VII. ИНТРОЕКЦИЯ

Эксперимент 15: Интроекция и питание

В работе с интроектами мы снова используем те же техники концентрации и развития, которые применялись к ретрофлексиям, но существует важное различие в процедуре. В ретрофлексиях как сам ретрофлексированный акт, так и поведение, которое он сдерживает, являются частями собственной личности, и задача заключается в том, чтобы, во-первых, принять и идентифицироваться с обеими частями, а во-вторых, найти новую интеграцию, в которой обе части получат явное выражение. Интроект, с другой стороны, состоит из материала — способов действий, чувств, оценок, — который вы включили в свою систему поведения, но который вы не ассимилировали таким образом, чтобы он стал подлинной частью вашего организма. Вы приняли его на основе принудительного принятия, принудительной (и, следовательно, ложной) идентификации, так что, хотя сейчас вы сопротивляетесь его вытеснению, как если бы это было что-то драгоценное, на самом деле это инородное тело.

Как организм и как личность, человек растёт, ассимилируя новый материал. Сравнение приобретения привычек, установок, убеждений или идеалов с процессом принятия физической пищи в организм сначала может показаться просто грубой аналогией, но чем больше мы изучаем детальную последовательность каждого из них, тем больше понимаем их функциональное тождество.

Физическая пища, правильно переваренная и ассимилированная, становится частью организма; но пища, которая «тяжело лежит на желудке», является интроектом. Вы осознаёте её и хотите выбросить её наружу. Если вы это сделаете, вы «избавитесь от неё из своей системы». Предположим, вместо этого вы подавляете свой дискомфорт, тошноту и стремление выбросить её. Тогда вы «держите её внутри» и либо в конечном итоге с трудом перевариваете её, либо она отравляет вас.

Когда это не физическая пища, а концепции, «факты» или стандарты поведения, ситуация такая же. Теория, которую вы усвоили — переварили в деталях, так что она стала вашей, — может быть использована гибко и эффективно, потому что она стала для вас «второй натурой». Но «урок», который вы проглотили целиком без понимания — например, «авторитетное мнение» — и который вы теперь используете «как будто» он ваш, является интроектом. Хотя вы подавили своё первоначальное замешательство по поводу того, что вам было навязано, вы не можете действительно использовать такое чуждое знание, и в той мере, в какой вы заполнили свою личность проглоченными кусочками того и другого, вы ухудшили свою способность мыслить и действовать самостоятельно.

В этом вопросе мы не согласны с Фрейдом. Он считал, что некоторые интроекции полезны; например, модели и подражания, с помощью которых формируется развивающаяся личность ребёнка, — особенно интроекция любящих родителей. Но в этом он явно не делал различия между интроекцией и ассимиляцией. То, что ассимилируется, не принимается целиком, но сначала полностью разрушается (деструктурируется) и преобразуется — и поглощается избирательно в соответствии с потребностями организма. Всё, что ребёнок получает от своих любящих родителей, он ассимилирует, потому что это соответствует и отвечает его собственным потребностям по мере его роста. Это ненавидящие родители должны быть интроецированы, приняты целиком, хотя они противоречат потребностям организма. Сопровождается это неудовлетворением истинных потребностей ребёнка и подавлением им восстания и отвращения. «Я», состоящее из интроектов, не функционирует спонтанно, потому что оно состоит из концепций о себе — обязанностей, стандартов и взглядов на «человеческую природу», навязанных извне.

Если вы сможете осознать необходимость агрессивного, разрушительного и реконструктивного отношения к любому опыту, который вы действительно хотите сделать своим, то сможете понять необходимость высокой оценки агрессии и не называть легкомысленно ее «антисоциальной» — на основе интроекта. В обиходе «социальное» часто означает готовность интроецировать нормы, кодексы и институты, которые чужды здоровым интересам и потребностям человека, и в процессе этого терять подлинную общность и способность испытывать радость.

Чтобы устранить интроекты из вашей личности, проблема не в том, чтобы, как в случае с ретрофлексиями, принять и интегрировать диссоциированные части себя. Скорее, необходимо осознать, что не является истинно вашим, развить избирательное и критическое отношение к тому, что вам предлагают, и, прежде всего, развить способность «откусывать» и «пережёвывать» опыт, чтобы извлекать из него здоровую пищу.

Чтобы лучше понять процесс интроекции, давайте рассмотрим ранние годы жизни. Плод находится в полном слиянии (конфлюенции) с матерью, которая обеспечивает его кислородом, пищей и окружающей средой. После рождения младенец должен сам добывать воздух и начинать дифференцировать сенсорную среду, но его пища, хотя теперь доступна лишь время от времени, всё ещё полностью подготовлена для переваривания. Всё, что от него требуется, это сосать и глотать. Такое потребление жидкости эквивалентно полной интроекции, поскольку материал проглатывается целиком. Но это уместно для беззубого, сосущего этапа роста.

На следующих этапах орального развития, укуса и жевания, младенец становится более активным в отношении своей пищи. Он выбирает, присваивает и в некоторой степени изменяет то, что предлагает окружающая среда. С ростом резцов, он на некоторое время находится в переходе от сосания к «кусанию». Он различает, что сосок не следует кусать, пока он его сосёт, но в остальном рационе он откусывает кусочки другой, всё ещё частично подготовленной пищи. С появлением коренных зубов он достигает стадии жевания, которая имеет первостепенное значение, потому что она позволяет полностью разрушать пищу. Вместо того чтобы принимать то, что даётся, и некритически интроецировать это, «жующий» перерабатывает то, что предлагает окружающая среда, чтобы обеспечить ассимиляцию. Именно на основе такой компетенции, в сочетании с почти полным развитием сенсорного различения и восприятия объектов, ребёнок начинает говорить и завершает процесс формирования своего «я».

Процесс отлучения — «заставления» ребёнка отказаться от сосания — всегда считается трудным и травматичным. Но, вполне возможно, что, если не было предыдущего голодания и отсутствия привязанности (то есть, не было накопления до сих пор прерываний, искажений или незавершённых аспектов предыдущих стадий), ребёнок будет готов и стремится использовать свои новоразвитые способности и оставить позади интроективную конфлюенцию. Это трагический факт, что эта нормальная последовательность почти никогда не происходит в нашем обществе — что, следовательно, с самого начала происходит несовершенное откусывание и пережёвывание — что привело Фрейда и других к мысли, что «частичная интроекция» является нормой, проглатывание плохо пережёванных кусочков того или иного рода.

С кусанием, жеванием и очень важными функциями передвижения и способности к приближению ребёнок получает главные типы агрессии, доступные ему и под его контролем для его собственного роста. Очевидно, что эти действия не «антисоциальны», хотя они являются полной противоположностью пассивной конфлюенции. Но если эти биологические активности не используются в служении функциям роста — как инициативе, выбору, преодолению препятствий, захвату и уничтожению для ассимиляции — тогда избыток энергии находит разрядку в виде смещённых агрессий — доминирование, раздражительность, садизм, жажда власти, самоубийство, убийство и их массовый эквивалент — война! Организм не развивается в непрерывной творческой адаптации к своей среде, так что «я» становится системой исполнительных функций, отвечающих за ориентацию и манипуляции. Вместо этого оно обременено «я», которое представляет собой сборную коллекцию неассимилированных интроектов — черт и качеств, перенятых у «авторитетов», которые он не может переварить, отношений, которые он не откусил и не пережевал, знаний, которые он не понимает, фиксаций на сосании, которые он не может растворить, и отвращения, которое он не может выпустить.

Когда, в результате обращения ретрофлексии, часть агрессивной энергии отделяется от себя как жертвы, её можно полезно использовать для «перекусывания» и «пережёвывания», как физической пищи, так и её психологического аналога: проблем, которые необходимо решить, фиксаций, которые необходимо растворить, концепций «Я», которые необходимо разрушить. Именно это мы и пытаемся сделать в следующих экспериментах, но, как и в работе с мышечными сокращениями, вы должны идти медленно и не заставлять себя, иначе вас ждёт разочарование и подавленность. Основные сопротивления, с которыми вы столкнётесь, будут связаны с нетерпением и жадностью — это эмоции, вполне нормальные для стадии проглатывания, но не для более зрелой, дифференцированной стадии выбора, откусывания и пережёвывания. Вначале довольствуйтесь развитием осознанности. Вы добьётесь многого, когда, сосредоточившись на своём способе питания, научитесь различать жидкую пищу, которую можно пить, и твёрдую пищу, которую невозможно адекватно обработать, просто проглотив её.

Сосредоточьтесь на своём питании, не читая и не «размышляя». Просто обратите внимание на свою еду. Для нас приёмы пищи в основном стали социальными событиями. Примитивный человек уходит, чтобы поесть в одиночестве. Последуйте его примеру: выделите один приём пищи в день, чтобы поесть в одиночестве, и научитесь правильно есть. Это может занять около двух месяцев, но после этого вы приобретёте новый вкус, новый источник удовольствия, и не вернётесь к прежним привычкам. Если вы нетерпеливы, это покажется вам слишком долгим. Вам захочется волшебного эффекта, быстрых результатов без усилий. Чтобы избавиться от интроектов, вы должны сами разрушить их и интегрировать.

Обратите внимание на свои сопротивления по отношению к еде. Пробуете ли вы первые несколько кусочков, а затем впадаете в транс «размышлений», мечтаний, желания поговорить, теряя при этом контакт с вкусом? Откусываете ли вы пищу чистым, эффективным движением передних зубов? Другими словами, откусываете ли вы от сэндвича с мясом, который держите в руках, или же смыкаете челюсти, а затем отрываете кусок? Используете ли вы свои коренные зубы до полного разрушения пищи, то есть до её превращения в жидкость? Просто обратите внимание на то, что вы делаете, не меняя ничего преднамеренно. Многие изменения произойдут спонтанно, если вы будете поддерживать контакт с едой.

Когда вы едите с осознанностью, чувствуете ли вы жадность? Нетерпение? Отвращение? Обвиняете ли вы спешку и суету современной жизни в том, что вы проглатываете еду? По-другому ли вы себя чувствуете, когда у вас есть свободное время? Избегаете ли вы пищи, которая кажется пресной и безвкусной, или просто проглатываете её без возражений? Испытываете ли вы «симфонию» вкусов и текстур в своей пище, или настолько десенсибилизировали свои вкусовые рецепторы, что всё на вкус примерно одинаково?

Когда речь идёт не о физической, а о «ментальной» пище, как обстоят дела? Задайте себе те же вопросы относительно, например, вашего восприятия информации с печатной страницы. Пропускаете ли вы трудные абзацы или прорабатываете их? Предпочитаете ли вы только лёгкое и приятное — легкую художественную литературу или «особенности» в статьях, которые можно проглотить без активного отклика? Или заставляете себя поглощать только «тяжёлую» литературу, хотя вы получаете мало удовольствия от своих усилий?

Как насчёт вашего визуального восприятия в кино? Погружаетесь ли вы в некий транс и просто впитываете сцены? Изучите это как пример конфлюенции.

В том же контексте рассмотрим алкоголизм, который, хотя и сложен и имеет множество ответвлений (включая соматические изменения), мышечно закреплён в недоразвитости ротовой полости. Никакое лечение не может иметь длительного эффекта или быть чем-то большим, чем подавление, если алкоголик («взрослый» сосущий младенец) не перейдёт на стадию кусания и жевания. В основе своей пьющий человек хочет выпить свою среду — получить лёгкую и полную конфлюенцию без возбуждения (что для него является болезненным усилием) контакта, разрушения и ассимиляции. Он — бутылочный младенец, глотающий, неохотно принимающий твёрдую пищу и жующий её. Это относится, как к стейку на его тарелке, так и к более крупным проблемам его жизненной ситуации. Он хочет получать решения в жидкой форме, предварительно подготовленные, чтобы ему оставалось лишь выпить их.

В социальном плане он хочет вступить в немедленное слияние без предварительного контакта с другим человеком. Его случайный знакомый мгновенно становится другом, которому он готов «излить душу». Он обходит те части своей личности, которые могли бы проявить избирательность, и затем на основе этих якобы глубоких и искренних, но на самом деле весьма поверхностных социальных контактов он выдвигает нетерпеливые, чрезмерные требования.

Так же некритично он воспринимает социальные упрёки и считает их собственными, потому что у него сильная самонападающая совесть. Он может заглушить её, утопив в алкоголе, но, когда он просыпается, её мстительность удваивается. Поскольку его агрессия не используется для решения физических проблем или проблем в жизни, избыток, который не направляется на его совесть, часто оборачивается наружу в виде угрюмых, неуместных конфликтов.

Питье — это адекватный способ усвоения жидкостей, а лёгкость общения в состоянии опьянения согревает и доставляет удовольствие. Но это всего лишь фазы опыта, а не весь опыт, и когда они постоянно занимают центральное место как насущные потребности, возможность для других видов и уровней опыта исключается.

Аналогичный механизм проявляется в сексуальной распущенности. Здесь требование заключается в немедленном конечном удовлетворении, без предварительного контакта и развития отношений. Поскольку ему холодно, и он страдает от тактильного голода, распущенный человек стремится к грубой тактильной близости поверхностей кожи, как к своему конечному сексуальному стремлению. Конечно, существуют и другие осложняющие факторы, здесь снова выделяются нетерпение и жадность.

В большинстве случаев, наши взгляды на интроекцию вызывают почти единодушное несогласие при первом знакомстве. Мы приводим несколько комментариев от студентов:

«Я дорожу иллюзией — которую вы, без сомнения, диагностируете как невротическую — что быть человеком предполагает большее уважение к величию души, чем сосредоточение на еде».

***

«Я не понимаю, как изменение привычек питания должно помочь вашей способности отвергать интроецированные идеи. Я просто этого не вижу. Даже если ранние привычки питания связаны с этим, простое изменение ваших нынешних привычек не приведёт к тому, что вы внезапно поймёте, что концепция Фрейда об интроекции неверна, тогда как эта может быть частично верной. Почему мы не можем работать над чем-то, что действительно будет полезно для меня, а не над всем этим мусором?»

***

«Вся эта параллель между насильственным поглощением пищи и насильственным поглощением поведения кажется неубедительной, особенно когда это выходит за рамки просто фигурального выражения. Организм не извергает поведение, как пищу, и не откусывает и не пережёвывает опыт. Правда, сложное поведение может быть интроецировано, но, по моему мнению, это мало связано с функциями питания, особенно когда детство позади. Я проигнорировал эксперименты с питанием, потому что считаю их бесполезными, априори, и не собираюсь уделять им даже то ограниченное внимание, которое я уделил другим экспериментам — то есть делать их ради любопытства. В терминах самих авторов, я отказываюсь интроецировать то, что они говорят об интроекции».

***

«Я не более впечатлён или побужден к действию этой тренировкой, чем другими. Хотя в процессе чтения было много узнано, а именно — острое осознание своих мыслей, мотивов, привычек и т. д., с возможными постоянными выгодами от этого, я всё же не понимаю основной мысли за этой массой вербальной путаницы. Я предполагаю, что основная мысль заключается в том, чтобы сделать индивидуума более осведомлённым о различных процессах внутри себя и, следовательно, устранить многие нежелательные факторы, присутствующие в его мыслях и действиях. Однако, как я уже говорил ранее, я считаю, что авторы приписывают слишком много проницательности студенту, и я также считаю, что упражнения вовлекают в слишком большую озабоченность собой — что является весьма опасным, если оно не сопровождается квалифицированным руководством».

Во всех приведённых выше отрывках характерно современное акцентирование внимания на вербальных доказательствах и вербальных подтверждениях. На самом деле, существуют некоторые «объективные» экспериментальные данные, которые могли бы быть использованы в данном контексте, возможно, достаточные для того, чтобы вынудить цитируемых выше студентов интеллектуально согласиться с представленной здесь теорией; однако, мы стремимся не к вербальному согласию, а к динамическим эффектам, которые вы можете получить, непосредственно открыв и доказав эти моменты в своём невербальном функционировании.

Некоторые люди, очевидно не в состоянии просто так отвергнуть теорию, временно отложили её, чтобы испытать на практике позже:

«Я ставлю под сомнение всю эту идею — О, да как, чёрт возьми, может существовать какая-либо функциональная идентичность подобного рода? Я собираюсь отложить это всё до лета, когда поеду домой, и тогда поработаю над этим».

Несмотря на сомнения в теории, большинство студентов приняли экспериментальный подход к изучению своих пищевых привычек и сообщили о различных открытиях относительно своих обычных способов приёма пищи:

«После того как я сосредоточился на своём питании, я понял, что не умею есть, а глотаю еду жадно. Я не могу перестать есть в спешке, даже когда нет необходимости торопиться. Я обнаружил, что почти не использую свои коренные зубы».

Проблема сохранения приличного вида доминировала в многих отчётах:

«Я примеряла платье, которое выглядело красивым в Vogue или Harper's Bazaar. То, что я видела в зеркале, не было похоже на мой идеал длинноволосой блондинки. Мне становилось обидно и противно за себя, и я клялась сесть на диету. Потом мне становилось так жалко себя, что я садилась и съедала конфету или кусок торта».

Мы приводим подробный отчёт о попытке пережевать еду до состояния жидкости:

«Так как в семье меня знают как того, кто глотает еду, и как того, кто «читает во время еды», я с интересом ждал экспериментов с едой. Они сработали, но я боялся, что они сработают слишком хорошо, поэтому остановился, не доведя до конца.

Сначала я отметил, как я беру пищу, и не слишком удивился, обнаружив, что я «частично кусаю, а затем отрываю» куски. Было довольно легко замедлиться настолько, чтобы откусывать пищу как можно полнее, прежде чем начать её жевать. Но так как я редко ем без чтения, просто это сосредоточение на откусывании, а не отрывание, заставило меня впасть в мечтание. Я просто сидел там, как дурак, не осознавая, что делаю, и ни о чём не думая — так что буквально, не успел опомниться, как еда уже была проглочена.

Что касается того, жую ли я пищу до состояния жидкости, ответ категорически отрицательный (вероятно, это реакция на моего отца, который является ярым флетчеристом (пер: Горацио Флетчер – создатель учения о правильном жевании), хотя он и не считает себя таким, и поэтому он самый медленный едок, которого я когда-либо видел). Я попытался жевать и жевать, пока еда не стала такой жидкой, насколько я мог это вынести, и отметил две реакции: «Во-первых, у меня начала болеть язык в области корня. Обычно, когда еда попадает ко мне в рот, ничего не происходит, пока пища не окажется в пищеводе — то есть, я не осознаю глотания, глотков, дыхания или чего-либо ещё. Когда же я попытался полностью пережевать, я обнаружил, что у меня закончился воздух. Я почувствовал, что язык начал неприятно болеть. Мне казалось, что я задерживаю дыхание. Поэтому я был вынужден отодвинуть еду к краям рта, сделать глотательные движения (хотя я ничего не глотал), а затем сделать глубокий вдох, прежде чем продолжить. После этих подготовительных упражнений мне приходилось возвращать пищу из тех мест, куда она рассыпалась по краям моего рта, и затем работать над грязными остатками последнего кусочка.

Это описание особенно подробное и, как мне кажется, вызывает тошноту, потому что именно так я себя чувствовал после нескольких укусов — тошнотворно. Еда начала на вкус казаться ужасной, и я обнаружил, что намеренно избегаю попыток почувствовать вкус или даже осознать (в сенсорном смысле), что происходит у меня во рту. Обычно я не чувствую вкус или ощущения во рту вообще, но этот эксперимент вернул много вкуса и других ощущений, так что теперь, чтобы избавиться от неприятных ощущений, вызванных этим, я пытался «десенсибилизироваться».

Что я имел в виду, когда написал выше, что остановил эксперимент, не доведя его до конца, так это то, что я чувствовал настолько сильное отвращение к тому, что происходило у меня во рту, что у меня возникло очень сильное желание вырвать. Немедленно я переключился в мечтание или ступор, сказав себе: «Давайте не испортим весь обед, заболев; в конце концов, всему есть предел». Так что я остановился. Это, конечно, сопротивление, но это то, что я сделал дважды».

Студент, который считает, что у него хорошие привычки питания, упоминает следующее:

«В детстве у меня не было этих хороших привычек питания. Я был крайне плохим едоком и, вероятно, интроецировал большую часть того, что съедал, пытаясь думать или говорить о чём угодно, чтобы не осознавать, что ем. Изменение произошло где-то между моим десятым и тринадцатым годами. Главное событие в моей жизни в этот период произошло, когда мой отец женился снова, и мы, наконец, переехали из дома моего дяди, где мы жили».

Многие студенты сделали комментарии, подобные следующим:

«Меня совершенно поражает, насколько точно мои способы решения проблем, работы с книгами, просмотра фильмов и т. д. совпадают с моими способами обращения с пищей».

Эксперимент 16: Извлечение и переваривание интроектов

Интроекция характеризуется определённым набором эмоций и поведенческих тенденций: нетерпением и жадностью; отвращением и его нейтрализацией через потерю вкуса и аппетита; фиксацией, с её отчаянным удержанием и привязанностью к тому, что перестало быть питательным. Давайте рассмотрим эти аспекты подробнее.

Говорят, что младенцы и дети нетерпеливы и жадны. Но эти термины, уместные в отношении взрослых, которые не развились до конца, неправильно применяются к детям. Когда младенец голоден, он хочет грудь. Если он не получает её сразу, он кричит. Нетерпеливо? Нет, потому что это всё, что он может сделать для удовлетворения своей потребности. Это не то, что следует исправлять, а скорее то, что нужно перерасти. Нетерпение не имеет смысла вне противоположности, терпения. У взрослых есть возможность различать эти типы поведения, приобретая навыки работы, которые, когда применяются, составляют терпение. Ребёнок этого ещё не умеет.

Если у него есть любящая мать, его «крик голода» для неё является адекватным и не вызывающим обиды сигналом. Получив грудь, он жадно и сразу же глотает молоко. Жадно? Нет, потому что жидкая пища не требует задержки перед проглатыванием. Поведение ребёнка ошибочно называют нетерпеливым и жадным, когда очевидно, что это агрессия, полностью адекватна его ситуации конфлюенции с матерью. Только когда эта примитивная агрессия не дифференцируется по мере взросления ребёнка в техники преодоления препятствий, мы можем говорить о нетерпении и жадности. Несмотря на наличие аппарата и возможности заботиться о себе, такой «старый ребёнок», всё ещё использующий свою агрессию в её первоначальной, примитивной форме, настаивает на том, чтобы всё делалось за него и сразу!

Если вы исследуете своё собственное нетерпение, вы сможете это подтвердить. Вы поймёте, что это примитивная агрессия — грубая, сердитая реакция на разочарование. Сказать: «Я нетерпелив с тобой» эквивалентно: «Я раздражён, потому что ты не даёшь мне того, что я хочу прямо сейчас, и я не хочу прикладывать дополнительные усилия (разрушение препятствий), чтобы заставить тебя это сделать.»

У младенцев и детёнышей животных мы можем легко наблюдать дальнейшую дифференциацию агрессии на стадии укуса. Им нравится пробовать свои новые способности, вгрызаясь в то, что можно кусать. Рот также становится органом манипуляции. Впоследствии руки берут на себя раннюю исследовательскую функцию рта, а затем и манипуляционную. По мере того, как требуется всё больше различать и обрабатывать пищу, рот соответственно специализируется на пробовании и уничтожении.

На этапе кусания серьезное значение приобретает вмешательство родителей. С одной стороны, укусы наказываются, как жестокие и непослушные, а с другой — пища, которую ребёнок не хочет или не хочет в данный момент, впихивается в него. Его стремление в этих условиях сделать барьер из своих зубов против нежелательной пищи насильственно подавляется. Лишённая адекватного выражения, оральная агрессия ребёнка вытесняется. Часть её ретрофлексируется для подавления наказуемого отторжения пищи. Часть её обращается против людей. Это включает так называемый «каннибализм» тех, кто хочет «съесть вас».

Чтобы проглотить и удержать нежелательную пищу, ребёнок должен подавить своё отвращение. Более того, спонтанное использование зубов было ему запрещено; его наказывали за его «жестокие и непослушные» укусы, а также за сжатие зубов против нежелательной пищи. Только поведение сосания, которое он уже перерос, было полностью безопасным. Его развитие на этом этапе было нарушено, и из-за подавления его «кусающего» поведения он в какой-то степени сохраняет или возвращается к «нетерпению и жадности» сосущего младенца. Только жидкая пища по-прежнему имеет приятный вкус, но этого никогда не достаточно, чтобы удовлетворить голод.

Из-за «плановых кормлений» и других «научных» практик, применяемых к вам в младенчестве, блокировка оральной агрессии, описанная выше, вероятно, в той или иной степени присутствует и в вашем случае. Это состояние является основным условием для склонности к интроекции — проглатыванию целиком того, что не принадлежит вашему организму. Поэтому мы будем атаковать проблему в её источнике, а именно в процессе питания. Решение включает ремобилизацию отвращения, что неприятно и вызовет сильное сопротивление. Поэтому в данном случае, описывая следующий моторный эксперимент, мы не предлагаем его как что-то, что можно попробовать спонтанно, чтобы увидеть, что произойдёт, а призываем вас к смелости и поручаем вам это как задачу.

Во время каждого приёма пищи возьмите один кусок — помните, только один, единственный кусок! — и полностью разжуйте пищу до её превращения в жидкость. Не позволяйте ни одному кусочку избежать разрушения, находите его языком и доводите до дальнейшего пережёвывания. Когда вы будете уверены, что пища полностью разжевана до жидкого состояния, проглотите её.

Выполняя эту задачу, вы, вероятно, «забудете себя» посреди операции и проглотите еду. Вы станете невнимательны. У вас не будет времени. В некоторых случаях вы почувствуете, что «испортили вкус» чего-то хорошего. Когда вы столкнётесь с отвращением, вы пожалеете, что вообще начали этот эксперимент. Но рано или поздно приятным побочным эффектом этого эксперимента станет то, что вы получите гораздо больше вкуса и питательных веществ из одного куска, чем вы могли бы себе представить, и вместе с этим у вас появится ощущение себя как активного агента.

Задача ограничена одним куском за один приём пищи, потому что, каким бы простым это ни казалось, это будет трудно сделать. Это требует мобилизации огромного количества энергии. Само пережёвывание не является целью, но важна установка на разрушение и ассимиляцию реального материала. Избегайте любого обсессивного поведения, такого как подсчёт движений челюсти (флетчеризм), потому что это только отвлекает ваше внимание.

Функциональным аналогом задачи по пережёвыванию одного куска пищи является следующая интеллектуальная тренировка. Например, возьмите одно сложное предложение в книге, которое является «тяжёлым для восприятия материалом», и проанализируйте его, то есть полностью разберите. Получите точное значение каждого слова. Что касается предложения в целом, определите его ясность или неясность, истинность или ложность. Сделайте его своим или разъясните себе, какую часть вы не понимаете. Возможно, вы не потерпели неудачи в понимании, а предложение непонятно само по себе. Определите это для себя.

Ещё один полезный эксперимент, который полностью использует функциональную идентичность между поеданием физической пищи и «перевариванием» какой-либо межличностной ситуации, следующий: когда вы находитесь в нетерпеливом настроении — злобном, расстроенном, обиженном — и склонны к поспешным действиям, примените агрессию в преднамеренной атаке на физическую пищу. Возьмите яблоко или жёсткую корку хлеба и направьте на них свою агрессию. В соответствии с вашим настроением, жуйте, как можно более нетерпеливо, поспешно, жестоко и злобно. Но кусайте и жуйте — не глотайте!

Осуждение агрессии невротиком имеет два исключения. Первое — когда агрессия ретрофлексируется, и он тогда наказывает или обижает себя, и второе — когда агрессия проявляется в совести и моральных суждениях, направленных против него самого и других. Если он будет использовать часть агрессии дентально — то есть в биологической агрессии зубов — он соответственно снизит свою агрессию против себя и других, и, что самое важное, он научится распознавать агрессивность, как здоровую функцию, которая предотвращает интроекцию. Он научится отвергать то, что не переваривается в его физической или психологической системе, и откусывать и жевать то, что потенциально переваривается и питательно, если оно адекватно разрушено и ассимилировано. И что касается интроектов, которые у него сейчас есть, он научится выносить их на поверхность и избавляться от них или, наконец, правильно их пережёвывать как подготовку к настоящему перевариванию.

Отвращение как слово происходит от префикса dis-, означающего «без», и gustus, означающего «вкус». Это преуменьшает то, что мы испытываем как отвращение. Когда мы испытываем отвращение, у нас возникает тошнота, физические ощущения, сопровождающие обратную перистальтику в пищеварительном тракте. Это изменение направления желудочных и пищеводных сокращений, конечно, предназначено для отрыгивания и, следовательно, для устранения или дальнейшего пережёвывания, как у жвачных животных, таких как корова, непереваренной или плохо пережёванной пищи.

Тот же процесс происходит в организме, когда окружающая среда представляет объекты или ситуации, которые невозможно спутать с физической пищей, но которые можно назвать «перцептивной пищей». Мы чувствуем рвотные позывы даже при виде разлагающейся лошади. Вы можете почувствовать легкое подступление к горлу только от чтения этих слов, и вы наверняка почувствовали бы это, если бы мы продолжили описывать возможность употребления мёртвой лошади в пищу. Другими словами, организм реагирует на определённые объекты и ситуации — и мы не можем не подчеркнуть это как можно сильнее— так, как если бы они были приняты в пищеварительный тракт!

Наш язык полон выражений, отражающих психосоматическую идентичность отвращения, вызванного физической пищей и тем, что неперевариваемо только в психологическом смысле. Например, «Меня от тебя тошнит», «Я задыхаюсь от необходимости это делать», «Зрелище было отвратительным». Было бы легко придумать ещё одну серию словесных вырважений о отрыжке, этом относительно мягком, но вездесущем индикаторе плохого пищеварения.

Отвращение — это желание вынести наружу, извергнуть, отвергнуть материал, который неприятен организму. «Проглотить всё это» можно только путем подавления и вывода из строя естественных средств дискриминации здорового организма, таких как обоняние, вкус и т. д. В таком случае крайне важно хотя бы почувствовать отвращение позже и, таким образом, иметь возможность «вернуть всё это назад». Поскольку интроекты были проглочены именно таким образом, их устранение из вашей системы требует ремобилизации отвращения.

Невротики много говорят о том, что их отвергают. В основном это проекция на других их собственного отвержения (что мы рассмотрим далее в следующем эксперименте). То, что они отказываются чувствовать — это их латентное отвращение к тому, что они включили в свои собственные личности. Если бы они почувствовали это, им пришлось бы выбросить наружу и отвергнуть многие из своих «любимых» идентификаций, которые были неприятными и ненавистными в то время, когда они их проглотили. Или же им придется пройти через трудоёмкий процесс их извлечения, переработки, и, наконец, ассимиляции.

Насильственное кормление, насильственное образование, насильственная мораль, насильственная идентификация с родителями и братьями или сёстрами приводят к тому, что буквально тысячи неассимилированных кусочков оседают в психосоматическом организме в виде интроектов. Эти интроекты остаются непереваренными и, в том виде, в каком они существуют, не могут быть переварены. Однако люди, привыкшие смиряться с «порядком вещей», продолжают затыкать нос, десенсибилизировать свои вкусовые рецепторы и проглатывать всё больше и больше.

В психоаналитической практике пациент может лечь и вербально излить всё не переваренное, накопившееся с последнего сеанса. Это приносит некоторое облегчение, так как он выполняет психологический эквивалент рвоты. Но терапевтический эффект этого сам по себе ничтожен, поскольку пациент будет интроецировать снова. В момент проглатывания он не чувствует отвращения к тому, что позже будет извергать. Если бы он чувствовал отвращение, он отверг бы это тогда, а не сохранял бы до сеанса. Он не научился «пережёвывать» и прорабатывать то, что питательно и необходимо. Он также будет проглатывать слова своего аналитика, принимая их как что-то новое, с чем можно идентифицироваться, а не обдумывать и ассимилировать их. Он ожидает, что его терапевт выполнит работу по интерпретации за него, а позже он извергнет эти интерпретации своим скучающим друзьям. В противном случае, «интеллектуально принимая» интерпретацию — без конфликта, страдания и отвращения — он просто налагает на себя новое бремя, добавляя ещё одно усложнение в своё представление о себе.

Ортодоксальный психоанализ совершает ошибку, не рассматривая все интроекты как «незавершённые дела», которые необходимо проработать и ассимилировать; следовательно, он принимает за норму многое в нынешнем отношении к жизни, что на самом деле не является собственным и спонтанным для пациента. Если бы вместо ограничения себя лишь на работу с сновидениями и более зрелищными симптомами, аналитики сосредоточились на каждом аспекте поведения, они бы обнаружили, что интроецированное «Я» не является здоровым «Я». Последнее является полностью динамичным, состоящим исключительно из функций и перемещающихся границ между тем, что принимается, и тем, что отвергается.

Когда интроект рассматривается как элемент «незавершённого дела», его происхождение легко проследить до ситуации прерванного возбуждения. Каждый интроект — это осадок конфликта, от которого отказались до его разрешения. Один из участников конфликта — обычно это импульс к действию определённым образом — покидает поле; на его место, чтобы сформировать какое-то подобие интеграции (пусть ложной и неорганичной), приходит соответствующее желание принуждающего авторитета. «Я» было побеждено. Отказавшись, оно выбирает вторичную целостность — способ выжить, хоть и побеждённым — идентифицируясь с победителем и обращая агрессию против себя. Оно берёт на себя роль принуждающего и побеждает себя, ретрофлексируя враждебность, ранее направленную против принуждающего. Это и есть ситуация, обычно называемая термином «самоконтроль». Здесь, хотя на самом деле жертва побеждена, победитель поощряет её к продолжению своего поражения, внушая ей обманчивую мысль, что она сама стала победителем!

Хотя это и неприятно, нет другого способа обнаружить, что в вас не является частью вас самих, кроме как ремобилизировать отвращение и сопутствующее ему желание отвергнуть. Если вы хотите освободиться от инородных тел в своей личности, которые являются интроектами, вам необходимо, помимо экспериментов с жеванием, усилить осознание вкуса, найти места, где вы «вкусо-слепы», и восстановить их чувствительность. Осознайте изменения вкуса во время жевания, различия в структуре, консистенции, температуре. Делая это, вы наверняка возродите отвращение. Затем, как и с любым другим болезненным опытом, который является вашим собственным, вы должны также встретить это, осознать это и принять это. Когда, наконец, появится позыв к рвоте, делайте это. Вы почувствуете это как ужасное и болезненное только из-за вашего сопротивления этому. Маленький ребёнок рвёт с лёгкостью и мощным оргастическим потоком; сразу после этого он снова становится вполне счастливым, избавившись от беспокоившей его инородной массы.

«Фиксации» (пер: устойчивые паттерны мышления или поведения, которые сформировались в результате интроекции) составляют ещё одну очень важную часть интроективной констелляции (пер: совокупности взаимосвязанных психических элементов). Это тенденции к статическому удерживанию и сосанию, когда ситуация перешла к тому моменту, когда требуется активное пережёвывание и разжёвывание. Быть зафиксированным означает быть в конфлюенции с ситуацией сосания, близости к коже, удерживания, мечтательной реминисценции и т. д. С нашей точки зрения, фиксация не является результатом какого-либо конкретного травматического межличностного или эдипального опыта, а является работой характерологической структуры, жёсткого шаблона, повторяющегося в жизни невротика. Вы можете узнать зафиксированный, конфлюентный тип по его сжатой челюсти, неясному голосу и ленивости в жевании.

Он «цепляется» упрямо. Он не отпускает, но не может — и это решающий момент — откусить кусок. Он цепляется за исчерпанные отношения, из которых ни он, ни его партнёр больше не извлекают выгоды. Он цепляется за устаревшие обычаи, воспоминания, обиды. Он не завершает начатое и не пробует новые приключения. Где есть риск, он видит только возможные потери и никогда не рассматривает компенсирующие выгоды. Его агрессия, заключающаяся в удержании челюстей в замке, как будто пытаясь укусить себя, не может быть использована для разрушения ни объекта, на котором он зафиксирован, ни новых препятствий, которые могут возникнуть. Ему противно причинять боль, и — проецируя своё неосознанное желание причинить боль — он боится быть обиженным.

Страх кастрации имеет в качестве основного компонента цепкий страх причинить боль или быть раненым, а vagina dentata (зубастое влагалище), частая фантазия, связанная с тревогой кастрации, это собственный незавершенный укус мужчины, спроецированный на женщину. Мало что можно достичь в работе с фантазиями о кастрации, пока не будет вновь мобилизована зубная агрессия; но как только эта естественная деструктивность будет реинтегрирована в личность, не только страх повреждения пениса, но и страх других повреждений — чести, имущества, зрения и т.д. — уменьшатся до надлежащих размеров.

Вот простая техника, с помощью которой можно начать мобилизацию неподвижной челюсти. Если вы замечаете, что ваши зубы часто сжаты или вы находитесь в состоянии суровой решимости вместо работы с лёгкостью и интересом, попробуйте слегка коснуться верхними и нижними зубами друг друга. Не сжимайте и не раздвигайте их. Сосредоточьтесь и дождитесь развития событий. Рано или поздно ваши зубы могут начать стучать, как будто от холода. Позвольте этому состоянию распространиться, если это возможно, на общее дрожание и возбуждение всех ваших мышц. Постарайтесь расслабиться до такой степени, чтобы вы начали дрожать и трястись всем телом.

Если вам удастся выполнить этот эксперимент, используйте возможность попробовать увеличить подвижность и амплитуду движения вашей челюсти. Коснитесь зубами друг друга в разных положениях — резцы, передние коренные зубы, задние коренные зубы — и при этом надавите пальцами на боковые стороны головы, где челюсти соединяются с ушами. Когда вы обнаружите болезненные точки напряжения, используйте их в качестве фокусов концентрации. Точно так же, если вам удастся вызвать общее дрожание в этом или других экспериментах, используйте это, чтобы попытаться полностью избавиться от всей жесткости — до такой степени, что может наступить головокружение или потеря напряжения.

Попробуйте альтернативу: сильно сожмите зубы в любом положении — как будто вы что-то прокусываете. Это создаст болезненное напряжение в челюстях, которое распространится на десны, рот, горло и глаза. Сосредоточьтесь на паттерне напряжения, а затем, как можно более внезапно, расслабьте челюсть.

Чтобы мобилизовать жесткий рот, широко открывайте его во время разговора и «прогрызайте» свои слова. Выплевывайте их, как пули из пулемета.

«Удерживающий укус» не ограничивается челюстями, но распространяется на горло и грудь, затрудняя дыхание и усиливая тревожность. Он также распространяется на глаза, вызывая застывший взгляд и препятствуя «пронзительному» взгляду. Если ваши состояния тревоги склонны возникать, когда вы говорите — например, на публике или даже в небольшой группе, — вы можете извлечь пользу из следующего наблюдения: речь организована вокруг выдоха. Вдыхание приносит кислород для метаболизма; выдох производит голос. (Заметьте, как сложно говорить, вдыхая.) Когда вы возбуждены, вы увеличиваете скорость своей речи (нетерпение и жадность, проявляющиеся не на этапе приёма, а на этапе выдачи), но при этом вы недостаточно вдыхаете, и дыхание становится затрудненным.

Эксперимент, простой по структуре, но чрезвычайно сложный для выполнения, исправит это, а также будет отличным средством почувствовать ваше невербальное существование в отношении вербализации. Он координирует дыхание и мышление («внутреннюю речь»). Вы уже частично выполнили его в своей ранней работе по внутреннему молчанию. Представьте, что вы разговариваете с кем-то (возможно, с конкретным человеком или аудиторией), но делайте это полностью в своем уме. При этом, «проговаривайте» слова внутренне, возможно, даже ощущая легкие движения языка или губ, но не издавая никаких звуков. Обратите внимание на своё «говорение» и своё дыхание. Постарайтесь, чтобы в вашем горле («уме») не было слов во время вдоха; но выдыхайте свои мысли одновременно с выдохом. Обратите внимание, как часто вы задерживаете дыхание.

Вы снова заметите, насколько большая часть вашего мышления представляет собой односторонние межличностные отношения, а не обмен; вы постоянно читаете лекции, комментируете, судите, или умоляете, спрашиваете и т.д. Ищите ритм говорения и слушания, отдачи и принятия, выдоха и вдоха. (Хотя одного этого недостаточно, такая координация дыхания и мышления — главная базовая терапия заикания)

Эксперименты с интроекцией вызывают более яростные протесты, чем любые другие в этой серии.

***

«Авторы слишком далеко заходят с этим жеванием и осознанием еды и настаивают на этом до тошноты. Мы обычно не осознаём, как мы едим, но наверняка должен быть более простой способ указать на это».

***

«Ваши утверждения — это не что иное, как организованная иррациональность».

***

«Если вы буквально предлагаете нам жевать кусок пищи до такой степени, что нам станет от него так противно, что нас вырвет, то это самое глупое занятие, с которым я когда-либо сталкивался. Я согласен с тем, что мы часто чувствуем тошноту по многим причинам, и, возможно, нам стало бы легче, если бы нас действительно вырвало; однако, как и любое другое занятие, это может стать привычкой, и тогда у нас будут серьёзные проблемы».

***

«Еда — это еда, и это всё. Следуя вашему предложению, я взял кусок и жевал его и жевал, пока не устал и больше не мог жевать. Затем я проглотил. Ладно, вот и всё. Я не почувствовал тошноту. Я не понимаю, как кто-то может так подробно говорить о рвоте. О чём тут говорить? Это еда! Люди едят её каждый день. А потом, вдруг, после чтения вашего эксперимента, они снова её едят и их рвет. Они явно подвержены внушению!»

Замечание, приведённое выше, принадлежит одному из немногих студентов, которые выразили удивление по поводу того, что еда, тщательно пережёванная, могла вызвать отвращение у кого-либо. Большинство людей просто приняли как данность, что пережёвывание пищи до её превращения в жидкость вызовет тошноту и что это будет продолжаться постоянно! Но почему так должно быть? Как хорошо сказано выше: «Что здесь может вызвать рвоту? Это же еда!»

Если в этом конкретном куске пищи нет ничего по своей сути отвратительного — другими словами, если это хорошая еда и вы голодны, — тогда, если тщательное пережёвывание вызывает тошноту, вы, должно быть, делаете что-то неправильно! Вы, должно быть, затрагиваете какое-то подавленное отвращение, которое было вызвано, но не выражено в прошлом. Когда вас вынуждали съесть что-то неприятное, ваш метод заключался в том, чтобы подавить жевание и снизить чувствительность к процессу еды. Сейчас вы ведёте себя так, как будто вам всё ещё нужно это делать — и делать это по отношению ко всей пище.

На самом деле, теперь у вас есть возможность проявить избирательность. Вам больше не нужно быть, как выразился один студент, «хорошим ребёнком, который ест всё». То, что вызывает у вас отвращение, вы можете отвергнуть; то, что вы находите питательным и аппетитным, вы можете съесть с удовольствием. Но только после того, как вы ремобилизуете и выразите подавленное отвращение!

Давайте рассмотрим это ещё раз. Отвращение — это естественный барьер, которым обладает каждый здоровый организм. Это защита от принятия внутрь организма того, что не принадлежит ему — того, что не переваривается или чуждо его природе. Однако, благодаря большим усилиям, родители и другие авторитеты могут заставить ребёнка заблокировать отвращение — то есть атаковать и вывести из строя собственную защиту организма от того, что является нездоровым. Первоначальная способность ребёнка — которая была экспериментально продемонстрирована снова и снова — выбирать сбалансированную диету, соответствующую его потребностям, подавляется произвольным установлением официально обозначенных «правильных» продуктов в «правильных» количествах в «правильное» время. В конце концов, ребёнок «адаптируется» к этому, заглатывая всё, что ему дают, с минимальным контактом с этим.

К сожалению, естественный способ питания организма — или, в более широком смысле, его способ выбора и усвоения из окружающей среды того, что необходимо для его собственного существования и роста — не может быть восстановлен за одну ночь. Полная ремобилизация отвращения к тому, что вызывает отвращение, останавливает дальнейшую интроекцию, но не заставляет сразу извергнуть то, что уже было интроецировано и теперь «тяжелым грузом лежит в ментальном желудке». Это требует времени и переходного периода с более или менее частыми или хроническими приступами тошноты.

Люди сильно различаются в своём отношении к рвоте. Для некоторых это происходит относительно легко и приносит глубокое облегчение. У других очень сильная защита против этого.

***

«Я не смог мобилизовать чувства отвращения, о которых говорилось, вероятно, из-за огромного страха перед рвотой. Я не помню происхождения этого страха, но я помню, что в детстве я часами боролся, чтобы предотвратить рвоту. Было ли это связано с насильственным кормлением, я не знаю, но моя мать до сих пор говорит о том, как, когда я был маленьким, она заставляла меня есть, ложку за ложкой».

***

«Выполняя эксперимент, я действительно почувствовал отвращение и желание извергнуть. Но на этом всё и закончилось, так как я всегда был против рвоты. Когда я знал, что это будет полезно для меня, и пытался вызвать рвоту, усилие почти всегда казалось слишком большим. Попытки вызвать рвоту методом пальца в горло всегда приводили к боли в груди, и это моя причина для подавления желания завершить акт».

***

«Я могу легко вызывать рвоту. В детстве, когда у меня болел живот, родители отправляли меня в ванную с инструкцией, как вызвать рвоту. Результатом стало то, что для меня это совершенно естественный и чрезвычайно облегчающий процесс».

***

«Когда я глотаю пищу, у меня вскоре возникает давление в желудке или, чаще, выше, в пищеводе. Такое ощущение, что что-то застряло и не может двигаться ни вперёд, ни назад. Это то же самое чувство, которое я испытывал, когда, будучи ребёнком, я опаздывал в школу. В те моменты меня часто рвало по дороге в школу».

***

«Время приёма пищи было временем, когда мой отец игра роль строгого родителя и устанавливал правила. Иногда это лишало меня аппетита настолько, что я не мог съесть ни кусочка, и я помню несколько случаев, когда мне приходилось извиняться и уходить из-за стола, чтобы пойти и вырвать».

Ремобилизация отвращения в связи с едой может привести на поверхность ряд прошлых переживаний для повторного рассмотрения.

***

«Возможно, это была просто обобщение, но результаты, которые я получил в экспериментах с едой, заставили меня задуматься о многих вещах в моей жизни. Мой отец постоянно приходил мне на ум. Он очень властный человек, который хочет, чтобы его дети не взрослели. Я думаю, что игра в родителя для него — это его жизненное дело в гораздо большей степени, чем его профессия, и я не думаю, что он когда-нибудь собирается уйти на пенсию. Многие из идей, которые он вбивал мне в голову, кажется, я начинаю «извергать». Они хлынули в моё сознание, и я анализировал их с точки зрения современных социальных и моральных взглядов. Совершенно удивительно видеть, сколько вещей я принимал, как мои собственные взгляды, когда теперь совершенно очевидно, что это его взгляды. Они не вписываются в мою жизнь, и уже сейчас я чувствую огромное облегчение, избавляясь от некоторых из них. Они так излишне усложнили мою жизнь».

Один студент подробно описал, как он начал освобождаться от «интроецированной вины», связанной со случайной смертью брата или сестры, когда он был ребёнком. Процесс изгнания интроекта начался с жжения в желудке, которое появилось после того, как он некоторое время выполнял эксперименты с едой.

Другой студент сообщил о появлении жжения в желудке почти с самого начала этих экспериментов, но только в работе с интроектами развились следующие события:

«В связи с размышлениями о том, какие интроекты могли бы оказаться во мне как инородные тела, я вернулся к работе над конфлюенцией, где мы рассматривали черты, речь, одежду и т. д., и от кого мы их переняли. Я стал осознавать, что думаю о проблеме терпимости. Затем последовали слова: "Как я её ненавижу!" Слова "я" и "её" были подчёркнуты — действительно подчёркнуты, с сжатыми кулаками, напряжёнными бицепсами, сжатыми губами, сжатыми зубами, нахмуренными бровями, пульсирующими висками, ушами, откинутыми назад, и всё тело прижималось к земле и скамейке (этот эксперимент был проведён в парке). Одновременно — и это я счёл важным — напряжение в животе и ранее слабое жжение усилились настолько, что мне стало плохо. Затем появились слова: "Тётя Агнес!" — и все напряжения, жжения, давления и пульсации исчезли. Единственным симптомом, который задержался — и то только на несколько минут — был кислый привкус во рту. "Тётя Агнес" была мужественной, доминирующей, авторитарной женщиной, временно отвечавшей за меня, когда мне было три года.

До начала экспериментов на осознание и на протяжении всей моей запомнившейся жизни я засыпал легко и редко видел сны. Однако, незадолго до эксперимента с конфлюенцией, я начал испытывать ночные кошмары, которые происходили каждую ночь. Как только я "изверг" этот «ненавистный интроект», кошмары исчезли, и с тех пор мой сон стал спокойным».