XII. Творческая адаптация: I. Пред-контакт и контактирование

1: Физиология и психология

XII. Творческая адаптация: I. Предконтакт и контактирование

1: Физиология и психология

Хотя каждая функция организма по своей сути представляет собой взаимодействие в поле организм/среда, в любой момент большая часть функций большинства животных стремится завершиться внутри их кожи — защищённо и без осознания; это не функции контакта. Контакты происходят на «границе» (но, разумеется, эта граница подвижна и может даже, при болях, находиться глубоко «внутри» животного) и по своей сути предполагают соприкосновение с чем-то новым. Органические адаптации консервативны; они формировались в организме в течение длительной филогенетической истории. Предположительно, когда-то каждая внутренняя функция также была функцией контакта, исследуя и испытывая влияние среды (например, перистальтика — локомоция, осмотическое пищеварение — осязание, митоз — сексуальность и т. д.); но теперь даже в экстремальных ситуациях регулирование осуществляется с минимальным контактом с новым.

Система консервативных унаследованных адаптаций — это физиология. Она, разумеется, интегрирована и регулирует себя как единое целое, а не является просто набором элементарных рефлексов. Именно эту целостность физиологии древние называли «душой», и «психология» (наука о душе) включала также обсуждение физиологии. Однако мы предпочитаем считать предметом психологии особый набор физиологических адаптаций, которые также связаны с тем, что не является физиологическим: а именно с контактами на границе в поле организм/среда. Определяющее различие между физиологией и психологией заключается в саморегулирующемся, относительно замкнутом консерватизме «души» и в противостоянии новизне и её ассимиляции со стороны «Self». Из этого видно, что присутствие в ситуации и творческая адаптация составляют функцию «Self».

В определённом смысле «Self» — это всего лишь функция физиологии, но в другом смысле он вообще не является частью организма, а представляет собой функцию поля, то есть способ включения организма в поле. Рассмотрим эти взаимодействия физиологии и «Self».

2: Предконтакт: Периодический и апериодический

Физиологическая функция завершает себя внутри организма, но в конечном итоге ни одна функция не может продолжать свою работу (организм не может «сохранить себя»), не усваивая что-то из окружающей среды, не развиваясь (или не выбрасывая что-то в окружающую среду и не умирая). Таким образом, незавершенные физиологические ситуации периодически возбуждают контакт-границу из-за какого-то дефицита или избытка, и эта периодичность относится к каждой функции, будь то метаболизм, потребность в оргазме, потребность в делении, потребность в упражнении или отдыхе и т. д.; и все это возникает в «я» как влечения или аппетиты, голод, стремление к выделению, сексуальность, усталость и т. д.

Из этого мы можем понять, почему дыхание играет такую важную роль в психологии и терапии. («Psyche» или «animus» означает дыхание.) Дыхание — это физиологическая функция, но его постоянная потребность в окружающей среде настолько часта, а фактически непрерывна, что оно всегда находится на грани осознания, представляя собой своего рода контакт.

В дыхании особенно ясно видно, что животное — это поле, среда находится «внутри» или пронизывает организм в каждый момент времени. Поэтому тревога, нарушение дыхания, сопровождает любое нарушение функции «Self». Таким образом, первым шагом в терапии становится установление контакта с дыханием.

Консервативные функции также становятся контактом, когда в новой ситуации происходит осознанный сбой. Это апериодические боли. Давайте сравним периодические позывы и апериодические боли. При позывах и аппетитах формируется фигура контакта — например, жажда и возможная вода, — а тело (дисбаланс) остается на заднем плане и все больше отступает. (Это справедливо и для позыва к освобождению, который в здоровом состоянии представляет собой стремление «отпустить»). В боли, наоборот, тело все больше выходит на передний план. Поэтому классическая терапевтическая максима гласит: «Здоровый человек чувствует свои эмоции, невротик чувствует свое тело». Это не означает отрицание, а, скорее, подразумевает, что в терапии стремятся расширить область осознания тела. Ведь именно потому, что некоторые области не ощущаются, другие чрезмерно напряжены во время возбуждения и воспринимаются как болезненные.

Другие новшества возникают в консервативной физиологии из-за воздействия окружающей среды: восприятий, токсинов и т. д. Эти явления апериодичны. Либо они встречаются с каким-либо позывом или аппетитом и вызывают ответную реакцию, становясь центром формирующейся фигуры контакта, а тело при этом все больше отходит на задний план. Либо они воспринимаются как раздражители, несущественные и посторонние. В этом случае они превращаются в боль, при которой тело выходит на передний план, а организм пытается устранить новизну из фигуры, чтобы снова стать неосознающим.

Наконец, есть новшества в физиологии, которые особенно критичны для невроза: нарушения консервативной саморегуляции организма-Self. Предположим, что позыв или аппетит не удовлетворяется окружающей средой, а экстренные функции (истерика, сон, обморок и т. д.) не могут сработать или истощены. Тогда происходит физиологическая реадаптация, попытка установить новое неосознаваемое равновесие в изменившихся условиях. То же самое происходит при хронических болезненных требованиях среды или при наличии инородных тел в организме. Очевидно, что такие физиологические адаптации не могут легко согласовываться с наследственной системой организма: они работают с нарушениями, вызывают болезни и боль. Но при этом они все же формируют вторичную физиологию: новизна не ведет к осознанию и творческой адаптации, а сама становится неосознаваемой и (плохо) саморегулирующейся. Примером может быть деформированная осанка. Так как это уже не новизна, такие структуры не входят в сферу Self, не становятся предметом контакта, но они очевидны по дефектам и фиксациям в функционировании Self. Плохая адаптация между наследственной и новой физиологией проявляется в Self в виде периодических болевых позывов или симптомов.

Таким образом, физиология становится контактной при возникновении новизны. Мы выделили следующие классы:

1. Периодические влечения и аппетиты, развивающийся контакт с окружающей средой.

2. Апериодические боли, контакт развивается по направлению к телу.

3. Стимулы, либо развивающиеся как аппетиты (эмоции), либо как боли.

4. Перестройки физиологии из-за условий окружающей среды, проявляющиеся в виде недостатков в структуре контакта или периодически в виде симптомов.

Эти возбуждения или передние контакты инициируют возбуждение процесса фигуры/фона.

3: Первые этапы контакта

Возбуждения на границе контакта направляют свою энергию на формирование более четкого и простого объекта-фигуры, приближаясь к нему, оценивая его, преодолевая препятствия, манипулируя и изменяя реальность, пока незавершенная ситуация не будет завершена, а новизна не будет усвоена. Этот процесс контакта - прикосновения к любимому, интересному или аппетитному объекту; или изгнания из поля, путем избегания или уничтожения, опасного или болезненного объекта — в целом является непрерывной последовательностью оснований и фигур, каждое основание опустошается и отдает свою энергию формирующейся фигуре, которая в свою очередь становится основанием для более резкой фигуры; весь процесс представляет собой осознанное нарастающее возбуждение. Обратите внимание, что энергия для формирования фигуры поступает с обоих полюсов поля, как из организма, так и из окружающей среды. (Например, при обучении чему-либо энергия исходит от потребности в обучении, от социального окружения и преподавания, а также от внутренней силы предмета: принято, но, на наш взгляд, ошибочно, считать, что «интерес» к предмету полностью зависит от обучающегося и его социальной роли).

Процесс контакта представляет собой единое целое, но для удобства можно выделить последовательность сменяющихся фонов и фигур:

1. Предконтакт: Фон: тело. Фигура: аппетит или стимул из окружающей среды. Это осознается как «данное» или Id ситуации, которое затем растворяется в своих возможностях.

2. Контактирование: a) Возбуждение аппетита становится фоном, а некий «объект» или набор возможностей — фигурой. Тело отступает на второй план. (Или наоборот, при боли тело становится фигурой.) Возникает эмоция.

b) Происходит выбор и отбор возможностей, агрессия в приближении и преодолении препятствий, целенаправленная ориентация и манипуляция. Это процессы идентификации и отчуждения Ego.

3. Финальный контакт: Фон: тело и окружающая среда становятся незначимыми. Фигура: достигнутая цель, с которой устанавливается контакт. Все сознательное усилие исчезает, и возникает спонтанное единство восприятия, движения и чувства. Осознание наиболее яркое, фигура становится Ты.

4. Постконтакт: Происходит плавное взаимодействие организма и среды, в котором нет разделения на фон и фигуру. Self уменьшается.

В этой главе рассматриваются первые два этапа, а в следующей — оставшиеся два.

Аппетит, кажется, либо стимулируется чем-то в окружающей среде, либо возникает спонтанно из организма. Но, конечно, окружающая среда не возбуждала бы, не была бы стимулом, если бы организм не был настроен на отклик; более того, часто можно показать, что именно смутное осознание аппетита привело человека к стимулу в нужное время. Реакция устремляется к стимулу.

Однако аппетит обычно остается неопределенным, пока не найдет объект для воздействия; именно работа творческой адаптации усиливает осознание того, чего человек хочет. Но в случаях крайней нужды, крайнего физиологического дефицита или избытка, спонтанный аппетит может стать определенным, ярким и четко очерченным до степени галлюцинации. При отсутствии объекта он создает его, в значительной степени из фрагментов памяти. (Это происходит, конечно, при невротическом «повторении», когда потребность настолько доминирует и средства ее удовлетворения настолько архаичны и неуместны, что обычная творческая адаптация, включающая реальное новшество, становится невозможной.) Галлюцинация до степени полного затемнения окружающей среды является экстренной функцией, но она привлекает наше внимание к тому, что происходит в обычном случае.

Ибо в более обнадеживающем случае сильного, но неопределенного аппетита с возможностями в окружающей среде Self функционирует следующим образом: склонность к галлюцинации, к созданию объекта, оживляет нечто, что фактически воспринимается; оно спонтанно фокусируется, вспоминает и предвосхищает. То, с чем сталкивается человек, — это не то, что было мгновением раньше, а объект, созданный из восприятия и воображения, на фоне нарастающего возбуждения. Такая фигура уже является созданной реальностью. Тем временем моторное поведение добавляет другие новшества в быстро изменяющееся целое: внимание сосредотачивается, происходит приближение. Происходит агрессивное инициирование новых возможностей; если есть препятствия, злость и уничтожение изменяют реальность. В общем, техника или стиль человека, усвоенные возможности манипуляции, дополняют и определяют то, что воспринимается как «объект».

То есть с самого начала и на протяжении всего процесса, будучи возбужденным новизной, Self растворяет данное (как окружающей среды, так и тела с его привычками) в возможностях и из них создает реальность. Реальность — это переход от прошлого к будущему: это то, что существует, и это то, что Self осознает, открывает и изобретает.

4: Бесцельное творчество

Часто, действительно, Self кажется едва ли отзывчивым, как на органические возбуждения, так и на внешние стимулы, но действует так, словно, галлюцинируя цель и напрягая свою технику, оно спонтанно создает себе проблему, чтобы вынудить себя расти. Этот вид «бесцельного акта» чрезвычайно интересен. На первый взгляд он кажется невротическим, поскольку делает сильный акцент на творчестве и очень слабый — на приспособлении; он выглядит как бегство от реальности, простая галлюцинация. Тем не менее, это, вероятно, нормальная функция: ведь в поле, столь сложном и тонком, как у человека, вполне логично, что впечатляющий успех требует способности время от времени создавать совершенно необоснованные проекты, «создавать себе проблемы», а также приостанавливать утилитарность и играть. Конечно, хотя большая часть мудрости — это плод решения очевидных нужд, наиболее характерная для человека мудрость и глупость изначально всегда кажутся бесполезными. Кроме того, в невротическом бесцельном действии, бегстве от реальности, нужно различать два аспекта. Первый — это безопасное выражение неосознаваемых незавершенных ситуаций: болтливые планы, занятость ради занятости, заменяющие активности и т. д. Второй — это выражение неудовлетворенности своим ограниченным Self, желание измениться, не «зная» как, и отсюда — рискованное приключение, которое на самом деле часто оказывается вполне разумным и интегративным, но кажется рискованным только невротику. И кроме того, как говорил Йейтс, без доли безрассудства нет ни изысканности, ни поэзии.

Рассмотрим снова огромные затраты человеческих усилий на создание более желаемой поверхностной³⁷ реальности — либо через восприятие и образы в искусстве, либо через сущности и объяснения в спекулятивных науках. В одном аспекте эти усилия полностью бесцельны; это работа исключительно контактной границы. (Небесцельный аспект искусства — это, конечно, катарсическая абреакция, когда красота служит предчувствием для освобождения вытесненной незавершенной ситуации; а спекулятивные науки полезны в прагматическом применении). Однако наивное суждение о красоте и истине — обычное в древности и окончательно проанализированное Кантом — относится именно к самой поверхности: это не приспособление организма к среде и не завершение органического влечения в среде, а приспособление всего поля к Self, к контактной поверхности. Как верно заметил Кант, здесь есть ощущение цели без цели. Этот акт — чистое проявление Self, поскольку удовольствие от него бескорыстно и спонтанно; организм при этом остается в стороне. Возможно, у этого есть функция? В сложном и противоречивом поле, где почти ничего не существует без осознанности, осторожности и усилий, красота внезапно становится символом Рая, где все происходит спонтанно — «звери без клыков, и роза без шипов»; или же звери с клыками, но с героями, которые могут величественно выиграть или проиграть; и где, как сказал Кант, счастье — награда за добрые намерения. Тогда эта бесцельная креативность осознания становится по-настоящему воссоздающей для существа, которому необходимо восстановление; она помогает ослабить нашу привычную осторожность, чтобы мы могли дышать.

5: Творчество/приспособление

В большинстве случаев мы можем рассматривать творчество Self и приспособление организма к окружающей среде как полярные явления: одно не может существовать без другого. С учетом новизны и бесконечного разнообразия окружающей среды, приспособление было бы невозможно только за счет консервативной врожденной саморегуляции; контакт должен быть творческим преобразованием. С другой стороны, творчество, которое не разрушает и не ассимилирует окружающую среду, данную в восприятии и сопротивляющуюся манипуляции, бесполезно для организма и остается поверхностным, лишенным энергии; оно не становится глубоко возбуждающим и вскоре угасает. Оно бесполезно для организма, потому что завершение незавершенных физиологических ситуаций невозможно без, в конечном счете, нового материала окружающей среды для ассимиляции.

Этот последний момент очевиден, например, в отношении метаболического дефицита, голода и питания, а также других аппетитов, но иногда его упускают из виду в отношении (вторично физиологических) незавершенных ситуаций невроза. В этом заключается истина ортодоксального настаивания на «переносе» в лечении, поскольку отношения с терапевтом представляют собой реальную социальную ситуацию. Изменение отношения пациента, когда он направляет свою агрессию с себя на свои интроекты, чтобы ассимилировать или отторгнуть их, является изменением реальности. Однако мы должны зайти еще дальше и сказать следующее: ослабление преднамеренности, умение правильно интерпретировать свой случай и даже ощущение своего тела и эмоций сами по себе в конечном итоге не решают никаких проблем. Они лишь снова делают возможным решение, превращая неосознаваемую вторичную физиологию обратно в проблему творческого контакта; но затем решение должно быть прожито. Если социальная среда по-прежнему сопротивляется творческой адаптации, если пациент не может приспособить ее к себе, тогда ему снова придется приспособиться к ней и сохранить свой невроз.

Творчество без внешней адаптации остается поверхностным, во-первых, потому, что не используется возбуждение, вызванное незавершенной ситуацией, и простой интерес к контакту угасает. Во-вторых, именно при взаимодействии с сопротивляющейся средой Self вовлекается и включается в процесс; знания и техника, накопленный опыт прошлого, вступают в игру и подвергаются пересмотру; и вскоре «не относящиеся к делу» трудности (иррациональность реальности) оказываются средствами самопознания и выяснения того, чего действительно хочется. Фрустрация, гнев, частичное удовлетворение подпитывают возбуждение — оно питается частично из организма, частично из сопротивляющейся, разрушаемой и наводящей на размышления среды. Снова сравнивая с изящными искусствами: кроцевское³⁸ представление о творческом моменте, как интуитивном восприятии целого, а все остальное — просто исполнение, одновременно и верно, и глубоко ошибочно. Интуиция действительно предвосхищает конечный результат: он проецируется с самого начала как галлюцинация; но художник не понимает свой сон, он не знает, чего хочет; именно работа с материалом практически раскрывает его намерение и заставляет его реализовать.

6: Эмоции

Чтобы проиллюстрировать переход от возбуждений и стимулов пред-контакта к творческому формированию фигуры в процессе контакта, рассмотрим эмоции. Эмоция — это целостное осознание связи между организмом и окружающей средой. (Она является фигурой на переднем плане, сформированной из различных комбинаций проприоцепции и восприятий.) Таким образом, эмоция — это функция поля. В психотерапии это можно продемонстрировать экспериментально: с помощью концентрации и мышечных упражнений можно мобилизовать определённые комбинации телесных реакций, которые вызывают своего рода беспокойное возбуждение — например, напряжение и расслабление челюсти, сжатие кулаков, учащённое дыхание и т. д., что приводит к ощущению подавленного гнева. Если затем к этой проприоцепции добавить осознание окружающей среды — либо в форме фантазии, либо в восприятии какого-то объекта или человека, на которого можно разозлиться, — то эмоция мгновенно разгорается в полной силе и ясности. И наоборот, в эмоциональной ситуации эмоция не ощущается до тех пор, пока человек не примет соответствующее телесное поведение — именно в момент сжатия кулака человек начинает ощущать гнев.

(Таким образом, теория эмоций Джеймса-Ланге — согласно которой эмоция является состоянием тела, и именно убегая, человек становится испуганным — частично верна. Однако к ней необходимо добавить, что телесное состояние также должно включать соответствующую ориентацию и потенциальное взаимодействие с окружающей средой. Иными словами, дело не в самом беге, а в убегании, убегании от чего-то, что вызывает страх).

Если мы подумаем о функционировании организма в окружающей среде, то необходимость в таких интегративных комбинациях очевидна. Животное должно сразу и достоверно знать, каковы отношения в поле; и это знание должно побуждать его к действию. Эмоции — это такие мотивирующие знания, которые позволяют животному воспринимать окружающую среду, как свою собственную, расти, защищаться и так далее. Например, тоска — это усиление аппетита при встрече с далеким объектом, чтобы преодолеть расстояние или другие препятствия; горе — это напряжение потери или недостатка при принятии отсутствия объекта в поле, чтобы отстраниться и восстановить силы; гнев — это уничтожение препятствий для аппетита; злоба — это нападение на неизбежно превосходящего врага, чтобы не сдаться; сострадание — это избежание или устранение собственной потери путем помощи другому; и так далее.

В последовательности оснований и фигур эмоции перенимают мотивационную силу влечений и аппетитов; но мотивация, став определенной благодаря своей объективной направленности, тем самым становится сильнее. Однако эмоции, в свою очередь, за исключением очень простых приспособлений, уступают свою мотивационную силу еще более сильным и определенным чувствам — актуализированным добродетелям и порокам (например, мужеству, угрюмости, решительности и т. д.), которые побуждают к более сложным ориентациям и манипуляциям, особенно когда они сознательны. В этом переходе мы снова видим, что задействуется больше организма (добродетели и пороки — это привычки) и больше окружающей среды.

Скажем еще несколько слов об эмоциях. Очевидно, что эмоции — это не смутные или рудиментарные импульсы, а резко дифференцированные функциональные структуры. Если у человека грубые эмоции, это значит, что его опыт в целом груб. Но, конечно, словарные слова для эмоций грубы и немногочисленны; чтобы выразить эмоции, которые ощущаются в тонком опыте, требуются нюансы и сдержанность, а также множество объективных отсылок. Произведения пластического и музыкального искусства — это чистый язык эмоций, разработанный до утверждений убежденности.

Эмоции — это средства познания. Далеко не будучи препятствиями для мысли, они представляют собой уникальные передачи состояния поля организм/среда и не имеют замены; это способ, которым мы осознаем уместность наших забот: каков мир для нас. Как познания они подвержены ошибкам, но исправимы не путем их исключения, а путем проверки, могут ли они развиться в более устойчивые чувства, сопровождающие сознательную ориентацию — например, перейти от энтузиазма открытия к убежденности или от вожделения к любви.

Наконец, в психотерапии, в «тренировке эмоций», мы видим, что только комбинированный единый метод приносит пользу: мы должны сосредотачиваться одновременно на мире «объектов» — межличностных отношениях, фантазиях, памяти и т. д. — и на освобождении телесной подвижности и аппетита, а также на структуре третьего элемента, эмоции Self.

7: Возбуждение и тревога

Возбуждение сохраняется и нарастает в последовательности творческой адаптации и достигает наибольшей силы в момент финального контакта. Это происходит даже если препятствия и проигранные конфликты мешают финалу; но в таком случае возбуждение становится эффектно разрушительным для самого организующего Self. Ярость переходит в истерику, возникают горе и истощение, а возможно, и галлюцинации (дневные мечты о победе, мести и удовлетворении). Это экстренные функции для снятия напряжения и возможности начать заново в следующий раз, ибо, конечно, физиологическая потребность и ее возбуждение остаются незавершенными. Этот процесс, полная фрустрация и неограниченный взрыв, не является нездоровым, но разумеется, — несмотря на мнение многих родителей, — не полезен для обучения чему-либо, поскольку Self разрушается и не остается ничего для усвоения.

Но предположим теперь, что возбуждение прерывается. Обратим внимание на более сильное дыхание, которое является фактором во всех возбуждениях: возбуждение прерывается, дыхание задерживается. Это тревога.

Но предположим, что возбуждение прерывается. Давайте обратим внимание на усиленное дыхание, которое является фактором всех волнений: волнение прерывается, дыхание задерживается. Это и есть тревога.

Наиболее ярким примером здоровой тревоги является испуг — подавление чувств и движений, в которые человек полностью вовлечен, чтобы встретить внезапную опасность. Эта ситуация особенно вероятно является травматической, что можно увидеть, если сравнить ее с обычным страхом. В страхе опасный объект предвидится, человек обдуманно защищается по отношению к нему, поэтому, когда необходимо отступить, потому что опасность слишком велика, подход к среде остается открытым, и позже, с ростом знаний и силы, можно будет снова столкнуться с опасностью и избежать или уничтожить ее. При испуге угрожающие боль и наказание внезапно и непреодолимо надвигаются, и реакция заключается в том, чтобы отрезать себя от окружающей среды, то есть притвориться мертвым и замкнуться в себе. Тревога, возбуждение, которые внезапно были заблокированы мышцами, еще долго не утихают, пока человек снова не сможет свободно дышать.

Антисексуальное общество устроено таким образом, чтобы создавать эту травматическую ситуацию с максимальной частотой и эффективностью у детей. Поскольку сексуальность скрыта (а дети, разумеется, хотят её демонстрировать), они вовлекаются в такие ситуации там, где вероятность быть застигнутыми врасплох наиболее велика; а когда их застают, наказание не имеет для них очевидной причинно-следственной связи, и потому может восприниматься как смертельная угроза. Такое общество — тщательно продуманная ловушка.

Конечно, дыхание может прерываться и вызывать тревогу не только из-за испуга; обычно испуг сочетается с другими причинами. Фрейд особо выделял coitus interruptus, прерывание кульминации контакта, как особую причину первичной тревоги (актуального невроза) с неврастеническими симптомами. Прерывание на стадии конфликта или истерики, когда наказывают агрессивное возбуждение, может привести к смирению и самоподавлению, к избеганию прежней борьбы как «нестоящей усилий». Или же возбуждение может быть подавлено ещё раньше — на этапе простого замечания объекта в окружающей среде, что приведёт к проекциям. Различные виды таких прерываний мы обсудим в главе 15.

На каком бы этапе контакта ни произошло прерывание, испуг и тревога приводят к осторожности по отношению к самому первоначальному влечению, заставляя контролировать его с помощью отвлечения внимания, переключения интереса на другие вещи, задержки дыхания, сжатия зубов, напряжения брюшных мышц, втягивания таза, сжатия ануса и т. д. Однако влечение или аппетит всё равно возвращается, но теперь, будучи мышечно ограниченным, оно становится болезненным — ведь влечения и аппетиты по своей природе стремятся к расширению, выходу наружу. Таким образом, происходит смена последовательности: если раньше тело служило убывающим фоном для развивающегося Self, то теперь само тело становится фигурой, а Self, со своей структурой моторно активного и целенаправленного Ego, становится фоном. Этот процесс всё ещё остаётся в поле осознания; это попытка творческой адаптации, но направленная не на окружающую среду, а на собственное тело.

Однако если такое сознательное подавление продолжается, оно может привести к вытеснению, то есть к неосознаваемой преднамеренности. Природа вытеснения будет рассмотрена в главе 14.

8: Идентификация и отчуждение. I: Конфликт

В процессе контакта мы можем теперь определить функцию Ego как идентификацию, отчуждение и определение границ или контекста. «Принятие импульса как собственного» означает, в последовательности, включение его в фон, на котором разовьётся следующая фигура. (Это то, что Фрейд имел в виду, говоря, что «Ego является частью Id».) Такое отождествление часто является сознательным; и Ego будет хорошо функционировать — в своих ориентациях и манипуляциях — если оно идентифицируется с фоном, который действительно способен развивать удачные фигуры, при условии, что этот фон обладает энергией и потенциалом. (Поэтому Фрейд говорит: «Ego, как часть Id, сильно, Ego, отрезанное от Id, слабо»).

Давайте снова рассмотрим этот процесс. В процессе фон и фигура являются полярными. Фигуру можно пережить только на фоне, а без фигуры фон просто становится частью более широкой, неопределённой фигуры. Однако в творческом процессе связь между фоном и фигурой динамична и изменчива. Растущее возбуждение течёт от фона к всё более чётко определённой фигуре. (Это, повторим, не означает просто «катексиса» фигуры, поскольку часть энергии поступает из окружающего фона, что неизбежно, ведь только новая энергия может завершить незавершённую ситуацию.) Энергия высвобождается для формирования фигуры, когда хаотичные элементы среды «встречаются» с инстинктивным возбуждением, определяют и преобразуют его, а сами при этом разрушаются и трансформируются. Растущее возбуждение — это постепенное оставление фона. На стадии эмоции фон тела уменьшается, а возможности среды становятся доминирующими; затем среда становится ограниченной и сознательно присваивается как своя собственная; наконец, сознательность ослабевает, активное чувство Ego исчезает, и на мгновение остаются только фигура и чувство спонтанности, а фон пустеет.

Но мы говорим о принятии чего-либо только тогда, когда существует тенденция к его отторжению. Когда отождествление с импульсом, объектом или средством происходит спонтанно и естественно — как в случае с увлечённостью или использованием отточенного навыка — и когда всё остальное исключается, нет смысла различать Self, Id и Ego. То, что принимается Ego, — это осознанный конфликт и применение агрессии.

Конфликт нарушает однородность фона и препятствует появлению чёткой и живой следующей фигуры. Противоречивые возбуждения приводят к тому, что в доминирующее положение выдвигаются разные фигуры. Попытка объединить их в единую фигуру, когда фон остаётся активным, чтобы быстрее прийти к простому решению (то есть выбрать одного из «участников» и исключить остальных или пойти на поверхностный компромисс и сделать этот выбор основой дальнейшей активности), приведёт к слабому гештальту, лишённому энергии. Но если выбрать в качестве фигуры сам конфликт, то она будет наполнена возбуждением и энергией, но также будет сопровождаться разрушением и страданием.

Любой конфликт по своей сути — это конфликт в основе действий, столкновение потребностей, желаний, увлечений, представлений о себе, галлюцинированных целей. Функция Self — проживать его, испытывать утрату, меняться и преобразовывать данное. Когда основы гармоничны, редко возникает настоящий конфликт в выборе объектов, средств или стратегий. Скорее, сразу находится или изобретается нечто лучшее, чем любой из вариантов. Случай с ослом Буридана, который, имея один аппетит, умер от голода между двумя одинаково привлекательными объектами, в жизни встречается редко. (Если объекты действительно неразличимы, например, несколько одинаковых печений на блюде, аппетит тут же формирует гештальт выбора «образца из класса», превращая саму безразличность в позитивное качество.) Сильный конфликт на переднем плане указывает на то, что истинный конфликт скрыт и отчуждён, как в случае навязчивых сомнений. (За этим может скрываться, например, нежелание получить что-либо вообще или стремление быть разорванным на части.)

С этой точки зрения давай снова рассмотрим смысл утверждения «Возбуждение конфликта ослабляет Self» и соответствующий терапевтический подход. Опасность заключается в том, что значительная часть Self уже, казалось бы, вложена в некую слабую фигуру, поскольку ранее был сделан слишком лёгкий выбор. Если теперь принять новую эксцитацию³⁹ из отчуждённого фона, конфликт разрушит эту слабую «личность» — Self потеряет ту организацию, которая у него есть. Поэтому говорят: «уменьшай значение новой эксцитации». Но на самом деле Self лишь внешне вложен в слабую фигуру, потому что Self — это не созданная фигура, а сам процесс её создания. Self — это динамическое отношение между фоном и фигурой. Следовательно, терапевтический метод, который может только укрепить Self, заключается в том, чтобы настаивать на связи слабой фигуры переднего плана (например, представления человека о себе) с её фоном, чтобы сделать этот фон более осознаваемым. Например, если на переднем плане находится рационализация, за которую человек цепляется, терапевтический вопрос не должен сводиться к выяснению, истинно это утверждение или ложно (что привело бы к конфликту объектов). Вместо этого нужно спросить: «Какой мотив стоит за этим использованием слов? Действительно ли человеку важно, правда это ли нет? Или это манипуляция? Кого? Это нападение? На кого? Это умиротворение?
Это сокрытие чего-то? От кого?»

Многие рационализации бывают верными, но остаются рационализациями. Если спорить с ними, это приведёт к бесконечным спорам, потому что пациент может быть так же осведомлён, как и терапевт.

Но когда фигура связывается со своим мотивом, появляются новые возбуждения — как из организма и прошлого, так и из окружающей среды. Слабые фигуры теряют значение и становятся неясными, Self теряет «безопасность» и страдает. Однако это страдание — не ослабление Self, а болезненное, но творческое возбуждение. Оно противоположно тревоге. Такое страдание болезненно и сопровождается глубоким дыханием, как при тяжёлой работе. Тревога же неприятна, статична и сопровождается задержкой дыхания. Конфликт в основе действий ведёт к разрушению и страданию; ложный конфликт объектов, способов или идей застывает в дилемме и вызывает тревогу. Цель ложного конфликта — прервать возбуждение; тревога как эмоция — это страх перед собственной смелостью.

9: Идентификация и отчуждение. II: «Безопасность»

Трусость перед творчеством имеет два источника: боль от самого нарастающего возбуждения (изначально «страх инстинкта») и страх отвержения или быть отвергнутым, разрушения, внесения изменений; эти два аспекта взаимно усиливают друг друга и в основе своей едины. Чувство «безопасности», напротив, возникает от привязанности к статус-кво, к прошлым достигнутым приспособлениям. Новое возбуждение угрожает разнести эту безопасность в клочья.

Мы должны понять, что не существует настоящей безопасности, ибо тогда Self был бы чем-то фиксированным. Когда нет иррационального страха, вопрос о том, безопасно ли, не возникает, но человек обращает внимание на стоящую перед ним проблему. Чувство безопасности — это признак слабости: тот, кто его ощущает, всегда ждет его опровержения.

Энергия, с которой человек цепляется мертвой хваткой за статус-кво, исходит из незавершенных ситуаций, все еще стремящихся к завершению, противостоящих агрессии, обращенной против себя через чуждые идентификации, интроецированные после прежних поражений: этот зажим дает некоторое ощущение прочности, стабильности, силы, самоконтроля и «безопасности». Тем временем, на самом деле, у Self остается мало исходящей силы, на которую можно опереться.

Человек, чувствующий себя в безопасности, использует свои силы в безопасной и неудивительной борьбе со своими неусвоенными идентификациями. Борьба продолжается и вызывает чувства, потому что ситуация остается незавершенной и повторяется; но это «безопасное» чувство, потому что ничего нового не возникнет, а поражение уже пережито. Такая борьба также надежна; она не может быть завершена, ибо организм продолжает порождать потребность, но агрессия не обратится к среде, где могло бы найтись решение. Кроме того — если это хорошая «социальная» идентификация — часто можно найти множество внешне похожих реальных проблем, которые можно решить по тому же шаблону, что и прежнее поражение; человек может, кажется, легко справляться с реальностью, не учась ничему новому, не страдая от чего-то нового и не внося изменений: все, что нужно, — избегать любой реальной ситуации, которая интересна или рискованна, отводить внимание от всего в своих делах, что делает сегодня отличным от вчера; и это удобно достигается, называя новое «нереалистичным». Так, благодаря прекрасной экономии, именно принятое поражение служит для создания чувства силы и адекватности. В популярном языке это называют «хорошей адаптацией». Единственное, чего не хватает, — это возбуждения, роста и чувства живости.

Но там, где у Self есть сила, на которую можно опереться, у него нет никакого чувства безопасности. Возможно, есть чувство готовности: принятие возбуждения, некий глупый оптимизм относительно изменяемости реальности и привычная память о том, что организм сам себя регулирует и в конечном итоге не изнашивается и не взрывается. (Эта готовность, возможно, то, что теологи называют верой.) Ответ на вопрос: «Можешь ли ты это сделать?», — может быть только: «Это интересно». Чувство адекватности и силы растет по мере того, как конкретная проблема встречается и порождает свою собственную структуру, в ней обнаруживаются новые возможности, и вещи неожиданно встают на свои места.

1. 37. Пер: Поверхностная реальность в этом контексте — это творчество, которое не связано с реальным контактом с миром. Оно остается на уровне форм, не вовлекает организм в завершение ситуации и не приводит к подлинному изменению. Это может быть искусство ради искусства, интеллектуальные игры без практического применения или фантазии, не имеющие последствий в жизни.
2. 38. Пер: Кроцевское направление связано с философией и теорией эстетики итальянского философа и теоретика искусства Бенедетто Кроче. Кроче развивал идеи, которые стали основой для важного течения в философии искусства и эстетике, известного как интуитивизм.
3. 39. Пер: «Эксцитация» это заимствованное из латинского (excitatio) слово, означающее возбуждение, активацию, стимуляцию.