они отчуждённые, фрагментированные и т. д., такие, которые можно познать только через сложное абстрактное рассуждение. Self, выведенный как переживающий такие объекты, — это тот самый осознанный Ego, который мы описывали. Но этот вывод подкрепляется тем, что хронический гипертонус неосознаваемой мускулатуры, чрезмерно напряжённое восприятие и сниженная проприоцепция создают чувство волевого усилия и преувеличенного осознания: воспринимаемого как изолированный, осознанный Ego. Аналогично в отношении Mind и Body: самоагрессия подавляет аппетиты и тревоги; медицинское наблюдение и теория развиваются в направлении вторжения внешних ядов и микробов, а медицинская практика сводится к стерильной гигиене, химическим лекарствам, витаминам и анальгетикам. Факторы депрессии, напряжения и восприимчивости игнорируются. Таким образом, поведение, не учитывающее единства поля, не даёт проявиться свидетельствам против господствующей теории. Творчество почти незаметно, контакт отсутствует, а энергия, кажется, исходит «изнутри», и части гештальта выглядят как находящиеся «в сознании».

Тогда, исходя из этой теории (и чувства) изолированного активного Ego, рассмотрим проблему, с которой сталкивается врач. Если синтетическая способность Ego воспринимается всерьёз в отношении физиологического функционирования, это ставит под угрозу саморегуляцию организма, поскольку Ego будет вмешиваться, а не принимать и развивать; но вмешательство в саморегуляцию приводит к психосоматическим заболеваниям; поэтому теоретически и практически в состоянии относительного здоровья Ego рассматривается как нечто излишнее, просто наблюдатель. И это доказывается тем, что изолированное Ego действительно лишено энергии, не имеет большого значения. Аналогично, если синтетическая способность Ego воспринимается всерьёз в отношении реальности, мы получаем мир психотика — мир проекций, рационализаций и снов; поэтому в состоянии относительного здоровья проводится окончательное различие между «простыми» мыслями и «реальным»; границы Ego фиксируются.

Интересно заметить, что происходит, когда растворяется одна часть философской обособленности, но не другая. Как в теории, так и в терапии. Вильгельм Райх полностью восстановил психосоматическое единство; но, несмотря на некоторые уступки очевидным фактам, он по-прежнему рассматривает животное как функционирующее внутри своей кожи — например, оргазм сравнивается с пульсацией в мочевом пузыре; «организм» не воспринимается как абстракция из существующего поля. Что же происходит в его теории? На границе контакты-ситуации рассматриваются, как противоречивые влечения, и чтобы найти их единство, нельзя обращаться к творческому синтезу Self, а нужно покинуть социально-биологическую поверхность и исследовать биологические глубины; вся человеческая энергия идет «изнутри». Возможность творческого разрешения поверхностных противоречий, например, в культуре или политике, все больше и больше подвергается сомнению (но, конечно, это отчаяние было одной из причин теоретического отступления от поверхности). В терапии метод в конце концов сводится лишь к попытке пробудить оракулы тела. Творческая сила Self полностью приписывается бессознательной организмической саморегуляции, вопреки всем свидетельствам гуманитарных наук, искусства, истории и т. д. Но затем, вторично, преодолевая границу контакта, подавленное единство поля абстрактно проецируется в небеса и повсюду, как биофизическая сила, непосредственно питающая (и непосредственно атакующая) организм из «вне». И эта абстракция и проекция — «теория оргона» — сопровождается обычным навязчивым научным позитивизмом. (Это не значит, что биофизическая сила Райха обязательно является иллюзией, поскольку многие проекции на самом деле попадают в цель; но иллюзией является представление о том, что такая сила, если она существует, может быть непосредственно эффективной, не проходя через каналы обычной человеческой ассимиляции и роста).

С другой стороны, предположим, что разделённость социального окружения исчезает, но психосоматическое единство остаётся неосознанным и признаётся лишь формально. Тогда мы приходим к взглядам интерперсональных теоретиков (вашингтонская школа, Фромм, Хорни и др.). Они сводят Self к тому, что мы выше назвали Personality, а затем — удивительно, но неизбежно — заявляют, что значительная часть биологической природы является невротической и «инфантильной». Однако их конструкция лишена жизненной силы и оригинальности; и именно там, где можно было бы ожидать наилучших результатов — в качестве изобретательных и революционных социальных новаторов — их социальная философия оказывается странно безвкусным залом зеркал свободных, но пустых Personalities.

5: Социальный страх перед творчеством

Достаточно сказано о расколах в поле, в основе контакта. Теперь обратимся к формированию гештальтов в поле, к спонтанности Self.

Как мы пытались показать в Главе 6, существует эпидемический страх перед спонтанностью; она считается «инфантильной» в высшей степени, поскольку не учитывает так называемую «реальность» и является безответственной. Но давайте рассмотрим социальное поведение в типичном политическом вопросе и посмотрим, что означают эти термины.

Есть вопрос, проблема; есть противостоящие стороны: формулировка проблемы берётся из политик, укоренившихся интересов и истории этих сторон, и эти подходы считаются единственно возможными. Сами стороны не формируются из реальности проблемы (за исключением великих революционных моментов), но проблема считается «реальной» только в рамках принятого дискурса. Однако на самом деле ни одна из противостоящих политик не представляется естественным решением реальной проблемы, и поэтому постоянно приходится выбирать «меньшее из двух зол». Естественно, такой выбор не вызывает ни энтузиазма, ни инициативы. Это и называется «реализмом».

Творческий подход к затруднению — это полная противоположность: он стремится вывести проблему на другой уровень, открывая или изобретая некий новый, третий подход, который является существенным для вопроса и естественно предлагает себя. (Это впоследствии могло бы стать политикой и партией.) Всякий раз, когда выбор сводится исключительно к «меньшему злу», без представления действительно удовлетворительного решения, вероятно, речь идёт не о реальном конфликте, а о его маске, которую никто не хочет рассматривать. Наши социальные проблемы обычно формулируются так, чтобы скрыть реальные конфликты и предотвратить их истинное разрешение — ведь это могло бы потребовать серьёзных рисков и изменений. Если же человек спонтанно выражает своё подлинное раздражение или просто опирается на здравый смысл, пытаясь творчески скорректировать ситуацию, его называют мечтателем, не практичным, утопистом, не реалистом. Именно привычный способ постановки проблемы, а не сама проблема, принимается за «реальность». Мы можем наблюдать такое поведение в семьях, в политике, в университетах, в профессиональной среде. (Так, оглядываясь назад, мы замечаем, насколько в некоторых аспектах прошлые эпохи кажутся нам глупыми. Теперь мы понимаем, что спонтанный подход или чуть больше здравого смысла могли бы легко решить их проблемы, предотвратить катастрофическую войну и т. д. Но, как показывает история, любые свежие идеи в своё время просто не считались «реальными»).

Большая часть реальности Принципа реальности состоит из этих социальных иллюзий и поддерживается за счёт самоподавления. Это очевидно, если мы рассмотрим естественные науки и технологии — области, где этот принцип проявляет себя наилучшим образом. Здесь допускаются любые догадки, желания, надежды и проекты без малейшего чувства вины или тревоги; подлинная реальность не «подстраивается», а изучается с увлечением и исследуется с дерзостью.Но в других сферах (где важно «сохранить лицо») возникает следующий круг: Принцип реальности делает творческую спонтанность ненужной, опасной или даже психотической; подавленное возбуждение превращается в агрессию против творческого Я; и в результате «реальность» нормы воспринимается как истинно реальная.

Самая удручающая трусость — это не страх инстинкта и не боязнь нанести вред, а страх сделать что-то по-новому, по-своему, или отказаться делать это, если оно действительно неинтересно. Но люди консультируются с пособиями, авторитетами, газетными обозревателями, «информированным мнением». Какой же образ Я при этом формируется? Это уже не ассимилирующее, а тем более не творческое Я, а лишь интроецирующее, добавляющее и механически воспроизводящее.

6: Изобразительное искусство в аналитической теории

Прекрасный пример вытеснения спонтанности из аналитической теории можно наблюдать в трактовке изящных искусств и поэзии — именно там, где, казалось бы, творческая спонтанность должна быть в центре внимания.

Давным-давно Фрейд заявил, что психоанализ может изучать темы, которые выбирают художники, а также блоки, мешающие их творчеству (это темы его работы о Леонардо), но не саму творческую вдохновленность, которая остаётся загадочной, и не технику, которая принадлежит области истории и критики искусства. Этот тезис в основном сохранялся (пусть не всегда с той гуманистической изысканностью, с какой выразил его Фрейд). А когда он нарушался, искусство начинали трактовать как особенно ярко выраженный невротический симптом.

Но какое же это странное представление! Ведь тема и блоки свойственны любой деятельности, а именно творческая сила и техника делают художника и поэта. Получается, что так называемая психология искусства — это психология всего, но только не искусства.

Но давайте рассмотрим именно эти два запретных предмета, особенно технику. Для художника, конечно, техника, стиль — это всё: он ощущает творчество как естественное возбуждение и интерес к теме (которую он получает «извне», то есть из незавершённых ситуаций прошлого и событий дня). Но техника — это его способ делать реальность более реальной; она занимает центральное место в его осознании, восприятии, манипуляции. Стиль — это и есть он сам, это то, что он проявляет и передаёт: стиль, а не банальные вытесненные желания или новости дня. (То, что именно формальная техника прежде всего передаёт смысл, очевидно хотя бы по тесту Роршаха или другим проективным методам. Конечно же, интерес представляют не яблоки Сезанна — хотя они вовсе не несущественны, — а его обращение с ними и то, что он делает именно с яблоками.)

Обработка реальной поверхности, преобразование кажущейся или неоформленной темы в материальной среде — и есть творчество. В этом процессе нет никакой тайны, кроме чисто словесной: это не то, что известно заранее, а то, что делается, затем осознаётся и может быть описано. Но так происходит с любым восприятием и манипуляцией, когда сталкиваешься с новизной и формируешь гештальт. В тех случаях, когда, как в психологических экспериментах, можно изолировать задачу и повторять похожие элементы, можно предсказать целое, которое будет спонтанно воспринято или выполнено. Но во всех значимых сферах — в искусстве и в жизни — проблема и её части всегда в чём-то новые; целое объяснимо, но не предсказуемо. Тем не менее, оно возникает через вполне обычный (повседневный) опыт.

«Тайна» творчества для психоаналитиков возникает из-за того, что они ищут его не там, где оно очевидно — в обычном здоровье контакта. Но где его можно было бы найти в классических концепциях психоанализа? Не в Super-Ego, потому что оно подавляет творческое выражение; оно разрушает. Не в Ego, потому что оно само ничего не порождает, а только наблюдает, выполняет, подавляет или защищается. Ego не может быть источником творчества, ведь художник не может объяснить свой процесс: он говорит, «Я не знаю, откуда это берётся, но если вас интересует, как я это делаю, то вот», — после чего следует скучное техническое объяснение, которое относится к области истории и критики искусства, но не психологии. Поэтому психоаналитики предполагают, что творчество скрыто в Id — и там оно действительно надёжно спрятано. Однако художник не находится в неведении относительно своего процесса. Он вполне осознаёт, что делает; он не выражает это словами и не строит теорий, кроме как задним числом, но он создаёт что-то, работая с материальной средой и решая грубую новую задачу, которая постепенно уточняется в процессе работы.

Теоретизируя на основе само-подавляющего Ego, психоанализ не может осмыслить такой вид контакта, который волнует и изменяет реальность. И позор нашего поколения в том, что этот тип Ego настолько эпидемичен, что действия художника кажутся чем-то экстраординарным. Вместо того чтобы строить теорию Ego на основе самых ярких примеров творчества, которые (в этом отношении) являются нормальными, теория возникла из среднего, а живые случаи считаются загадочными или же яростно невротическими.

Однако правильная теория могла бы быть выведена и из спонтанности детей, которые с совершенным самообладанием галлюцинируют реальность и все же распознают реальность, играют с реальностью и изменяют реальность, не будучи ни в малейшей степени психотичными. Но они, конечно, инфантильны.

7: Разрыв между глубинной и общей психологией

Исторически, психоанализ развивался в эпоху расцвета ассоциативной психологии, а также на волне теорий рефлекторной дуги и обусловленных рефлексов, лежащих в основе ассоциаций. Функциональная и динамическая теория Фрейда настолько расходилась с этими представлениями, что казалось, будто она относится к совершенно иному миру. В итоге был достигнут компромисс — разделение миров. Фрейд уступил ассоциативистам (и биологам) мир сознания, а мир сновидений оставил за собой, тщательно картографируя его с помощью функциональных сигналов. На границе этих двух миров, в момент перехода сновидений в бодрствующее состояние, происходило то, что Фрейд в блестящем озарении (или презрении?) назвал «вторичной обработкой». Она, безусловно, не была первичной и энергичной, а лишь пыталась придать смысл, подстраиваясь под «законы реальности», то есть ассоциации. (К первичному и вторичному процессам Фрейда мы вернемся в главе 13.) Тем временем психологи все больше «доказывали», что именно эти законы являются законами реальности, создавая экспериментальные ситуации, которые становились всё менее жизненно важными, а реакции в них действительно сводились к рефлексам: лабиринты и электрические разряды, на которые ответные реакции были уже не просто вторичными, а третичными и четвертичными — вплоть до нервного срыва. (Если психология — это наука о творческих приспособлениях, то рефлекторная психология является пенологической³⁶ ветвью физики.)

Иногда, правда, Фрейд указывал, что законы сновидений могут быть законами реальности, но он не видел, как примирить эти расхождения. И все же, если исходить из логических соображений, то при наличии двух миров — мира сновидений с его законами удовольствия и фантастическими искажениями и мира сознательной реальности с ее отсутствием удовольствия и аддитивными ассоциациями — трудно избежать повторяющегося эпистемологического вопроса: с помощью какого единичного сознания можно различить эти два мира и каковы законы этой единичной системы?

В общей психологии произошла гештальт-революция, которая в основном представляла собой возврат к древним представлениям. (Ведь работа мысли и поведения — это нечто очевидное и не таинственное, и древние, хотя и не были опытными экспериментаторами, не могли не экспериментировать в этой области). Восприятие, абстракция, решение проблем стали пониматься как формирующиеся и уже сформированные целые, как завершение незавершенных и необходимых задач. Казалось бы, это должно было привести к немедленному сближению гештальт-психологии и психоанализа, к синтезу психологии контакта и глубинной психологии, а следовательно — к функциональной теории Self, Id, Ego и Personality. Но этого не произошло. Причину недостатка смелости для такого синтеза можно отнести на счет гештальтистов, поскольку психоаналитикам смелости не занимать. Во-первых, в течение многих лет, стремясь опровергнуть ассоциативистов, гештальт-психологи доказывали, что воспринимаемые целые — «объективны» и по своей сути физичны, а не «субъективны» и не являются результатом эмоциональных тенденций. Но какое же поразительное завоевание они при этом совершили! Во всей физической природе гештальтисты усердно искали целостные тенденции, настаивали на контексте и взаимосвязи всех частей, чтобы укрепить свою психологию. Но именно в одном-единственном случае — в случае человеческих эмоций — гештальт-принцип, как оказалось, не работал! Эмоция, по их мнению, не являлась реальной частью сопровождающего ее восприятия; она не входила в фигуру!

Во-вторых, стремясь закрепить свою победу, гештальтисты тщательно стерилизовали (контролировали) экспериментальные ситуации, делая их всё менее и менее интересными для испытуемых. И, тем не менее, благодаря удивительной изобретательности, они сумели продемонстрировать гештальт. Однако сам их успех должен был их насторожить и стать доказательством их ошибки, ведь он противоречил их же основному принципу контекста: гештальт наиболее очевиден именно там, где все функции мобилизуются реальной потребностью. На самом деле им следовало бы проводить эксперименты совершенно наоборот: чтобы показать ослабление формирующей тенденции, когда задача превращается всего лишь в лабораторное задание — абстрактное, изолированное, незначительное. (Именно этот подход с самого начала применялся в экспериментах с животными). В-третьих, они с самого начала придерживались научного метода формальной лаборатории. Но возникает следующая сложность: что, если именно тот фактор, который предлагает ключевое объяснение — творческая сила живого возбуждения — либо отступит от такой ситуации, либо вмешается в эксперимент, нарушит контроль, разрушит стерильность ситуации, а может, и вовсе откажется быть объектом исследования и будет настаивать на существующей проблеме, а не на абстрактной? В таком случае, в интересах науки необходимо отказаться от фетишизации принятого «научного метода». Эксперимент должен быть реальным и осмысленным, в том смысле, что он должен иметь личностное значение, быть утонченной попыткой достичь счастья и, следовательно, партнерством, в котором «экспериментатор» и «испытуемый» — оба остаются людьми. Подобные исследования вовсе не являются чем-то невозможным. В политике они встречаются в кооперативных сообществах; в социальной и медицинской сферах — в таких проектах, как Центр здоровья Пекхэма; и они присутствуют на каждой сессии психотерапии.

Как бы то ни было, уже два поколения наблюдается аномальная ситуация: две самые динамичные школы психологии развиваются параллельно, почти не взаимодействуя. И, как неизбежный результат, именно их точка соприкосновения — теория Self — пострадала больше всего и остается наименее развитой.

8: Заключение

Наконец, сами методы, используемые в психотерапии, затуманили истинные теории Self и развития, укрепив представления об Ego как либо бездеятельном, либо просто сопротивляющемся, о Id как неосознающем, о Personality как лишь формальной и т. д. Они создали наблюдательные ситуации и применили критерии излечения, при которых полученные данные на первый взгляд подтверждают эти теории. На протяжении всей этой книги мы приводили примеры того, как это происходит.

Тем не менее, было бы несправедливо завершить эту недружелюбную главу, не сказав следующее:

При всех своих недостатках ни одна другая дисциплина в наше время не передала единство поля организм/среда так, как это сделала психоаналитическая теория. Если рассматривать общие направления, а не детали, можно увидеть, что в медицине, психологии, социологии, праве, политике, биологии, биофизике, антропологии, истории культуры, градостроительстве, педагогике и других областях психоанализ открыл и изобрёл это единство. В каждом случае специалисты справедливо отвергали упрощения и редукционизм, но, отвечая на ошибки психоанализа, они начинали использовать его термины, а доказательства, приводимые для его опровержения как не относящиеся к делу, до появления психоанализа попросту не замечались.

1. 33. Anna Freud, The Ego and the Mechanisms of Defense, International Universities Press, Inc., New York, 1946.
2. 34. Анна Фрейд, Эго и механизмы защиты, International Universities Press, Inc, New York, 1946.
3. 35. Пол Федерн, "Психическая гигиена психотического эго", Американский журнал психотерапии, июль, 1949, стр. 356-371.
4. 36. Пер: Пенология — наука о наказаниях и их применении.