II. Различия в общем мировоззрении и подходах к психотерапии

1: Гештальт-терапия и тенденции психоанализа

В психотерапии, предложенной в предыдущих главах, особое внимание уделяется концентрации на структуре актуальной ситуации; сохранению целостности актуальности путем нахождения внутренней связи социокультурных, животных и физических факторов; экспериментированию; поощрению творческих способностей пациента к реинтеграции диссоциированных частей.

Возможно, читателю будет полезно отметить, что каждый элемент здесь хорошо знаком по истории психоанализа; и в целом, синтез этих элементов — современная тенденция. Когда Фрейд работал с переносом подавленных чувств на аналитика, он прорабатывал реальную ситуацию; а те, кто говорит об «интерперсональности», практикуют более распространенный и систематический способ, анализируя структуру реального интервью. Большинство аналитиков сейчас практикуют «анализ характера», впервые систематически разработанный Райхом, и он в значительной степени состоит из разблокирования путем анализа структуры наблюдаемого поведения. А что касается структуры мысли и образа, то Фрейд несомненно научил нас этому в «Толковании сновидений», поскольку каждое символическое толкование концентрируется на структуре содержания. Хорошие врачи уделяют больше внимания психосоматическому единству и единству общества и личности. Опять же, в различных формах, от примитивного «разыгрывания сцены» и «активного метода» Ференци до современных «вегетотерапии» и «психодрамы», экспериментальные методы используются не только для катарсического снятия напряжения, но и для переобучения. И наконец, Юнг, Ранк, прогрессивные педагоги, игровые терапевты и другие в значительной степени полагались на творческое самовыражение как средство реинтеграции; и особенно Рэнк подчеркивал, что творческий акт это само психологическое здоровье.

Мы добавляем лишь следующее: настаиваем на реинтеграции нормальной и аномальной психологии, а вместе с этим и на переоценке того, что принимается за нормальное психологическое функционирование. Выражаясь несколько резко: с самого начала Фрейд указывал на невротические элементы в повседневной жизни, он и другие все больше раскрывали иррациональные основы многих институтов, теперь мы делаем полный круг и смеем утверждать, что опыт психотерапии и реинтеграции невротических структур часто дает лучшую информацию о реальности, чем невроз нормальности. В целом, как мы уже говорили, тенденция психотерапии заключается в концентрации на структуре актуальной ситуации. С другой стороны, психотерапия (и история психотерапии) меняет наше видение актуальной ситуации. И чем ближе терапия концентрируется на актуальном здесь и сейчас, тем более неудовлетворительными оказываются обычные научные, политические и личные представления о том, что такое «реальность», будь то перцептивная, социальная или моральная. Подумайте только, как врач, стремящийся «приспособить пациента к реальности», может обнаружить в процессе лечения (а оно продолжается уже полвека), что «реальность» начинает сильно отличаться от его собственных или общепринятых представлений; и тогда он должен пересмотреть свои цели и методы.

В каком направлении он должен их пересмотреть? Должен ли он предложить новую норму человеческой природы и попытаться приспособить к ней своих пациентов? Именно так и поступают некоторые терапевты. В этой книге мы пытаемся сделать нечто более скромное: рассматривать развитие актуального опыта как дающее автономные критерии; то есть воспринимать динамическую структуру опыта не как подсказку к некоему «бессознательному» неизвестному или симптому, а как саму важную вещь. Это значит психологизировать без предварительного суждения о нормальном или ненормальном, и с этой точки зрения психотерапия это метод не коррекции, а роста.

2: Гештальт-терапия и гештальт-психология

С другой стороны, давайте рассмотрим наше отношение к психологии нормального. Мы работаем с основными положениями гештальт-психологии: соотношение фигуры и фона; важность интерпретации целостности или расщепленности фигуры с точки зрения общего контекста реальной ситуации; определенное структурированное целое, которое не является слишком всеобъемлющим, но и не является простым атомом; активная организующая сила значимых целых и естественная тенденция к простоте формы; тенденция незавершенных ситуаций к завершению самих себя. Что мы добавим к этому?

Рассмотрим, например, унитарный подход — серьезное отношение к несводимому единству социокультурного, животного и физического поля в каждом конкретном опыте. Это, конечно, основной тезис гештальт-психологии: явления, которые предстают как единое целое, должны уважать свою целостность и могут быть аналитически разбиты на части только ценой уничтожения того, что предполагалось изучать. Теперь, применяя этот тезис в основном в лабораторных ситуациях восприятия и обучения, как это делали нормальные психологи, можно обнаружить много прекрасных истин, продемонстрировать неадекватность ассоциативной и рефлекторной психологии и т. д. Но от слишком резкого отказа от привычных научных предпосылок можно уберечься, потому что сама лабораторная ситуация накладывает ограничения на то, как далеко можно мыслить и что открывать. Эта ситуация — общий контекст, определяющий значение того, что появляется, и то, что появляется из ограничения это специфически формальное и статичное качество большинства гештальт-теорий. Мало что говорится о динамических отношениях фигуры и фона, о срочной последовательности, в которой фигура быстро превращается в основание для следующей возникающей фигуры, пока не наступит кульминация контакта и удовлетворения, и жизненная ситуация не будет действительно завершена.

Но разве можно много говорить об этих вещах? Ведь контролируемая лабораторная ситуация на самом деле не является жизненно важной. Единственный, кто жизненно заинтересован это экспериментатор, а его поведение не является предметом исследования. Скорее, с похвальным рвением к объективности, гештальтисты избегают, иногда с комичными заявлениями о чистоте, любых отношений с увлеченными и заинтересованными людьми; они анализируют решение не совсем насущных человеческих проблем. Часто кажется, что они действительно говорят, что в области целого все имеет значение, кроме человечески интересных факторов; они «субъективны» и нерелевантны! Но, с другой стороны, только интересное создает прочную структуру. (Применительно к экспериментам на животных, однако, такие факторы, как актуальность и интерес, не являются несущественными, тем более что обезьяны и куры не такие уж послушные лабораторные объекты).

Конечным результатом, конечно, стало то, что гештальт-психология осталась неактуальной и изолированной от текущих направлений в психологии, психоанализе и его ответвлениях, поскольку эти области не могли игнорировать насущные запросы — терапии, педагогики, политики, криминологии и других.

3: Психология «сознательного» и «бессознательного»

И все же обход гештальтпсихологии психоаналитиками был крайне неудачным, поскольку гештальтпсихология дает адекватную теорию осознания, а психоанализ с самого начала был затруднен неадекватными теориями осознания, несмотря на то, что повышение осознания всегда было главной целью психотерапии. Различные школы психотерапии концентрировались на различных методах повышения осознанности, будь то с помощью слов или мимических мышечных упражнений, или анализа характера, или экспериментальных социальных ситуаций, или через королевскую дорогу сновидений.

Почти с самого начала Фрейд уловил мощные истины о «бессознательном», и они разрослись в блестящие прозрения о психосоматическом единстве, характерах людей, межличностных отношениях в обществе. Но почему-то они не складываются в удовлетворительную теорию Self, и это, как мы полагаем, происходит из-за непонимания так называемой «сознательной» жизни. В психоанализе и большинстве его ответвлений (исключение составляет Ранк) сознание по-прежнему рассматривается, как пассивный приемник впечатлений, или аддитивный ассоциатор впечатлений, или рационализатор, или вербализатор. Это то, что поколебалось, отразилось, заговорило и ничем не подтвердилось.

Итак, в этой книге мы, как психотерапевты, опирающиеся на гештальт-психологию, исследуем теорию и метод творческого осознания, формирования фигуры/фона, как связующего центра мощных, но разрозненных представлений о «бессознательном» и неадекватного понятия «сознательного».

4: Реинтеграция психологий «сознательного» и «бессознательного»

Однако когда мы настаиваем на тезисе унитарности, на креативности структурированных целостностей и т. д. не в неинтересных ситуациях лабораторий, а в насущных ситуациях психотерапии, педагогики, личных и социальных отношений, то вдруг обнаруживаем, что заходим очень далеко, отвергая как принципиально неприемлемые, как «разбивающие на куски и уничтожающие то, что они должны были изучать», многие общепринятые допущения, деления и категории. Вместо истин, отражающих суть дела, мы обнаруживаем, что они являются точным выражением невротического расщепления в пациенте и в обществе. А привлечение внимания к базовым предположениям, которые являются невротическими, вызывает тревогу (как у авторов, так и у читателей).

При невротическом расщеплении одна часть остается в неведении, либо ее холодно признают, но отстраняют от заботы, либо обе части тщательно изолируют друг от друга и делают так, чтобы они казались неважными друг для друга, избегая конфликта и сохраняя статус-кво. Но если в срочной ситуации, будь то в кабинете врача или в обществе, сконцентрировать осознание на неосознаваемой части или на «неважных» связях, то развивается тревога, являющаяся результатом подавления творческого объединения. Метод лечения заключается в том, чтобы вступать во все более тесный контакт с настоящим кризисом, пока человек не отождествится, рискуя прыгнуть в неизвестность, с грядущей творческой интеграцией расщепления.

5: План этой книги

Эта книга концентрируется на ряде основных невротических дихотомий теории, ведущих к теории Self и ее творческого действия, и стремится интерпретировать их. Мы переходим от проблем первичного восприятия и реальности через рассмотрение человеческого развития и речи к проблемам общества, морали и личности. Последовательно мы обращаем внимание на следующие невротические дихотомии, некоторые из которых распространены повсеместно, некоторые из них растворились в истории психотерапии, но все еще предполагаются, а некоторые (разумеется) являются предрассудками самой психотерапии.

«Тело» и «разум»: это разделение все еще популярно, хотя среди лучших врачей психосоматическое единство считается само собой разумеющимся. Мы покажем, что именно проявление привычной и в конце концов неосознанной сознательности перед лицом хронической чрезвычайной ситуации, особенно угрозы органическому функционированию, сделало это калечащее разделение неизбежным и почти эндемичным, что привело к безрадостности и безграмотности нашей культуры. (Глава 3)

«Я» и «Внешний мир»: это разделение является вероучительным для всей современной западной науки. Оно совпадает с предыдущим разделением, но, возможно, с большим акцентом на угрозы политического и межличностного характера. К сожалению, те, кто в истории новейшей философии показал абсурдность этого разделения, в большинстве своем сами были заражены либо ментализмом, либо материализмом. (Главы 3 и 4)

«Эмоциональное»(субъективное) и «реальное»(объективное): это разделение вновь представляет собой общий научный постулат, тесно связанный с предыдущими. Оно является результатом избегания контакта и вовлеченности, а также преднамеренной изоляции сенсорных и моторных функций друг от друга. (Современная история статистической социологии — это пример такого избегания, возведенного в ранг искусства.) Мы постараемся показать, что реальность по своей сути представляет собой вовлеченность или «взаимодействие». (Глава 4)

«Инфантильное» и «Зрелое»: это разделение является профессиональной болезнью самой психотерапии, проистекающей из личных качеств терапевтов и социальной роли «лечения»: с одной стороны — мучительная фиксация на далеком прошлом, с другой — попытка приспособиться к стандарту взрослой реальности, которая того не стоит. Черты детства, отсутствие которых лишает взрослых жизненной энергии, обесцениваются; другие же черты называются инфантильными, хотя на самом деле являются интроекциями взрослых неврозов. (Глава 5)

«Биологическое» и «культурное»: эта дихотомия, которую антропология изначально стремилась устранить, за последние десятилетия укоренилась именно в антропологии. В результате (не говоря уже об абсурдных расовых теориях одной стороны) человеческая природа становится полностью относительной и фактически исчезает, словно она бесконечно податлива. Мы постараемся показать, что это следствие невротической одержимости артефактами и символами, а также их политикой и культурой, как будто они движутся сами по себе. (Глава 6)

«Поэзия» и «проза»: это разделение, тесно связанное со всеми предыдущими, является результатом невротической вербализации (и других заменителей опыта) и отвращения к вербализации как реакции на нее. Это приводит к тому, что некоторые современные семантики и создатели научных или «основных» языков обесценивают человеческую речь, как будто у нас достаточно других средств коммуникации. Их нет, и это приводит к сбоям в общении. Универсальные термины снова воспринимаются как механические абстракции, а не как выражение прозрения. Соответственно, поэзия (и пластическое искусство) становится все более изолированной и непонятной. (Глава 7)

«Спонтанное» и «расчетливое»: в более общем смысле считается, что непреднамеренное и вдохновленное состояние присуще только особым людям в необычных эмоциональных состояниях; или, возможно, людям на вечеринках под влиянием алкоголя или гашиша, вместо того чтобы быть качеством любого опыта. Соответственно, расчетливое поведение направлено на достижения, которые не выбираются индивидуально, а служат лишь средством для чего-то другого (так что даже удовольствие терпится как средство для здоровья и эффективности). «Быть собой» означает действовать необдуманно, как будто желание не может быть осмысленным; а «действовать разумно» — значит сдерживаться и скучать.

«Личное» и «социальное»: это распространенное разделение продолжает разрушать жизнь общества. Оно является одновременно следствием и причиной той технологии и экономики, которые мы имеем, с их разделением на «работу» и «хобби», но без настоящего труда или призвания; а также трусливых бюрократий и замещающей «фасадной» политики. Заслуга терапевтов межличностных отношений заключается в попытке исцелить этот разрыв, однако даже эта школа, тревожно контролируя животные и сексуальные факторы, обычно приходит к формальным и символическим, а не реальным общественным удовлетворениям. (Главы 8 и 9)

«Любовь» и «Агрессия»: это разделение всегда было результатом инстинктивной фрустрации и самоподавления, обращая враждебность против себя и превознося реактивную, бесстрастную мягкость. Между тем только освобождение агрессии и готовность разрушить старые ситуации могут восстановить эротический контакт. Но в последние десятилетия это состояние усложнилось новой высокой оценкой сексуальной любви одновременно с особенно сильным обесцениванием различных агрессивных импульсов, как антисоциальных. Качество сексуального удовлетворения, возможно, можно измерить тем фактом, что войны, с которыми мы смиряемся, становятся все более разрушительными и все менее эмоционально насыщенными. (Главы 8 и 9)

«Бессознательное» и «сознательное»: если принимать это разделение абсолютно, то, как это доведено до совершенства в психоанализе, оно делает любую психотерапию принципиально невозможной, поскольку пациент не может узнать о себе то, что ему недоступно. (Он осознает или может быть приведен к осознанию искажений в структуре своего актуального опыта.) Это теоретическое разделение сопровождается недооценкой реальности сна, галлюцинаций, игры и искусства, а также переоценкой реальности преднамеренной речи, мышления и интроспекции. В общем, это связано с фрейдовским абсолютным разделением между «первичными» (очень ранними) мыслительными процессами и «вторичными» процессами. Соответственно, «оно» и «я» не рассматриваются как альтернативные структуры Self, различающиеся по степени — одно представляет собой крайнее расслабление и свободные ассоциации, другое — крайнее преднамеренное упорядочение для целей идентификации. Однако именно такая картина проявляется на каждом этапе психотерапии. (Главы 10–14)

6: Контекстуальный метод аргументации

Выше перечислены по порядку основные невротические дихотомии, которые мы попытаемся разрушить. В отношении этих и других «ложных» различий мы используем метод аргументации, который на первый взгляд может показаться несправедливым, но который неизбежен и сам по себе является упражнением гештальт-подхода. Назовем его «контекстуальным методом» и сразу же обратим на него внимание, чтобы читатель мог узнать его, когда мы будем его использовать.

Фундаментальные теоретические ошибки неизменно носят характерологический характер, являясь результатом невротической неспособности к восприятию, чувствованию или действию. (Это очевидно, поскольку в любом базовом вопросе, доказательства, так сказать, «повсюду» и будут замечены, если только человек не хочет или не может их заметить). Фундаментальная теоретическая ошибка заложена в опыте наблюдателя; он должен добросовестно вынести ошибочное суждение; и просто «научное» опровержение путем приведения противоположных доказательств бессмысленно, поскольку он не воспринимает эти доказательства с должным весом — он не видит того, что видите вы, это ускользает от его внимания, кажется несущественным, он объясняет это, и т. д. Тогда единственным полезным методом аргументации становится привлечение общего контекста проблемы, включая условия ее переживания, социальное окружение и личные «защиты» наблюдателя. То есть подвергнуть мнение гештальт-анализу и удерживать его в течение этого анализа. Основная ошибка не опровергается — более того, сильная ошибка, как говорил Святой Фома, лучше, чем слабая истина — она может быть изменена только путем изменения условий непосредственного опыта.

Итак, наш метод таков: мы показываем, что в условиях опыта наблюдателя он должен придерживаться этого мнения, а затем, путем игры осознания на ограничивающих условиях, мы позволяем появиться лучшему суждению (в нем и в нас самих). Мы понимаем, что это развитие аргумента ad bominem, только гораздо более оскорбительное, поскольку мы не только называем нашего оппонента плутом и, следовательно, заблуждающимся, но и милосердно помогаем ему исправиться! И все же, как нам кажется, таким несправедливым методом аргументации мы часто делаем больше справедливости по отношению к оппоненту, чем это принято в научной полемике, поскольку с самого начала понимаем, что сильное заблуждение уже является творческим актом и должно решать важную проблему для того, кто его придерживается.

7: Контекстуальный метод в применении к теориям психотерапии

Но если мы говорим и намереваемся показать, что психотерапия отличается от привычных представлений, мы должны также сказать, чем мы сами считаем психотерапию, ведь она только находится в процессе становления. Поэтому в последующих главах, продолжая критику многих общих идей, мы должны в то же время обращаться ко многим специализированным деталям терапевтической практики, ибо достижение каждой новой ступени общего мировоззрения вносит изменения в цели и методы практики.

Существует неразрывная связь между вашей теорией, вашей процедурой и тем, что вы обнаруживаете. Это, конечно, верно в любой области исследований, но это очень часто упускается из виду в полемике между школами психотерапии, так что возникают глупые обвинения в недобросовестности или даже безумии. Отношение и характер терапевта (включая его собственную подготовку) определяют его теоретическую ориентацию, и его метод клинической процедуры вытекает, как из его отношения, так и из его теории; но также и подтверждение, которое человек получает для своей теории , вытекает из используемого метода, поскольку метод (и ожидания терапевта) частично создает результаты, так же как и сам терапевт был ориентирован, когда проходил обучение. И далее, эта связь должна снова рассматриваться в социальном контексте отборного контингента пациентов, который каждая школа привлекает для своего наблюдаемого материала, и различных стандартов излечения, и отношения человека к социальной оценке "приемлемого" поведения и достижимого счастья. Все это в природе случая, и выгодно скорее принять это, чем жаловаться на это или осуждать.

В этой книге мы открыто принимаем как мощные подходы ряд различных теорий и техник: они имеют значение в общем поле, и, как бы несовместимыми они ни казались их сторонникам, они все же должны быть совместимы, если позволить синтезу между ними возникнуть через принятие и свободный конфликт. Ведь мы не считаем, что лучшие сторонники этих теорий либо глупы, либо действуют недобросовестно, и, поскольку мы работаем в одном и том же мире, где-то должна существовать творческая гармония. На практике, по мере прогресса лечения, часто требуется менять акцент подхода: от характера к мышечному напряжению, к привычке речи, к эмоциональному контакту, к сновидению и обратно. Мы считаем, что можно избежать бесцельного блуждания, если, принимая все эти аспекты как разнообразные контексты, сосредоточиться на структуре фигуры/фона и создать свободные условия для того, чтобы «я» постепенно интегрировало само себя.

8: Творческая адаптация: структура художественного творчества и детской игры

В качестве примеров прогрессивной интеграции мы будем часто ссылаться на творческих художников и художественное творчество, а также на детей и детскую игру.

Упоминания о художниках и детях в психоаналитической литературе до смешного непоследовательны. С одной стороны, эти группы неизменно выделяются как «спонтанные», а спонтанность признается центральным фактором здоровья; в успешном терапевтическом сеансе лечебный инсайт отмечен спонтанностью. С другой стороны, художники считаются исключительно невротиками, а дети инфантильными. Кроме того, психология искусства всегда имела непростую связь с остальной психоаналитической теорией, кажущейся странно актуальной и в то же время загадочной: почему сон художника отличается от любого другого сна? И почему сознательный расчет художника ценнее любого другого сознательного расчета?

Разгадка этой тайны довольно проста. Важная часть психологии искусства находится не в мечте и не в критическом сознании, а (там, где психоаналитики ее не ищут) в концентрированном ощущении и в игровом манипулировании материальной средой. С ярким ощущением и игрой в средстве как своими центральными актами, художник затем принимает свою мечту и использует свою критическую сознательность: и он спонтанно реализует объективную форму. Художник вполне отдает себе отчет в том, что он делает, после того, как работа сделана, он может показать вам все шаги в деталях; он не бессознателен в своей работе, но и не в основном сознательно расчетлив. Его осознание находится в неком среднем режиме, ни активном, ни пассивном, но принимающем условия, внимательном к работе и растущем к решению. Так и с детьми: именно их яркие ощущения и свободная, казалось бы, бесцельная игра позволяют энергии течь спонтанно и приводить к таким очаровательным изобретениям.

В обоих случаях именно сенсорно-моторная интеграция, принятие импульса и внимательный контакт с новым материалом окружающей среды приводят к ценной работе. Но, в конце концов, это скорее особые случаи. И художественные произведения, и детская игра потребляют мало социального богатства и не имеют разрушительных последствий. Может ли тот же средний режим принятия и роста действовать во взрослой жизни при решении более «серьезных» проблем? Мы считаем, что да.

9: Творческая адаптация: в целом

Мы верим, что свободное взаимодействие способностей, сосредоточенное на каком-либо актуальном вопросе, приводит не к хаосу или безумной фантазии, а к гештальту, который решает реальную проблему. Мы думаем, что это можно многократно доказать на ярких примерах (и, при тщательном анализе, ничто другое не может быть доказано). Однако именно эту простую возможность современный человек и большинство современных психотерапевтов отказываются рассматривать. Вместо этого они качают головой и проявляют робкую потребность быть осмотрительными и соответствовать «принципу реальности».

Результатом такой привычной осмотрительности становится то, что мы все больше теряем контакт с нашими текущими ситуациями, поскольку настоящее всегда ново; а робкая осмотрительность не готова к новизне — она рассчитывает на что-то другое, что-то, похожее на прошлое. И тогда, если мы теряем связь с реальностью, наши неудачные вспышки спонтанности действительно могут промахнуться мимо цели (хотя не обязательно сильнее, чем наша осмотрительность), и это становится доказательством невозможности творческой спонтанности, поскольку она «нереалистична».

Но когда человек находится в контакте с потребностью и обстоятельствами, становится сразу очевидно, что реальность — это нечто не жесткое и неизменное, а готовое к переосмыслению; и чем более спонтанно человек использует каждую способность ориентации и манипуляции, не сдерживаясь, тем более жизнеспособным оказывается это переосмысление. Пусть каждый вспомнит свои лучшие успехи — в работе или игре, любви или дружбе — и убедится, что это действительно так.

10: Творческая адаптация: «Организмическая саморегуляция»

Что касается работы физического тела, то в последнее время в теории произошли полезные изменения. Многие терапевты теперь говорят об «организмической саморегуляции», то есть о том, что в интересах здоровья или морали нет необходимости намеренно планировать, поощрять или подавлять побуждения аппетита, сексуальности и так далее. Если этим вещам дать волю, они будут спонтанно регулироваться сами собой, а если они были нарушены, они будут стремиться к исправлению. Но предложение о более тотальной саморегуляции всех функций души, включая ее культуру и обучение, ее агрессию и выполнение привлекательной работы, наряду со свободной игрой галлюцинаций, вызывает возражения. Возможность того, что если позволить этим вещам быть в контакте с реальностью, то даже их текущие отклонения будут иметь тенденцию к исправлению и придут к чему-то ценному, встречается с тревогой и отвергается как разновидность нигилизма. (Но мы повторяем, что это предложение впечатляюще консервативно, ибо оно есть не что иное, как старый совет Дао: «Не мешай»).

Вместо этого каждый терапевт знает какова «реальность», которой должен соответствовать пациент, или каково «здоровье» или «человеческая природа», которую пациент должен осознать. Откуда он это знает? Вполне вероятно, что под «принципом реальности» подразумеваются существующие социальные установки, интроецируемые и вновь появляющиеся как неизменные законы человека и общества. Мы говорим о социальных установках, поскольку, обратите внимание, в отношении физических явлений такая потребность в конформизме вовсе не ощущается. Физики, как правило, свободно выдвигают гипотезы, проводят эксперименты, терпят неудачи или добиваются успеха — без чувства вины или страха перед «природой». Благодаря этому они создают удивительные машины, которые могут «укрощать вихри» или, наоборот, неразумно их раздувать.

11: Творческая адаптация! Функция «Я»

Мы говорим о творческом приспособлении, как о важнейшей функции Self (или, лучше сказать, Self это система творческих приспособлений). Но если однажды творческие функции саморегуляции, приветствия новизны, разрушения и реинтеграции опыта, если однажды эта работа была сведена на нет, остается не так уж много для создания теории Self. Так оно и оказалось. В литературе по психоанализу, как известно, самой слабой главой является теория Self или Ego. В этой книге, исходя не из отрицания, а из утверждения мощной работы творческого приспособления, мы создаем новую теорию Self и Ego. Читатель придет к ней в свое время. Давайте продолжим указывать, какая разница возникает в терапевтической практике в зависимости от того, является ли Self пассивным/инертным «сознанием» плюс бессознательное Ego, или же оно представляет собой творческий контакт.

12: Некоторые различия в общем терапевтическом отношении

(а) Пациент приходит за помощью, потому что не может помочь себе сам. И если самосознание пациента пассивно, является просто осознанием происходящего, которое никак не влияет на его состояние — хотя, несомненно, оно уже повлияло настолько, что он пришел, двигая собственными ногами — тогда роль пациента сводится к тому, что что-то делается с ним; от него требуется только не мешать. Но напротив, если самосознание является интегративной силой, тогда с самого начала пациент становится активным партнером в работе, учеником в психотерапии. И акцент смещается с довольно комфортного ощущения, что он болен, на ощущение, что он учится чему-то, поскольку очевидно, что психотерапия — это гуманистическая дисциплина, развитие сократовской диалектики. И цель лечения состоит не в том, чтобы растворить большинство комплексов или освободить определенные рефлексы, а в том, чтобы достичь такого уровня в технике самосознания, когда пациент может двигаться дальше без помощи — ибо здесь, как и везде в медицине, natura sanat non medicus [природа лечит, а не врач], только сам человек (в окружающей среде) может излечить себя.

(b) «Я» находит и создает себя только в окружающей среде. Если пациент является активным экспериментирующим партнером во время сессии, он перенесет это отношение во внешний мир и будет делать более быстрые успехи, поскольку материал окружающей среды гораздо интереснее и насущнее. И это не более опасно, а напротив, менее опасно, чем если бы он отправился во внешний мир, пассивно подчиняясь настроениям, возникающим из бессознательного.

(c) Если самоосознание пассивно и является лишь рефлексом бессознательного Ego, то сама попытка пациента сотрудничать является обструктивной; и поэтому в обычном анализе характера сопротивления «атакуются», «защиты» растворяются и т. д. Но, напротив, если осознание творческое, то эти самые сопротивления и защиты — они действительно являются контратаками и агрессией против себя — воспринимаются, как активные выражения жизненной силы, какими бы невротическими они ни были в общей картине⁵. Вместо того чтобы ликвидировать их, они принимаются за чистую монету и встречаются соответственно человеку: терапевт, в соответствии со своим самосознанием, отказывается скучать, запугивать, уговаривать и т. д.; он встречает гнев объяснением непонимания, иногда извинениями, или даже гневом, в соответствии с истиной ситуации; он встречает препятствия нетерпением в рамках большего терпения. Таким образом, неосознанное может выйти на передний план, чтобы можно было ощутить его структуру. Это отличается от «нападения» на агрессию, когда пациент ее не чувствует, а затем, когда она обретает толику ощущаемой реальности, объяснения ее как «негативного переноса». Неужели у пациента никогда не будет возможности проявить свой гнев и упрямство в открытую? Но в дальнейшем, если он осмелится проявить свою агрессию в реальных обстоятельствах и встретит нормальную реакцию без обрушения крыши, он увидит, что делает, вспомнит, кто его настоящие враги; и интеграция продолжится. И снова мы не просим пациента не цензурировать, а концентрируемся на том, как он цензурирует, отстраняется, молчит, с помощью каких мышц, образов или пробелов. Таким образом, создается мост для того, чтобы он начал чувствовать, что активно подавляет, и тогда он сам сможет начать ослаблять подавление.

(d) Огромное количество энергии и предыдущих творческих решений вложено в сопротивления и способы подавления. Тогда обход сопротивлений или их «атака» означает, что пациент в итоге станет меньше, чем пришел, хотя и свободнее в некоторых отношениях. Но если осознать сопротивления экспериментально, позволить им действовать и разобраться с тем, что вызывает сопротивление в нем самом или в терапии, появляется возможность разрешения, а не уничтожения.

(e) Если самосознание пассивно, то страдания пациента бессмысленны и с тем же успехом могут быть облегчены аспирином, пока терапевтический хирург продолжает что-то делать с его пассивностью. И действительно, отчасти именно по этой теории сопротивления быстро рассасываются, чтобы избежать мук реального конфликта, чтобы пациент не разорвал себя на части. Но страдание и конфликт не являются бессмысленными или ненужными: они указывают на разрушение, которое происходит при любом формировании фигуры/фона, чтобы могла появиться новая фигура. Это не отсутствие старой проблемы, а решение старой проблемы, обогащенное ее трудностями и включающее в себя новый материал — подобно тому, как великий исследователь не избегает болезненных противоречивых доказательств своей теории, а ищет их, чтобы расширить и углубить теорию. Пациент защищен не тем, что избегает трудностей, а тем, что трудности ощущаются как раз в тех областях, где также проявляются способности и творческое вдохновение. Если вместо этого пытаться растворить сопротивление, симптом, конфликт, извращение, регрессию, вместо того чтобы увеличить зоны осознания и риска и позволить Self прожить свой собственный творческий синтез это означает, надо сказать, что терапевт в своем превосходстве судит о таком-то и таком-то человеческом материале, как о недостойном восстановления целостной жизни.

(f) Наконец, независимо от теории о Self, как в начале пациент приходит на терапию своими силами, так и в конце он должен уйти самостоятельно. Это верно для любой школы психотерапии. Если в процессе лечения пациент восстанавливает своё прошлое, он должен в конечном итоге принять его как своё собственное прошлое. Если он адаптируется в межличностном поведении, то именно он сам должен быть актором в социальной ситуации. Если его тело начинает реагировать более живо, пациент должен почувствовать, что это он, а не его тело, делает это.

Но откуда внезапно берётся это новое могущественное «я»? Пробуждается ли оно, как будто выходит из гипнотического транса? Или оно всё это время уже было там — приходило на сеанс, говорило или замолкало, выполняло упражнение или оставалось неподвижным? Поскольку де-факто оно проявляет столько силы в процессе терапии, не логично ли де-юре сосредоточить некоторое внимание на его собственных действиях — контакте, осознании, манипуляциях, страдании, выборе и так далее — наряду с телом, характером, историей, поведением? Последние являются необходимыми средствами для терапевта, чтобы найти контексты для более тесного контакта, но только «я» способно сосредоточиться на структуре контакта.

Мы постарались показать, насколько наш подход меняет общее мировоззрение и терапевтическое отношение. Эта книга — теория и практика гештальт-терапии, науки и техники формирования фигуры/фона в поле организм/среда. Мы считаем, что она будет полезна в клинической практике. Более того, мы верим, что она будет полезна многим людям, которые смогут самостоятельно помочь себе и друг другу. Но больше всего мы надеемся, что она может содержать полезные идеи для всех нас, направленные на творческое изменение нашего современного кризиса.

Ведь наша нынешняя ситуация, в какой бы сфере жизни мы ни находились, должна рассматриваться, как поле творческих возможностей, иначе она откровенно невыносима. Десенсибилизируя себя и подавляя свои прекрасные человеческие способности, большинство людей, похоже, убеждают себя или позволяют убедить себя в том, что это терпимо или даже достаточно хорошо. Судя по тому, что их беспокоит, они, по-видимому, представляют себе «реальность», которая является терпимой и к которой они могут приспособиться с определенной долей счастья. Но этот стандарт счастья слишком низок, он презрительно низок; становится стыдно за нашу человечность. Но, к счастью, то, что они считают реальностью, вовсе не реальность, а безрадостная иллюзия (и какого дьявола нужна иллюзия, которая хотя бы не утешает!).

Дело в том, что, по большому счету, мы существуем в состоянии хронической чрезвычайной ситуации, и большинство наших сил любви и остроумия, гнева и негодования подавлены или притуплены. Те, кто видит острее, чувствует сильнее и действует смелее, в основном растрачивают себя впустую и страдают, ибо невозможно никому быть чрезвычайно счастливым, пока мы не будем счастливы в целом. Однако если мы войдем в контакт с этой ужасной действительностью, в ней также существует творческая возможность.

1. 5. Отрицательное завещание Ранка из Гегенвиля.