I. Исходная ситуация

Первая половина этой книги приглашает вас вторгнуться в свою личную жизнь и предлагает технику, которую многие до вас уже нашли работоспособной. Чего можно добиться таким образом — это вопрос, который вы зададите сразу, но ответ на него не может быть дан в понятной словесной форме. На самом деле, решающая часть ответа не является вербальной и должна оставаться таковой; если вы хотите получить его, он должен быть получен в результате выполнения работы, подобной той, что изложена здесь. Но поскольку мы не можем ожидать, что вы приступите к тому, что покажется вам трудоемким и, вероятно, сложным, просто слепо веря в то, что в конце концов это окажется стоящим хлопот, мы попытаемся в последующих замечаниях представить общую ситуацию с человеком, как мы ее видим, и наши основания полагать, что у нас есть что-то важное, чем мы можем поделиться с каждым, кто искренне хочет улучшить свою судьбу.

То, что мы предлагаем вам сделать для себя, не может не напоминать поначалу приторность и благовидные формулировки, которые используются в мессианской литературе, ибо, если говорить прямо, это следующее: помочь вам открыть свое "я" и мобилизовать его для большей эффективности в удовлетворении ваших потребностей, как биологического организма и как социального человека.

Самопознание может показаться "старьем" - еще одним бесполезным бормотанием представителей школы "сделай себя сам", — но в нашем понимании самопознание — это тяжелый процесс. Далеко не внезапная вспышка откровения, а более или менее непрерывный и накопительный процесс, который никогда не закончится, пока человек жив. Он предполагает принятие довольно специфического отношения к себе и наблюдение за собой в действии. Наблюдение за собой в действии — в конечном счете, наблюдение за собой как действием — требует методов, разительно отличающихся от тех, которые вы, возможно, уже пробовали и сочли неудачными; в частности, самоанализ.

Если самопознание кажется не бесполезным, а зловещим, мы не станем оспаривать эту реакцию, как бы она ни напоминала психиатрическую мумбо-юмбо из фильмов. Полагать, что у вас действительно есть тайное или скрытое "я", но оно зловещее и его лучше оставить в покое, — это отношение, которое у вас было не всегда и не должно сохраняться бесконечно. Это происходит от того, что в прошлом во время стресса вы отвергали те части своего "я", которые доставляли вам слишком много хлопот. В силу сложившихся обстоятельств эти части были зловещими, и, чтобы жить дальше в той ситуации, которая тогда существовала, вам нужно было от них избавиться. Возможно, это было похоже на положение дикого животного, попавшего в капкан за одну ногу; в таких условиях нога становится угрозой, и животное иногда отгрызает ее и таким образом спасается, хотя и проводит остаток жизни калекой.

Ваша жизнь в ее нынешнем виде значительно отличается от той, что была, когда вы отвергли часть своего "я", и эту отброшенную часть, в отличие от ноги животного, возможно, теперь можно спасти. Остались ли прежние основания для отказа или они уже давно исчезли это, по крайней мере, заслуживает вашего исследования. Далее мы предлагаем метод, с помощью которого вы можете провести систематическое исследование и реконструкцию вашей нынешней ситуации. Процедура построена таким образом, что каждый шаг закладывает необходимую основу для следующего. То, как много задач вы сможете решить за указанный промежуток времени, зависит как от того, какую часть себя вы отбросили, так и от того, с чем вы сейчас сталкиваетесь в своей жизненной ситуации. Вы сами определите свой темп. В любом случае вы не продвинетесь ни на шаг быстрее или дальше, чем хотите.

У нас нет для вас "легких шагов к мастерству", нет программы морального подъема, нет гарантированных правил отказа от вредных привычек, которые вы действительно намерены сохранить. Мы ничего не обязуемся делать для вас. Вместо этого мы даем некоторые инструкции, с помощью которых, если вы захотите, вы сможете начать прогрессивное личное приключение, в котором, благодаря собственным активным усилиям, вы сможете сделать что-то для своего «я», а именно: открыть его, организовать и конструктивно использовать в своей жизни.

Парадоксы в приведенных выше высказываниях мы оставим на потом. Пока же скажем лишь, что, разделяя «ваш» и «себя», вместо того чтобы говорить «себя», мы не хотели мучить корректора в вас, а хотели подчеркнуть притяжательность притяжательного местоимения «ваш». Это ваше «я». Кроме того, обратите внимание, что «вы», о котором мы говорим, — «вы», которое должно совершить любое открытие, - в то же время, очевидно, является частью «вашего я». Это та часть, которая доступна нам, когда мы обращаемся к вам сейчас. Это та часть, которая внутри повторяет эти слова, читая их.

Мы не предполагаем, что эта работа будет легкой. Указанные инструкции могут показаться простыми — настолько простыми, что вы вполне можете до конца утверждать, что в них нет ничего сложного. Вы можете пронестись с ветерком, не получить никаких результатов, которых вы не предвидели, и на этом закончить. С другой стороны, если вы внимательнее отнесетесь к экспериментальным ситуациям, которые вам предстоит создать, то обнаружите, что они представляют собой самую сложную, самую мучительную работу, которую вы когда-либо выполняли, но также, если вы дойдете до конца, самую увлекательную.

На этих страницах мы стараемся говорить с вами так, как если бы мы были лицом к лицу. Конечно, у вас нет возможности, как в обычной беседе, взять слово, ответить, задать вопрос или сообщить точные подробности о своей личной ситуации; с другой стороны, мы не знаем вас лично. Если бы нам были известны конкретные сведения о вас — ваш возраст, пол, образование, работа, ваши успехи, неудачи, планы, страхи, то, хотя это и не изменило бы в корне то, что мы хотим донести, мы могли бы добавить или удалить, изменить акценты, расположить вещи в другой последовательности и, возможно, сократить их на основе такой информации. Тем не менее мы считаем, что практически все, о чем мы будем говорить, в той или иной степени или в том или ином отношении применимо к каждому человеку, живущему в наше время в условиях западной цивилизации. Вы сможете применить все, что соответствует вашей личной ситуации, это и есть ваша работа в этом совместном начинании.

Поскольку многие из наших взглядов на то, как функционирует Self, отличаются от общепринятых представлений о человеческой природе, важно понимать, что то, что мы представляем это не что-то «придуманное» в одночасье, а, скорее, сплав нескольких направлений подхода к проблеме человеческой личности. Чтобы прояснить это, мы должны сказать кое-что о современном состоянии науки психологии.

Психологов, а под этим термином мы понимаем всех тех, кто проводит систематические исследования, направленные на понимание человеческого поведения, - можно условно разделить на две группы. Члены одной группы гордятся тем, что следуют тому, что традиционно называется «экспериментальным подходом», в то время как другие, независимо от их различных самоназваний, считаются — особенно экспериментаторы — следующими «клиническому подходу». Общей для обоих подходов является основная проблема понимания человеческого поведения, но из-за расхождений в представлениях о том, как следует подходить к решению этой задачи, до недавнего времени они развивались относительно независимо друг от друга¹ .

В конце XIX века, когда психология отделилась от философии и попыталась утвердиться как наука, ее лидеры стремились к тому, чтобы их приняли как настоящих ученых. Соответственно, они делали все возможное, чтобы скопировать в своей области те же методы, которые завоевали авторитет в более старой и передовой науке — физике. По аналогии с физическим атомом, как самой элементарной единицей материи, ранние психологи стремились выявить «атомы» поведения, то есть неделимые элементы человеческой деятельности, которые могли бы послужить строительными блоками для более сложных реакций. Они пытались сделать это, используя как можно больше методов экспериментального анализа, которые использовались в физике. По нынешним меркам эти ранние попытки были грубыми, но, несмотря на возросшую изощренность, современные экспериментаторы все еще склонны быть ультраконсервативными в выборе проблем для исследований. Поскольку они опасаются получить данные, не поддающиеся подсчету или измерению с помощью уже имеющихся в распоряжении методов, они пока мало что могут сделать для решения таких полномасштабных человеческих проблем, как эмоции и личность. Психология, по их мнению, должна развиваться еще пятьдесят или сто лет, прежде чем она сможет адекватно решать такие сложные вопросы.

Чуть позже нам придется вернуться к позиции экспериментатора, особенно в связи с ее влиянием на проблему доказательства. Работая вместе с нами, вы будете склонны время от времени ставить под сомнение наши утверждения и требовать: «Где ваше доказательство?» Наш стандартный ответ будет заключаться в том, что мы не представляем ничего такого, что вы не могли бы проверить сами на примере своего поведения, но, если ваша психология соответствует психологии экспериментатора, каким мы его изобразили, это вас не удовлетворит, и вы будете требовать «объективных доказательств» вербального типа, прежде чем опробовать хоть один невербальный шаг процедуры.

Неспособность предоставить доказательства своих теорий — самое тяжкое обвинение, возлагаемое на тех, кто придерживается «клинического подхода». Клиницист, в отличие от экспериментатора в своей лаборатории, с самого начала был вынужден иметь дело со всей сложностью человеческого поведения, поскольку его работа заключалась в попытке исцеления, а его пациентам не хватало здравого смысла, чтобы приносить ему простые проблемы. Хотя человеческая неотложность его случаев позволяла ему сосредоточиться на эмоциональных кризисах жизни и защищала жизненно важный уровень его работы от погружения в глубины того, что можно делать во имя экспериментальной науки, а именно, корпеть над безопасными задачами ради пополнения списка публикаций, тем не менее клиницист был завален самим богатством и изобилием материала его случаев. Обычно ограниченный во времени, привыкший по необходимости играть в интуицию, часто не знающий или презирающий страсть экспериментатора к проверке, он создавал теории, которые были причудливой смесью острой проницательности и необоснованных домыслов. Тем не менее, его работа была настолько плодотворной, что в настоящее время она обладает потенциалом для освобождения человечества от векового искажения представлений о человеке.

Из-за различий в темпераменте, подготовке и целях экспериментатор и клиницист относились друг к другу с взаимным недоверием. Для экспериментатора клиницист, как ученый, казался необузданным дикарем, пьяно несущимся через области теории и практики; а для клинициста экспериментатор представлялся не поддающимся лечению одержимым, несчастно связанным своей манией подсчета и, во имя чистой науки, узнающим все больше и больше о все меньшем и меньшем. В последнее время, по мере того как они сходились на проблемах, представляющих взаимный интерес, они проявляли все большее уважение друг к другу, и их острые разногласия разрешались.

Мы должны докопаться до сути проблемы между экспериментаторами и клиницистами, ведь это не просто семейная ссора внутри психологии, а отражение того самого разделения убеждений и взглядов, которое в той или иной степени существует в личности каждого человека, выросшего в нашем обществе. Поскольку методы саморазвития, которые мы предложим, представляют собой неформальное, но подлинное соединение экспериментальной техники с клиническим материалом, очень важно, чтобы мы четко понимали, что мы делаем. Например, мы должны признать тот факт, что мы откровенно совершаем то, что для экспериментатора является самым непростительным из грехов: мы включаем экспериментатора в эксперимент!² Чтобы оправдать столь нелепый поступок, мы должны дополнительно рассмотреть тот факт, что и экспериментатор, и клиницист стремятся, каждый со своими собственными стандартами строгости и работоспособности, к пониманию человеческого поведения. Давайте подробнее рассмотрим их позиции и степень совпадения их взглядов и методов, ведь именно в этой области мы и будем работать.

В суде обычному свидетелю разрешается давать показания только в отношении того, что он видел, слышал или иным образом непосредственно пережил. Ему отказано в привилегии излагать любые умозаключения или выводы, которые он мог сделать на основе такого опыта, поскольку, по мнению суда, его «мнения» «не относятся к делу, несущественны и некомпетентны». Свидетелю-эксперту, напротив, разрешается представить в качестве свидетельских показаний свои мнения по тем аспектам дела, которые находятся в сфере его специальной компетенции. К сожалению, в этом случае судебный процесс может превратиться в битву противоборствующих экспертов.

Аналогичная ситуация складывается, когда людей просят сообщить о своих собственных психологических процессах. Эти отчеты сильно отличаются от человека к человеку, и нет никакого способа проверить, какой из них, если таковой имеется, является правильным. В результате экспериментатор уже давно опередил суды в исключении ненадежных показаний, и для него не существует приемлемого эксперта-свидетеля событий, которые являются частными. Из этого, конечно, неизбежно следует, что, исключая единственного свидетеля, который в состоянии сообщить о них, он тем самым исключает из своей науки и всякое отношение к частным событиям как таковым.

Постоянно подчеркивая, что психология должна быть объективной и навсегда изгоняя из сферы науки все субъективное, экспериментатор, по сути, говорит, что все, что может быть публично выставлено на обозрение компетентных наблюдателей, допустимо в качестве научных данных; все, что по своей природе ограничено частной демонстрацией, хотя в нерабочее время может быть признано существующим, не может быть приемлемо, как часть научного материала из-за своей недоступности для подтверждения другими наблюдателями. Согласно старой терминологии, то, на что можно указать во «внешнем мире» так, что другие могут прийти, посмотреть на это и сказать «да», заслуживает нашего доверия, тогда как то, что человек сообщает как «в своем уме», не заслуживает никакого доверия.

Такая дихотомия между публичным и частным имеет много достоинств, ведь ошибочность свидетельских показаний общеизвестна. Клиницист, по любопытному стечению обстоятельств, оказывается в одном ряду с экспериментатором, поскольку, хотя он бесконечно слушает, что говорит его пациент, он отказывается принимать это за чистую монету. Пациент, по его мнению, совершенно не способен рассказать честную историю даже самому себе. К его собственным изречениям врач, возможно, отнесется с большей долей доверия.

Убежденность экспериментатора в том, что публичная демонстрация — это безопасность или, во всяком случае, меньший риск, не является, конечно, его исключительной чертой. Во всех делах, где многое поставлено на карту и где затрачиваются усилия на надежное установление факта или на то, чтобы сделать обязательными для будущего такие формальные обязательства, как обещания, признания или показания, мы видим настойчивое требование подписей, заверений, многочисленных записей, скрепления печатями и так далее — до такой степени, что это дает средства к существованию государственным нотариусам. Один говорит другу: «Что бы ты ни делал, не передавай это в письменном виде», или, если друг пытается заставить кого-то что-то сделать, это меняется на: «Заставь их изложить это черным по белому». Когда такое недоверие распространено и даже рационально в повседневных сделках, почему ученый должен быть застрахован от этого?

Экспериментаторы придерживаются еще одной гарантии: исследователь должен опубликовать свои результаты с таким подробным описанием аппаратуры, этапов процедуры и так далее, чтобы любой компетентный коллега, сомневающийся в его выводах, мог повторить исследование. Хотя это редко делается, а во многих случаях может быть практически неосуществимо, тем не менее, такое условие, предположительно, борется с искушением «подделать данные» для получения более позитивных результатов. В отличие от такой формальности в обнародовании условий, при которых был проведен эксперимент и которые, если они будут установлены, сделают возможным его повторное проведение, подумайте, насколько невозможно оговорить условия, при которых результаты работы частных «умов» могли бы быть подвергнуты перепроверке.

Ограничение исследований ситуациями, которые можно воспроизвести, является удушающим ограничением с точки зрения тех, кто привык думать о психологии в терминах нюансов личности. Экспериментатор ответит, что наука никогда не может заниматься уникальным. Она скорее стремится определить обстоятельства, при которых можно достоверно предсказать то или иное событие. Если это удастся сделать достаточно подробно, то предсказание сменится контролем, и тогда событие можно будет заставить произойти по своему желанию. События большой сложности могут упорно оставаться вне зоны прямого контроля и не выходить за рамки стадии несколько повышенной точности предсказания.

Отметим попутно, что если объектом исследования являются люди, то любое предсказание или управление их поведением в понимании экспериментатора должно находиться в руках того, кто уполномочен выступать в роли режиссера в их театре действий. То, что режиссер является частью самого человека, не добавляет ничего, кроме изменения локуса контроля, и является лишь частным случаем в рамках более общей формулировки.

Экспериментаторы, стремящиеся найти максимально широкое практическое применение своим открытиям, утверждают, что мы стоим на пороге эры «человеческой инженерии». Уже сейчас это происходит на организованной основе в таких сферах, как пропаганда, связи с общественностью, стимулирование сбыта, управление персоналом и склонности различных «групп действий». Жаль, говорят экспериментаторы, что такие приложения так часто не «отвечают общественным интересам»; но, добавляют они, когда создаётся новый инструмент, не инструмент и не его создатель виноваты в том, что он используется не по назначению. Проблема в том, чтобы расширить «человеческую инженерию» до такой степени, чтобы она контролировала мотивы пользователя инструмента. Это подразумевает иерархию контролёров контролёров, во многом зависящих от главного «человека-инженера».

Что касается человека, то ему предлагается стать в определенной степени своим собственным «человеческим инженером». Манипулируя ситуациями, в которых он обнаружил, что с большей или меньшей вероятностью будет проявлять различные желаемые или нежелательные реакции, он может научиться вызывать или сдерживать их в соответствии с планом. То, что такие способы «самоконтроля» вполне осуществимы, хорошо видно на примере «покорителя себя», о котором речь пойдет позже. Мрачная сторона этой картины заключается в том, что этот «человеческий инженер» в личности должен быть частью, отвечающей за все остальное, управляющей ею в соответствии с тем, что он считает своими собственными интересами, а они, в силу самой природы такой установки, будут, как мы попытаемся показать позже, произвольными и несовместимыми с животными потребностями вида.

Предложения по «человеческой инженерии» напоминают «О дивный новый мир» Хаксли. Там, несмотря на преимущества утопических технологий, в качестве меры предосторожности сочли целесообразным запереть в хранилище произведения Шекспира и другие подобные провокационные реликвии, чтобы не нарушить с таким трудом достигнутое социальное равновесие.

Теперь давайте взглянем на ситуацию с точки зрения клинициста. Его работа, как мы уже говорили, всегда была связана с терапией, но мы не будем рассматривать здесь историю психологического лечения. (Его практика как искусства стара, как цивилизация, а его методы столь же разнообразны, как изобретательность или глупость человека. Мы имеем дело только с современной, высокоразвитой формой психотерапии, когда врач и пациент раз за разом встречаются друг с другом наедине и беседуют. Именно эту ситуацию мы представляем себе, говоря о «клиническом подходе», хотя это и не охватывает всего диапазона применения термина).

Имя, которое чаще всего ассоциируется с интервью-терапией это, конечно же, Зигмунд Фрейд. С тех пор психоанализ был модифицирован, расширен или преобразован различными способами, в частности с помощью вспомогательных методов, которые выходят далеко за рамки того, что было доступно в первые годы. Ортодоксальные последователи Фрейда, если бы могли, ограничили бы применение термина «психоанализ» своей собственной практикой, а различные ответвления, производные или нововведения назвали бы по-другому; но контроль над этим термином безвозвратно утрачен из-за его свободного использования. С другой стороны, те группы, которые считают, что их методы настолько опередили то, что Фрейд называл «психоанализом», что этот термин, применяемый к их собственной практике, является устаревшим, находятся в не лучшем положении. Общее название, особенно в сокращённой форме «анализ», перешло в общественное достояние и, возможно, не скоро исчезнет.

Многие считали «клинический подход» противоположностью «экспериментального подхода». Ему не хватало строгости и количественной оценки результатов. Он погряз в «субъективных» выводах и не менялся, когда его резко критиковали. Его не смущала невозможность воспроизвести данные. Он бездумно придумывал слова и был равнодушен к проблемам операционального определения. Короче говоря, в настоящее время очень мало кто стал бы защищать тезис о том, что всё психоаналитическое движение было просто грандиозной мистификацией. Из разных источников раздаются голоса, спрашивающие: «Но разве это наука?»

Ответ, очевидно, зависит от того, как определять понятие «наука». Если ограничить этот термин тем, что делается в условиях полной лабораторной строгости, то, безусловно, клиническая практика не является наукой. Однако по тому же критерию «наука» должна быть исключена из многих других областей исследования, в частности, из социальных «наук». Если это будет сделано, то их работа будет продолжаться, как обычно, хотя и на более низком уровне престижа.

Именно нынешний престиж слова «наука» делает эту утомительную дискуссию необходимой. В то, что «научно установлено», нужно верить, а в то, что «ненаучно», — не верить. Даже семейный врач, на протяжении многих поколений с гордостью считавший себя «практикующим врачебное искусство», подает признаки того, что он собирается взойти на эстакаду с новым самоназванием «ученый-медик».

Психоанализ мог бы сегодня занять более прочное положение в научной семье, если бы он использовал ту марку «человеческой инженерии», которая называется «связи с общественностью». Тогда, возможно, он был бы менее едким, когда на него нападали, а там, где он видел лопату и называл ее таковой, он мог бы, когда ему советовали быть более воспитанным, объявить, что, если присмотреться, это действительно была лопата. Единственное, чего он никогда бы не сделал по совету адвоката, это утверждение, что никто, кто сам не подвергался психоанализу, не может оценивать его с точки зрения метода или теории. Среди протестов, которые это вызвало, одним из самых умеренных был такой: «Не обязательно съедать все яйцо целиком, чтобы понять, плохо ли оно».

Возможно, мы сможем прояснить, хотя и не разрешить, эту перепалку. Мы не пытаемся бороться с мелочной критикой психоанализа, которая не выражает ничего, кроме злобы, или повторяет сплетни. Нас интересует серьезная, обоснованная критика, исходящая от людей с научными достижениями, которые оценили психоанализ, как логическую систему и нашли его несостоятельным. Сначала мы должны спросить: на основании какого контакта с ним они выносят свое суждение? Ответ, по-видимому, заключается в том, что они знакомы с его словесными формулировками, в частности, с трудами Фрейда, и именно на эти словесные формулировки они ссылаются, когда применяют термин «психоанализ».

С другой стороны, когда этот же термин произносят те, кто практикует психоанализ, и те, кто столкнулся с ним в качестве пациентов, они не имеют в виду труды о психоанализе. Вместо этого они говорят о том, что за долгое время стало способом функционирования, который изменил весь их организм. Все их процессы видения и действия в той или иной степени претерпели трансформацию. Соответственно, то, что они говорят на эту тему, исходит из источников, которые сами по себе не являются исключительно вербальными.

Это ничуть не отличается от того, что происходит в поведении человека, который становится специалистом или экспертом в какой-либо специальности. Приведем пример, когда экспериментатор читает официальную публикацию исследования, проведенного его коллегой-исследователем в смежной области. Схемы или фотографии приборов, которые остановили бы новичка на месте, он легко понимает. Он уже имел дело с подобными устройствами и путем упорных технических тренировок понял необходимость их, казалось бы, слишком сложной конструкции. Процедуры понятны ему, результаты открыто демонстрируются, а выводы следуют в логическом порядке. Если на его опытный взгляд все в порядке, экспериментатор принимает новые находки и, если потребуется, использует их как отправную точку для собственных дальнейших исследований.

Но предположим, что, к его ужасу, выводы, о которых сообщается, противоречат его собственной заветной теории. Что ему делать? Он может энергично выступить в печати с нападками на расстроившее его исследование, максимально используя все тезисы, которые ему удастся выудить. Или он может — и если он убежденный экспериментатор, то так и сделает — презреть поле словесной полемики и отправиться в свою лабораторию для полной перепроверки проблемного исследования. Только так он сможет решить свою проблему. Словесной перепалки, направленной против опубликованных слов его соперника, недостаточно, поскольку эти слова возникли в результате невербальных операций, и именно в обоснованности этих невербальных операций слова должны обрести или потерять свою санкцию.

Но мы должны рассмотреть и другую сторону медали. В той мере, в какой психоаналитики отмахивались от критики, исходившей от тех, кто не был членом эзотерического братства, они защищались изящным, но раздражающим движением руки, которое парировало обоснованную критику вместе с остальными. Но, как бы то ни было, недавние события в клинической практике позволяют предположить, что многое из того, что вызывало споры, наконец-то может остаться в прошлом.

Мы возвращаемся к ранее затронутому вопросу: предполагаемой противоположности «экспериментального» и «клинического». Оставив в стороне раздельное происхождение этих двух подходов, ньютоновской физики и искусства врачевания, давайте еще раз посмотрим на реальную деятельность тех, кто занимается каждым из них.

Слово «эксперимент» происходит от experiri — пробовать. Эксперимент — это «испытание или специальное наблюдение, проведенное для подтверждения или опровержения чего-то сомнительного, особенно в условиях, определенных экспериментатором; действие или операция, предпринятая для открытия какого-то неизвестного принципа или эффекта, или для проверки, установления или иллюстрации какой-то предполагаемой или известной истины; практическая проверка; доказательство».

Согласно такому определению, разговорная терапия является экспериментальной. Рассмотрим огромный контроль над «переменными», который обеспечивает намеренно упрощённая терапевтическая ситуация по сравнению со всей сложностью повседневной жизни. Врач и пациент находятся наедине в атмосфере, свободной от отвлекающих факторов. Обычные напоминания о времени не действуют, и на протяжении сеанса время открыто для всего, что может произойти. На какое-то время общество сокращается до двух человек. Это настоящее общество, но в этот час наступает передышка от обычного социального давления, и привычные наказания за «плохое поведение» по-человечески смягчаются. По мере того, как продолжается терапевтический эксперимент, пациент всё больше и больше осмеливается быть самим собой. Он высказывает то, о чём в других обстоятельствах мог бы только думать, и думает о том, о чём в других обстоятельствах не мог бы признаться даже самому себе. Такие явления, изменчивые и непостоянные, различающиеся от часа к часу или от этапа к этапу всего процесса, не случайны и не воображаемы. Они предсказуемы, если обстановка тщательно подготовлена, а сеансы проводятся профессионально.

Помимо этих важных аспектов, терапевтическое интервью от момента к моменту носит экспериментальный характер в смысле «попробуй и посмотри, что получится». Пациента учат переживать себя. Слово «опыт» происходит из того же латинского источника -experiri, пробовать, - что и слово «эксперимент», и словарь дает ему именно тот смысл, который мы имеем в виду, а именно: «реальное проживание события или событий».

Мы считаем, что терапевт похож на то, что химики называют катализатором, — на ингредиент, который ускоряет реакцию, которая в противном случае не произошла бы. Он не определяет форму реакции, которая зависит от внутренних реактивных свойств присутствующих материалов, и не входит в состав соединения, которое помогает образоваться. Он запускает процесс, и есть некоторые процессы, которые после запуска становятся самоподдерживающимися или автокаталитическими. Мы считаем, что это относится и к терапии. То, что врач приводит в движение, пациент продолжает делать самостоятельно. «Успешный случай» после выписки — это не «излечение» в смысле готового продукта, а человек, у которого теперь есть инструменты и оборудование для решения проблем по мере их возникновения. У него появилось немного свободного пространства для работы, не обременённого разрозненными остатками начатых, но незавершённых дел.

В случаях, рассматриваемых в соответствии с такой формулировкой, критерии терапевтического прогресса перестают быть предметом спора. Речь идет не о повышении «социальной приемлемости» или улучшении «межличностных отношений», как это видится глазами какого-то постороннего, самостоятельно созданного авторитета, а о собственном осознании пациентом возросшей жизненной силы и более эффективного функционирования. Хотя другие, конечно, тоже могут заметить изменения, их благоприятное мнение о произошедшем не является проверкой терапии.

Такая терапия гибкая и сама по себе является приключением в жизни. Задача врача не в том, чтобы, согласно распространенному заблуждению, «выяснить», что не так с пациентом, а затем «рассказать ему». Люди «рассказывали» ему всю жизнь, и в той мере, в какой он принимал их слова, он «рассказывал» себе. Больше таких рассказов, даже если они сопровождаются авторитетом врача, не приведут к улучшению ситуации. Важно не то, чтобы терапевт узнал что-то о пациенте и затем научил его этому, а то, чтобы терапевт научил пациента узнавать о себе. Это предполагает непосредственное осознание пациентом того, как он, будучи живым организмом, функционирует на самом деле. Это происходит на основе опыта, который сам по себе является невербальным.

То, что это возможно, неопровержимо доказано в последние годы развитием передовых направлений клинической практики. Это не работа одного человека или группы людей, и она ни в коем случае не достигла вершины своей траектории.

Однако, поскольку очная терапия стоит дорого и требует много времени, она была доступна лишь немногим, кто мог позволить себе ее как роскошь или был вынужден покупать ее как необходимость. Это ограничивало ее теми, кто был явным «невротиком». Но как быть с той основной массой населения, которая, не будучи неисправной по обычным медицинским стандартам, не будучи некомпетентной до такой степени, чтобы быть неспособной удержаться на работе, не нуждаясь в помощи в смысле экстренных случаев, все же считается ниже среднего с точки зрения благосостояния и удовлетворенности жизнью?

В конце концов возникает вопрос, не может ли вышеупомянутое миниатюрное общество из двух человек, врача и пациента, ради более широкого распространения в обществе его преимуществ, быть, в общих целях, сведено к одному человеку — читателю печатных инструкций и обсуждений. Этот вопрос мы проверили год назад. Используя материал, представленный в этой книге в более развернутом виде, мы обнаружили, что ответом на наш вопрос было решительное «да»!

Материал был предоставлен студентам-психологам в трёх университетах. В одном из них, где возраст студентов варьировался от восемнадцати до почти семидесяти лет и где многие из них работали неполный или полный рабочий день, занимаясь самыми разными видами деятельности, он рассматривался просто как часть «домашнего задания» по стандартному курсу. Письменные отчёты предоставлялись с интервалом в четыре месяца, в течение учебного семестра. В следующий раз, когда курс проводился повторно, большее количество студентов работало с переработанной и расширенной версией материала. Почти сотня студентов дала разрешение использовать их отчёты любым способом, не раскрывающим их личности, в результате чего отрывки из их собственных отчётов дают некоторое представление о диапазоне и характере реакций, вызванных этой программой. Для многих людей четыре месяца — слишком короткий срок, чтобы что-то изменилось, кроме поверхностных эффектов, но у нас есть заявления от ряда пациентов, за которыми мы наблюдали, о том, что развитие, начавшееся во время прохождения курса, продолжается ускоренными темпами, даже когда материал больше не является частью их «домашнего задания». Есть все основания полагать, что это может быть справедливо и для вас.

Основная цель состоит в том, чтобы помочь вам осознать, как вы функционируете как организм и как личность. Поскольку только вы можете делать необходимые наблюдения, мы, конечно, будем иметь дело с тем, что мы ранее обсуждали как «внутренние события». Локусом таких событий, согласно древней терминологии, которая до сих пор пережила неоднократные и решительные попытки ее опровергнуть, является «разум». Мы, конечно, не будем защищать этот термин в его традиционном значении, как нечто бестелесное, выходящее за рамки органического функционирования. На самом деле мы на стороне тех, кто сжигает мосты, — с одной лишь разницей. Позже мы решительно заявим, что отрицаем независимый статус «разума», «тела» и «внешнего мира». То, к чему относятся эти слова, — артефакты дуалистической традиции, которая пыталась встроить их прямо в функционирование человеческого организма. Если от них отказаться и разработать язык, сообщающий о том, что существует для недуалистических наблюдателей, то ничего важного из картины не исчезнет.

Тем временем, делая такие догматические заявления, мы рискуем потерять друзей с обеих сторон. Те, кто дорожит своим «разумом» и намерен цепляться за него до конца, по крайней мере, откажутся от наших предложенных процедур, если мы будем так мало понимать, как они на самом деле воспринимают себя — то есть как нефизический «разум», управляющий физическим «телом» во «внешнем мире». Такой способ восприятия себя является результатом процесса социализации, которому мы все подвергаемся в детстве. Дальнейшее рассмотрение этого вопроса мы оставим на потом, а здесь лишь скажем, что те, кто отказывается идти дальше без своего «разума», обнаружат, что, по их мнению, работа в том направлении, которое мы предлагаем, расширит и углубит область «разума».

Те, кто придерживается строгой экспериментальной позиции, будут поддерживать нас, если мы будем атаковать «разум», но ополчатся на нас, если мы будем вмешиваться во «внешний мир». Их настойчивое требование, чтобы мы были «объективными», чтобы мы придерживались вопросов, имеющих публичное, а не частное проявление, — это призыв поместить всё во «внешний мир». Но имеет ли «внешнее» значение, кроме как в качестве противоположности подразумеваемому «внутреннему»?

В каком-то смысле «внутреннее» существует и для них, если смотреть на это со стороны, то есть «внешне». Как это можно сделать? Ну, существуют электроэнцефалографы для регистрации электрической активности мозга, электромиографы для регистрации так называемых потенциалов действия сокращающихся мышц и чувствительные гальванометры для определения изменений сопротивления кожи при прохождении электрического тока. Такие физиологические процессы повсеместно признаются с научной точки зрения как коррелирующие с тем, что человек, участвующий в исследовании, устно сообщает о своей «умственной деятельности». Для экспериментатора это не «умственная деятельность». Это «скрытое поведение», скрытая реакция организма, которая может быть невидима невооружённому глазу, но обнаруживается с помощью подходящих инструментов. В противоположность этому существует «явное поведение», очевидные движения организма во «внешнем пространстве». Однако обратите внимание, что то, что экспериментаторы считают «внутренним», считается таковым только в том случае, если оно находится во «внешнем мире» — на лентах, шкалах и счётчиках их записывающих устройств.

Давайте подробнее рассмотрим эти «внешние» и «внутренние» факторы, которые даже экспериментатор признаёт за любым организмом, с которым он работает. Очевидно, что он имеет в виду внутренние или внешние факторы по отношению к коже, а не внутренние или внешние факторы по отношению к «разуму». Когда он сообщает, что его подопытный объект, независимо от вида, реагирует на изменения в окружающей среде, он обычно говорит, что, когда он, экспериментатор, предъявляет стимулы определённого типа в определённых условиях, объект может сделать что-то, что достоверно указывает на то, что стимулы оказали воздействие. Эти стимулы могут быть зрительными, слуховыми, обонятельными и т. д. или представлять собой их различные сочетания. Чтобы они оказали воздействие, у организма, конечно, должны быть соответствующие рецепторы, или «органы чувств», которые есть у него в глазах, ушах, носу и т. д. Однако по мере продолжения работы становилось всё более очевидным, что реакции не контролируются исключительно внешними по отношению к коже стимулами, которыми экспериментатор может относительно легко манипулировать, и что, помимо экстерорецепторов, организм обладает дополнительными рецепторами внутри кожи. Одна из этих групп, интерорецепторы, по-видимому, в основном связана с пищеварительным трактом. Соответствующими стимулами для их возбуждения являются растяжение или вялость полых органов, например, «голодные сокращения» желудка, наполненность мочевого пузыря и т. д.

Ещё один класс рецепторов, расположенных внутри кожи, — это проприорецепторы, которые находятся в мышцах, суставах и сухожилиях. В более «субъективные» времена психологи говорили об их функции как о «кинестезии» или «мышечном чувстве». В современной литературе в этой области преобладает термин «проприоцепция», который является более «объективным». В этой связи интересно отметить, что слово «проприо-» происходит от латинского proprius, что означает «свой собственный».

Поскольку любое движение организма или даже повышение тонуса (напряжения) в мышце вызывает проприоцептивные стимулы, экспериментаторы называют их «стимулами, вызывающими реакцию». Их важность для контроля поведения организма всё чаще упоминается экспериментаторами, которые пытаются объяснить «вербальное поведение», которое для них в значительной степени заменяет то, что «субъективисты» прошлого называли «высшими психическими процессами», включая само «сознание».

Мы могли бы усыпать этот раздел библиографическими ссылками, показывающими стремительный прогресс в этой области, но это увело бы нас далеко в сторону от того, что мы собираемся здесь сделать, а именно - сориентировать в отношении научных аспектов техники, которую мы представим. Вскользь упомянем о недавно разработанном «индикаторе бдительности», который основан на том, что для бодрствования человеческий организм должен иметь проприоцепторы, расположенные в мышцах тела, функционирующие выше определенного минимального уровня. Если он расслабляется еще больше, то есть снижает мышечный тонус, проприоцепция падает ниже критического уровня, и он засыпает. Теперь, прикрепив электроды ко лбу человека и улавливая потенциалы действия от лобной мышцы, можно организовать реле, которое сработает, когда количество потенциалов упадет ниже заданной точки, замкнет цепь, скажем, громкого зуммера и вернет дремлющего в состояние бодрствования. Парадоксально, но, засыпая, он сам себя будит. Для пилотов, дальнобойщиков или тех, кто вынужден бодрствовать, когда пора ложиться спать, такое устройство может оказаться спасительным.

Каким бы информативным и полезным в определенных пределах ни был такой подход к поведению, которое происходит внутри организма, обратите внимание на акцент, который делается на контроле этого поведения снаружи. Как будто знания, полученные столь кропотливым трудом, должны быть направлены на то, чтобы заставить организм вести себя предписанным образом вопреки самому себе. Это утверждение остается в силе, даже если в случае с человеком назначающее лекарство лицо может быть частью самого человека.

Если бы предписывающий поведение человек мог действовать с неограниченной мудростью, то такая «человеческая инженерия» могла бы потерять часть своего аспекта произвольного требования к организму, но с такой неограниченной мудростью предписывающий мог бы уйти в отставку и дать организму шанс регулировать себя. О том, что он мог бы это сделать, свидетельствует тот факт, что ему удалось эволюционировать до такой степени, что он стал обладать примерно такой же формой и функциональными свойствами, как и современный человек до изобретения самого языка. Если утверждать, что человеческому организму нельзя доверять регулировать себя без посторонней помощи среди сложностей нынешней цивилизации, то столь же обоснованным будет и встречное утверждение, что саморегулирующийся человеческий организм не потерпел бы цивилизацию в ее нынешнем виде.

Однако ни то, ни другое утверждение не имеет значения, поскольку, если человеческий организм не регулирует сам себя, то что же тогда регулирует? Если человек уговаривает, запугивает или иным образом манипулирует собой, заставляя делать то, что в противном случае он бы не сделал, то уговаривающий и угождающий, задира и задираемый, манипулятор и манипулируемый — оба они все еще живая плоть, как бы ни были потоплены в гражданской войне. Если задаться вопросом, как получилось, что человеческий организм настолько разобщен против самого себя, если это не неизбежное положение вещей, то ответ должен быть несколько умозрительным в отношении происхождения и исторического развития нашего современного общества. Здесь не место, но блестящее обсуждение на эту тему можно найти в книге Л. Л. Уайта «Следующее развитие человека».³

Наша проблема заключается в том, что мы имеем дело с неоспоримыми фактами того, что человеческие существа настолько разделены в своем функционировании, что они не начали свою жизнь в младенчестве в войне с самими собой, и что, в частности, они могут, если не безразличны к дальнейшим превратностям своей жизни, продемонстрировать себе этот раскол более ясно и, в этом самом процессе, начать его исцелять. Этот путь, с точки зрения строгого экспериментатора, внешне выглядит как рецидив «субъективизма», но это не так. Пройдя определенный этап, человек осознает, что «субъективное-объективное» — это ложная дихотомия.

Чтобы прояснить этот вопрос, давайте еще раз вернемся к предполагаемому полярному противопоставлению экспериментального и клинического подходов. В чем суть их различия? Мы уже высказывали это предположение, а теперь доводим его до конца. Мы считаем, что она заключается в следующем: экспериментализм, источником метода и мировоззрения которого стала физика, имеющая дело с неживым, попытался, насколько это возможно, иметь дело с живым, как если бы оно было неживым. Не обращая внимания на человечность из плоти и крови исследователя, который отчаянно пытался сделать себя не более чем бесплотным глазом, он изучал живое как бы с точки зрения безличного, но высокоинтеллектуального записывающего прибора. Он рассматривал организм как деятельность, которой он, безусловно, является. Он обнаружил активность, которая регулирует другую активность, что, безусловно, имеет место. Но как бы далеко он ни заходил, он не находил ничего, кроме того же самого. Осмелимся сказать, что с точки зрения какого-нибудь дегуманизированного наблюдателя, а именно к этому, повторяем, стремится экспериментализм, как к своему научному идеалу, как бы далеко ни зашло исследование, это все, что когда-либо будет существовать. Более того, в рамках заявленной цели многих наук, включая часть психологии, как в отношении теории, так и в отношении применения, нет никакой возможности и никакого желания получить что-то сверх этого! Это знание, обоснованное и проверенное в условиях контролируемого наблюдения. Оно вносит огромный вклад в реальный и потенциальный контроль человека над условиями его жизни.

Но это не его жизнь!

Клиницист же, напротив, стремится к все более тесному контакту с деятельностью человеческого организма в том виде, в котором он живет. Пациент приходит к нему с представлением о себе, которое представляет собой конгломерат фактов и вымысла. Но это то, что он замечает о себе и своем мире. Оно не является безличным. Скорее, это очень личное. То, что он ищет у врача это не знание в смысле словесных утверждений, которые правильно сообщают о том, какова его ситуация, как она возникла и какие процессы необходимо изменить, чтобы добиться благоприятных изменений. Нет! Ему нужно облегчение — и это не просто слова.

В меру своих возможностей, а они у всех ограничены, клиницист сопереживает своему пациенту — чувствует его переживания, опираясь на свой собственный опыт. Ведь он тоже человек, живущий своей жизнью. Когда пациент рассказывает о себе, врач не говорит: «Пожалуйста, будьте более объективны в своих высказываниях, иначе я буду вынужден вас выписать». Отнюдь, и особенно с пациентом «вербального» типа, терапевт работает над тем, чтобы заставить его быть все менее сдержанным, безличным, отстраненным, замкнутым по отношению к себе. Он стремится помочь ему снять барьеры, которые он возвел между своим официальным «я», фасадом, который он представляет на суд общества, и своим более интенсивным «субъективным я» — чувствами и эмоциями, которые, как ему говорили, а затем и он сам говорил себе, должны быть слишком мужественными или слишком зрелыми, чтобы их иметь. Эти закрытые части обладают огромной жизненной силой, которую необходимо вернуть и использовать для более эффективного «субъективного» использования, и требуется еще больше жизненной силы, чтобы держать их закрытыми. Ее тоже нужно перенаправить.

Человеческий организм здесь рассматривается, как активный, а не пассивный. Например, торможение определенных видов поведения это не просто отсутствие этих видов поведения в явном исполнении; напротив, это, как правильно сказано в латинском источнике, удержание, или, выражаясь менее неловко, активное удержание. Если торможение снято, то, то что было сдержано, не появляется пассивно. Напротив, человек активно, с нетерпением выводит его наружу.

В «объективном» описании человеческого поведения организм это инструмент, управляемый неким пультом. Контроль можно называть по-разному: причинно-следственными связями, влиянием среды, социальным давлением или чем-то еще, но в любом случае организм рассматривается, как наследник, с которым не посоветовались и которого не спросили. Это отношение настолько укрепилось, что современный человек стал почти сторонним наблюдателем своей собственной жизни. Степень, в которой он сам создаёт свою ситуацию — если пациент активно создаёт свои симптомы, — игнорируется или отрицается. Хотя, безусловно, можно что-то понять, если быть «объективным» по отношению к себе в том смысле, что пытаться увидеть, как твоё поведение может выглядеть со стороны, это также усугубляет склонность говорить с собой и о себе так, как будто говорящий каким-то образом выходит за рамки своего статуса и ограничений своей органической жизни.

Это возвращает нас к древней проблеме ответственности. В той мере, в какой человек держит свою жизнь на расстоянии вытянутой руки и рассматривает её как бы со стороны, вопрос о том, чтобы контролировать её, регулировать её, формировать её тем или иным образом, становится вопросом технологии. Если технология не сработает, то, независимо от того, разочаруетесь вы или испытаете облегчение, вы освобождаетесь от личной ответственности, потому что можно сказать: «При нынешнем уровне наших знаний мы ещё не выяснили, как справиться с такого рода личными трудностями».

Ни с какой рациональной точки зрения нельзя брать на себя ответственность за то, с чем не соприкасаешься. Это относится к событиям, происходящим в отдаленных местах, о которых человек, возможно, никогда не слышал, но в равной степени это относится и к событиям, происходящим в его собственной жизни, если он о них не знает. Если же человек вступает с ними в контакт и глубоко осознает, что они собой представляют и какое место занимают в его жизни, то он становится ответственным за них — не в том смысле, что теперь ему приходится брать на себя какое-то бремя, которого раньше не было, а в том, что теперь он признает, что в большинстве случаев именно он сам определяет, будут ли они существовать или нет. Это совершенно иная концепция ответственности, чем та, которая имеет в своей основе понятие моральной вины.

Если в ходе вышеизложенной дискуссии мы убедительно доказали, что принципиальное различие между экспериментатором и клиницистом заключается в том, что первый стремится к безличному формулированию процессов, нейтрально протекающих во Вселенной, тогда как второй стремится формулировать и работать с человеческим опытом, а это, согласно словарю: «Фактическое проживание через событие или события», — то возникает вопрос, должны ли эти два подхода оставаться взаимоисключающими, как это было до сих пор, или, неохотно терпя друг друга, должны согласиться не соглашаться, или же они могут, по крайней мере в области изучения того, как человеческие существа регулируют друг друга и самих себя, объединить усилия в решении общей проблемы. В этом вопросе многое еще окутано туманом, но некоторые моменты уже ясны.

Клиническая практика в своих продвинутых формах получает результаты «субъективными» методами, которые вполне поддаются измерению и оценке «объективными» стандартами, приемлемыми для самого строгого экспериментатора. Например, исследования уровня хронического мышечного напряжения у человека, определяемого до, во время и после лечения «субъективными» методами, дали положительные результаты при использовании «объективных» методик.

Все содержание бесед клинициста с пациентом можно с полным основанием подвести под проверенную временем и до сих пор не решенную проблему экспериментатора — «инструкции для испытуемого». Если он проводит эксперимент, не давая вербальных инструкций своим подопытным, то впоследствии обнаруживает, что они не действовали в пустоте, а давали себе «самоинструкции». В качестве временной меры он теперь представляет весьма формализованные инструкции, возможно, напечатанные на карточке. Он также начал проводить эксперименты, направленные исключительно на определение влияния вариаций инструкций — их четкости, времени, количества, вида и т. д. — и этот тип работы может быть эффективно распространен на клиническую практику и образование в целом.

В противоположность этим предполагаемым помощникам, которые экспериментализм оказывает или может оказать клинической практике, будет интересно посмотреть, что произойдет с экспериментаторами, когда они начнут испытывать на себе тот вид неформального экспериментирования, который будет описан на следующих страницах. В той мере, в какой это изменит их как личности, это изменит и их профессиональную роль как ученых, и, возможно, заставит их более ярко осознать тот факт, что наука, какой бы чистой она ни была, является продуктом человеческих существ, занятых увлекательным делом — проживанием своей личной жизни.

Язык, на котором можно говорить о личном опыте, неизбежно менее точен, чем тот, которым можно описывать общественные объекты и действия. Если ребенка научили, что его домашнее четвероногое животное — это «собачка», и позже он заслужил одобрение, сказав «собачка» в присутствии такого же четвероногого, ничто пока не мешает ему говорить «собачка» всякий раз, когда он видит четвероногое животное любого вида. Но предположим, что, пытаясь привлечь внимание матери к лошади, он воскликнет: «Ой, мамочка, посмотри, какая большая собачка!» Она ответит: «Нет, милый, это лошадка», - и продолжит указывать на признаки, отличающие лошадь от собаки. Со временем он приобретет точный словарь в этой и других областях, где то, что называется, может одновременно возбуждать его экстероцепторы и экстероцепторы воспитателя, хорошо владеющего стандартным языком.

Частные случаи, хотя они и приобретают своеобразный словарь, не могут быть названы так точно, поскольку не подлежат коррекции, если их неправильно называют. Ребенок учится говорить: «Больно», — даже если не видно ничего, по чему кто-то другой мог бы заметить и назвать эту боль. В таком случае способность сообщать на стандартном языке о том, что является сугубо личным, проистекает из предыдущих случаев, таких как падения, удары, царапины, пережитые ребенком, когда какой-нибудь заботливый человек сказал ему: «Больно, правда?» Но не может быть и речи о том, чтобы сказать: «Вот, пощупай мою головную боль», — и чтобы это имело смысл. Более того, поскольку такое частное событие остается в тайне, его можно, при наличии соответствующей мотивации, преуменьшить или преувеличить по своему усмотрению, не опасаясь, что обман будет раскрыт.

Опыт в основном передается в метафорических выражениях, и его эффективный обмен с другими традиционно был уделом поэтов и романистов. Ребенок может делать это задолго до того, как его словесные выражения станут выхолощенными условностями. Маленький мальчик, гуляя с мамой по жаркому тротуару, заявил: «Мне больше нравится тень. От солнца у меня шумит в животе».

Однако даже если бы мы были поэтически одарены, поэзия была бы неадекватным средством передачи того, что мы хотим сказать вам о функционировании вашего «я». Поэзия, несомненно, может быть глубоко трогательной и просветляющей, но она также может не достичь никакого эффекта или, напротив, произвести эффект, который был совершенно не предусмотрен. Поэтому мы должны избегать любых диких полетов языка и оставаться вполне обыденными. Для того чтобы это помогло нам, мы воспользуемся терминологией, разработанной гештальтпсихологией.

Поколение назад гештальт-психология, завезенная из Германии, произвела научный фурор в нашей стране. С помощью хитроумных экспериментов она продемонстрировала многие ранее не замечаемые аспекты «визуального восприятия». Развенчав представление о том, что, видя что-то, человек собирает визуальные фрагменты и собирает их в видимый объект, она настаивала на том, что зрение организовано с самого начала — то есть это гештальт или конфигурация. Визуальное поле человека структурировано в терминах «фигуры» и «фона». («Фон» превратился в «землю», и в дальнейшем мы будем использовать более короткий термин).

«Фигура» — это фокус интереса — объект, узор и т. д., а «земля» — окружение или контекст. Взаимодействие между фигурой и основанием динамично, поскольку одно и то же основание может, при различных интересах и переключении внимания, породить различные фигуры; или же данная фигура, если она содержит детали, может сама стать основанием в том случае, если какая-то ее деталь появится в качестве фигуры. Такие явления, конечно, «субъективны», и именно этот аспект гештальтпсихологии ограничил ее развитие при внедрении в американскую психологию. Последняя в то время отвергала «субъективизм» Титченера, некритично поддерживая «объективизм» бихевиоризма Уотсона и рефлексологии Павлова. В свете вышеизложенного важно отметить, что хотя гештальт-психология сегодня официально преподается на факультетах психологии не более чем в нескольких американских колледжах и университетах, она активно применяется по всей стране в преподавании искусства, творческого письма - в общем, «гуманитарных наук».

Гештальт-движение оказало долгосрочное влияние на психологию, нанеся смертельный удар по тенденции к «атомистическим», блочным конструкциям и введя в язык психологии понятие «организм как единое целое». То, что его влияние не было более значительным, отчасти объясняется самими гештальт-психологами, которые, поддавшись всеобщему стремлению к «объективности», исказили то, что было новым и многообещающим в их подходе, преждевременно или необдуманно введя количественные показатели и чрезмерные экспериментальные ограничения.

РИСУНОК 1

Поскольку мы будем широко использовать гештальтистские понятия фигуры и фона, приведем несколько наглядных визуальных примеров. Рисунок 1 — известный хрестоматийный пример феномена «фигура-фон». На этом рисунке фигура может быть представлена, как белая чаша на черном фоне; или, если принять белую область за фон, то фигура становится двумя головами в профильном силуэте. При длительном рассмотрении этого неоднозначного рисунка можно научиться переходить от одного способа его организации к другому, но никогда нельзя организовать его сразу двумя способами. Кроме того, обратите внимание, что когда происходит изменение видимого, оно не является следствием какого-то изменения в том, что «объективно» дано на печатной странице это было зафиксировано раз и навсегда, когда книга вышла в печать, но, скорее, вызвано деятельностью видящего организма. Также обратите внимание на трехмерное качество двухмерной картинки. Когда мы видим белую фигуру, за ней находится черная земля. Аналогичный эффект глубины возникает, когда две головы видны как бы за освещенным окном.

На рисунке 2 снова представлена неоднозначная картинка, на этот раз более детализированная. Взглянув на неё, вы, вероятно, сразу увидите молодую женщину в три четверти оборота влево. С другой стороны, вы можете быть одним из пяти человек, которые сразу увидят старуху, смотрящую влево и вперёд. Если вы какое-то время не будете спонтанно реорганизовывать то, что вы увидели в первый раз, то есть разрушать это как таковое и использовать его части для создания новой картины, — есть способы, с помощью которых мы можем вам помочь, и, по сути, это те же способы, которые будут использоваться в последующих экспериментах.

РИСУНОК 2

Во-первых, есть несколько важных моментов, которые мы можем отметить в сложившейся ситуации. Если бы мы не сказали вам, что есть вторая фотография, вы бы, конечно, не заподозрили этого и не стали бы искать. Вас бы вполне устроила правильность и адекватность того, что вы увидели на первый взгляд. То, что вы видите сейчас, какой бы ни была картина, правильно. Она решает для вас, с точки зрения того, как организовано ваше зрение в данный момент, вопрос: «Что это за картина?» В контексте нашего нынешнего обсуждения фигуры и фона вы, вероятно, готовы признать, что мы не пытаемся вас обмануть и что альтернативная организация, если она еще не достигнута вами к этому времени, вскоре станет вашей, и вы будете видеть другую картину так же ясно, как сейчас видите первую. В другом контексте вы могли бы счесть кого-то, кто утверждает, что знает что-то, чего не знаете вы, заблуждающимся или «чокнутым», и пройти мимо.

Если вы видите молодую женщину там, где мы говорим, что есть старая женщина, вы можете, если вы покладистый тип, решить подчиниться и говорить то, что мы говорим. Если мы значительно превосходим вас, если мы, например, «общество», а вы «индивидуум», то, если вы уступите и согласитесь с нами, мы вознаградим вас, признав, что теперь вы ведете себя «нормально». Однако учтите, что в таком случае приемлемое поведение будет навязано вам, и вы не будете жить по собственному желанию. Вы будете соглашаться с нами только на вербальной основе, а не на основе видения, которое является невербальным.

Эта картина была написана так, что некоторые её детали выполняют двойную функцию. Длинный выступ, который является носом старухи, — это вся щека и линия подбородка молодой женщины. Левый глаз старухи — это левое ухо молодой женщины, её рот — бархатный воротник или колье молодой женщины, её правый глаз — это часть носа молодой женщины и т. д. Если бы мы могли показать вам это, было бы полезнее, но к этому моменту вы, вероятно, уже видели вторую картину. Это произойдёт внезапно, возможно, застав вас врасплох и заставив слегка вскрикнуть от удивления. Это то, что гештальт-психологи называют опытом «ага!». Официальное название — инсайт.

Чтобы проиллюстрировать, что подразумевается под инсайтом или внезапной реорганизацией поведения, мы приводим рисунки 3, 4 и 5. Первый – «легко», второй — «труднее», а последний — «очень трудно» для большинства людей, хотя такой порядок верен далеко не во всех случаях. Это не двусмысленные картинки. Это неполные объекты, в которых отсутствует большая часть деталей, которые обычно присутствуют. Однако те детали, которые присутствуют, находятся на своих местах, и работа, которую необходимо проделать, чтобы увидеть и назвать объект, включает в себя своего рода «субъективное» заполнение пустых мест таким образом, чтобы, как говорят гештальтисты, добиться «закрытия». Неподвижный взгляд на то, что дано, или преднамеренные попытки навязать смысл солянке из частей обычно блокируют спонтанный процесс реорганизации. О том, что этот процесс должен быть спонтанным, а не преднамеренным, свидетельствует провал любых попыток «заставить» себя увидеть старуху или молодую женщину. Свободное перемещение взгляда с одной части на другую и, если можете, позиция не измученного нетерпения, а жаждущего любопытства — вот наиболее благоприятный подход. Если картинки все еще не приходят, они придут позже, когда вы рассмотрите их заново.

В последующих экспериментах, когда мы говорим о фигуре и фоне, речь может идти о визуальном смысле, а может и не идти. Мы использовали здесь визуальные примеры, потому что это единственный вид, который мы можем представить в книге, но позже мы попросим вас, например, исследовать кусочки мышечного напряжения, которые вы можете найти то тут, то там в своем теле, покалывания, зуд или даже пустые места, и посмотреть, могут ли они внезапно объединиться в гештальт — в данном случае в моторный гештальт, который является начальной моделью действия чего-то, что вы хотите сделать.

РИСУНКИ 3, 4, 5

Из книги "Стрит, Рой Ф., Тест на завершение гештальта". Бюро публикаций, Педагогический колледж, Колумбийский университет, 1931. Перепечатано с разрешения издательства и автора.

Это будет сложно, долго и мучительно. Когда вы не добьетесь быстрых результатов, вы можете отказаться от всей программы, осудив ее как глупую трату драгоценного времени, или, в крайнем случае, пожаловавшись, что инструкции должны были сделать работу более ясной, быстрой и простой. Все это можно и нужно улучшить. Более того, вы можете внести свой вклад в их улучшение, сообщив нам о своих трудностях, обратившись к нам через издательство. Но мы не можем сделать работу за вас. Как и в случае с другой картинкой в приведенном выше примере, вы должны сделать это сами, если это вообще возможно.

1. 1. Разделяя эту группу работников на две взаимоисключающие подгруппы, мы подвергаем себя тому же обвинению в «ложной дихотомизации», которое мы выдвигаем против других на протяжении всей этой книги. На самом деле психологи, как группа представляют собой то, что статистик охарактеризовал бы как «бимодальное распределение». Мы здесь намеренно абстрагируемся от того, что считаем типичным для «клиницистов» и «экспериментаторов», если рассматривать их как отдельные и контрастные подгруппы, хотя мы прекрасно понимаем, что это в большей или меньшей степени искажает картину для тех многих работников, которые занимают промежуточные позиции.
2. 2. Многие исследователи, конечно, признают, что в каком-то конкретном исследовании им не удалось исключить экспериментатора из экспериментальной картины. Однако в той степени, в какой его присутствие повлияло на результаты, это рассматривается, как загрязнение, и тогда предпринимаются попытки, возможно, с помощью статистических манипуляций, «частично исключить» его влияние и таким образом очистить данные.
3. 3. Л. Л. Уайт, Следующее развитие человека, Генри Холт и компания, Нью-Йорк, 1948.