VI. Природа человека и антропология невроза

1: Предмет антропологии

В предыдущей главе мы обсуждали важность восстановления «утерянных», то есть подавленных, детских способностей у зрелого человека. Теперь давайте расширим взгляд и немного поговорим о том, что «утеряно» в нашей взрослой культуре и в современном использовании человеческих способностей, ведь и здесь, в изменяющихся сферах, возникающих благодаря новым возможностям и новым объектам, многие чувства и установки остаются без внимания или подавляются, хотя должны были бы непрерывно существовать и применяться.

Эта глава посвящена аномальной антропологии. Предмет антропологии — это взаимоотношение между анатомией, физиологией и способностями человека, а также его деятельностью и культурой. В XVII и XVIII веках антропология всегда изучалась именно так (вершиной этого подхода, вероятно, является «Антропология» Канта): например, что такое смех? как он проявляется в культуре для блага человека? В более позднее время антропологи утратили этот междисциплинарный взгляд, и их труды стали разделяться на два несвязанных направления: физическую антропологию, изучающую эволюцию и расы человека, и культурную антропологию, представляющую собой нечто вроде исторической социологии. Например, важным положением культурной антропологии является то, что технические новшества (например, новый плуг) быстро распространяются в соседние регионы, тогда как моральные новшества распространяются медленно и с трудом. Однако это утверждение остаётся необоснованным, как будто дело в природе самих культурных объектов, а не в природе или условиях жизни людей, несущих эту культуру и одновременно формируемых ею.

Совсем недавно, в основном под влиянием психоанализа, классическое взаимодействие животного и культурного аспектов снова стало предметом изучения — в терминах раннего воспитания детей, сексуальных практик и так далее. С точки зрения аномальной психологии мы здесь предлагаем некоторые биолого-культурные размышления.

2: Важность этой темы для психотерапии

Мы можем понять важность антропологического вопроса: «Что такое человек?», — если учтём, что медицинская психология имеет сложную двойную принадлежность. Как раздел медицины, она стремится к «чисто» биологическому здоровью. Это включает не только нормальное функционирование и отсутствие боли, но и чувство и удовольствие; не только ощущение, но и острую осознанность; не только отсутствие паралича, но и грацию и энергию. Поскольку она имеет дело с психосоматическим единством, если бы психотерапия могла достичь такого уровня здоровья, её существование было бы оправдано. В медицине критерии здоровья достаточно чёткие и научно обоснованные; мы знаем, когда орган функционирует хорошо. Этот аспект «человеческой природы» однозначен.

Однако не существует такого явления, как «чисто» биологическое функционирование (например, не бывает «чисто» сексуального влечения, без любви или избегания любви). Поэтому медицинских средств недостаточно.

Но стоит выйти за рамки медицины, как сама цель терапии, норма здоровья и «природа» человека становятся предметом мнений. Пациент это больной человек, а человек, как таковой, остаётся до конца не познанным, потому что он всегда изменяет себя и свои условия существования. Его природа удивительно пластична. Однако она не настолько пластична, чтобы её можно было полностью игнорировать, как полагают некоторые демократические социологи и фашистские политики; она также обладает удивительной устойчивостью, что внезапно проявляется в виде невротических реакций у отдельных людей, а также в виде общей тупости, вялости и негибкости среднестатистического человека.

Кроме того, в психотерапии эти изменения условий имеют первостепенное значение, потому что именно они привлекают внимание пациента; они связаны с его страхами, чувством вины и надеждами на то, каким он сможет себя сделать. Они пробуждают его возбуждение — и это единственное, что действительно возбуждает; они организуют его осознание и поведение. Без этих сугубо «человеческих» интересов нет биологического здоровья и нет способа его достичь с помощью психотерапии.

3: "Человеческая природа" и среднестатистический человек

Поэтому врач бьется в поисках моделей и теорий того, что оживляет человека. (В главе 4 мы обсуждали несколько таких теорий.) Вот почему Фрейд настаивал на том, что лучшими терапевтами являются не медики, а, при сотрудничестве с медиками, литераторы, учителя, юристы, социальные работники, поскольку они понимают человеческую природу, общаются с идеями и людьми и не тратят свою молодость на приобретение специальности.

Конечно, задача была бы намного проще, если бы у нас были хорошие социальные институты, конвенции, которые приносили бы удовлетворение и способствовали росту, ведь тогда их можно было бы воспринимать как приблизительную норму того, что значит быть полноценным человеком в конкретной культуре; тогда вопрос был бы не в принципах, а в казуистическом применении к каждому случаю. Но если бы у нас были разумные институты, то не было бы и невротиков. В действительности же наши институты не являются даже «просто» биологически здоровыми, а формы индивидуальных симптомов это реакция на жесткие социальные ошибки. Поэтому, отнюдь не принимая соответствие социальным институтам за грубую норму, врач имеет больше надежд на саморазвивающуюся интеграцию пациента, если тот научится приспосабливать свое окружение к себе, чем если он попытается научиться плохо приспосабливать себя к обществу.

Вместо динамичного единства потребностей и социальных условностей, в котором люди открывают себя и друг друга, и изобретают себя и друг друга, мы вынуждены думать о трех враждующих абстракциях: простом животном, измученном индивидуальном «я» и социальном давлении. Нормальный человек либо не замечает этой бушующей внутри его личности войны, не замечает ее проявлений в своем поведении и держит ее в спящем состоянии, либо он знает о ней и заключил нелегкое перемирие, ухватившись за безопасную возможность. В любом случае на умиротворение тратится много энергии, а в жертву приносятся ценные человеческие силы. У невротика конфликты бушуют до изнеможения, противоречий и срыва, но из этого нельзя сделать вывод, что он в чем-то слабее нормального человека, так как часто именно сильные дарования оказываются социально губительными. Между нормальным и невротическим существует важное различие, но оно не таково, чтобы, когда невротик приходит, как пациент и ставит перед врачом серьезную практическую проблему, врач мог поставить своей целью нормальное приспособление, так же как он мог бы дать больному туберкулезом чистую справку о состоянии здоровья, хотя ему, возможно, придется выписать пациента. Скорее, он должен надеяться, что, когда пациент начнет реинтегрироваться, он окажется более «человечным», чем ожидалось, или чем является врач.

(Далее, мы должны помнить, что в нынешнем потоке пациентов психотерапии различие между нормальным и невротическим стало не просто неактуальным, оно положительно вводит в заблуждение. Ведь все больше и больше пациентов вовсе не «больны»; они «адекватно» адаптируются; они пришли, потому что хотят чего-то большего от жизни и от себя и верят, что психотерапия может им помочь. Возможно, это свидетельствует о чрезмерной предрасположенности пациентов, но это также и свидетельство того, что они лучше среднего, а не наоборот. )²³

4: Невротические механизмы как здоровые функции

Невроз также является частью человеческой природы и имеет свою антропологию.

Расщепление личности — срыв, как форма равновесия — вероятно, сравнительно недавнее приобретение человеческой природы, которому всего несколько тысяч лет. Но оно вписывается в длинную цепочку эволюционного развития, которую стоит кратко рассмотреть, чтобы понять, где мы находимся.

Если мы обратим внимание на органическую саморегуляцию — процесс, при котором доминирующие потребности выходят на передний план сознания по мере их возникновения, — нас поражает не только удивительная система точной настройки, сигналов, координации и тонкого восприятия, поддерживающих общее равновесие, но и механизмы, служащие амортизаторами и предохранительными клапанами для защиты границы контакта. Мы уже упоминали подавление, галлюцинации, сновидения, восприятие «как если бы», принятие одного вместо другого; сюда же можно отнести замирание (притворную смерть), изоляцию, механическое повторение проб и ошибок (навязчивые действия), паническое бегство и так далее. Человек — это организм с огромной мощью и эффективностью, но в то же время способный выдерживать жёсткие условия и трудные времена. Эти две стороны идут рука об руку: способность ведёт к риску, а риск — к неприятностям. Человек должен быть пластичным. Эти защитные механизмы, разумеется, играют главную роль в психических расстройствах, но сами по себе они являются здоровыми.

На самом деле, без всякой парадоксальности можно сказать, что при неврозе именно эти защитные механизмы — подавление, искажение, изоляция, повторение — которые кажутся столь «безумными», функционируют относительно здоровым образом. На самом деле дисфункция наблюдается в более «респектабельных» функциях ориентации и взаимодействия с миром, особенно социальным. В хорошо отлаженной системе защитные механизмы существуют для преодоления трудностей и продолжают работать, пока основные функции отдыхают и восстанавливаются. Или, говоря иначе, когда теряется ориентация и нарушается взаимодействие, возбуждение и жизненная энергия организма выражаются в аутизме и замирании.

И таким образом, если мы говорим — а мы должны говорить — о социальной или эпидемической невротизации, то патологически важны не её внешние симптомы, такие как диктаторы, войны, непонятное искусство и тому подобное, а нормальное знание и технологии, средний образ жизни.

Задача аномальной антропологии — показать, каким образом средний уклад культуры, а возможно, и само человеческое существование, стало невротичным. Она должна выявить, какие аспекты человеческой природы были «утеряны», и, что более практично, предложить эксперименты по их восстановлению. (Терапевтической частью антропологии и социологии является политика, но, как мы видим, политика — возможно, к счастью — вовсе не занимается этим.)

Таким образом, рассматривая эволюционные ступени, ведущие к современному человеку и нашей цивилизации, мы акцентируем внимание не на увеличении власти и достижений, приобретённых на каждом этапе развития, а на опасностях, которые они принесли, и на уязвимых местах, ставших патологическими в кризисах. Новые способности требуют более сложной интеграции, и эти интеграции часто разрушались.

5: Прямохождение, свобода рук и головы

(1) Прямохождение развилось вместе с дифференциацией конечностей и, в конечном итоге, пальцев. Это дало большие преимущества как для ориентации, так и для манипуляции. Высокое животное получает широкий обзор. Устойчиво стоя на широких ступнях, оно может использовать руки для добычи и разрывания пищи, в то время как голова остаётся свободной; оно также может управляться с объектами и собственным телом.

Но с другой стороны, голова отдаляется от непосредственного восприятия, и «близкие» чувства — обоняние и вкус — несколько атрофируются. Рот и зубы становятся менее полезными для манипуляции; и у существа с сильной склонностью к манипуляциям они начинают терять осознанную чувствительность и реактивность (например, может возникнуть разрыв между чувством отвращения и его спонтанным выражением). Челюсти и морда деградируют — и позднее становятся одним из главных центров ригидности.

В целом, поле взаимодействия организма с окружающей средой значительно расширяется — как в масштабе, так и в детальной сложности. Но при этом непосредственный контакт становится более проблематичным. С прямохождением появляется необходимость сохранять равновесие и риск падения, который в дальнейшем приобретёт огромное психологическое значение. Спина становится менее гибкой, а голова более изолированной от тела и от земли.

(2) Когда голова становится свободнее и менее вовлечённой в манипуляции, развивается более острая стереоскопическая зрительная система, способная воспринимать перспективу. Глаза и пальцы начинают сотрудничать в рисовании контуров, благодаря чему животное учится видеть больше форм и различать объекты в своём поле зрения. Выделяя контуры, оно превращает восприятие в объекты. Перспектива, различение объектов, способность к манипуляции — всё это значительно увеличивает количество связей между впечатлениями и степень их осознанного выбора. Мозг (неокортекс) становится больше, а яркость сознания, вероятно, возрастает. Способность изолировать объекты от их контекста улучшает память и становится началом абстракции.

Но в то же время возможна периодическая потеря непосредственности, способности к плавному взаимодействию со средой. Между восприятием и действием начинают вмешиваться образы объектов и абстракции, человек останавливается для более тщательного анализа, но затем может забыть или отвлечься от своей цели, оставляя ситуацию незавершённой. Восприятие настоящего всё больше окрашивается ощущением прошлого, которое может быть либо релевантным, либо нет.

Наконец, само тело тоже начинает восприниматься как объект — хотя это происходит позднее, так как оно ощущается очень «близко».

6: Инструменты, язык, сексуальная дифференциация и общество

(3) Когда предметы и другие люди становятся очерченными и абстрагированными объектами, они могут вступать в полезные, преднамеренные, фиксированные и привычные отношения с «я». Развиваются постоянные инструменты, дополняя спонтанные объекты, которые были естественными продолжениями конечностей; и развивается обозначающий язык, дополняя инстинктивные крики в ситуациях. Объекты контролируются, инструменты применяются к ним, а инструменты также являются объектами, которые могут быть улучшены, а их использование можно изучить и передавать другим. Язык также изучается. Спонтанное подражание усиливается намеренно, и социальная связь укрепляется.

Но, конечно, социальная связь существовала ранее; было общение и манипулирование физической и социальной средой. Использование инструментов и языка не является причиной объединения людей или рабочих с объектами; они уже находились в осознанном организованном контакте — инструменты и язык лишь упрощают этот контакт. Однако существует опасность: если первоначальное ощущение единства ослабевает, эти высокоуровневые абстракции — объект, человек, инструмент, слово — могут начать восприниматься, как основа контакта, как будто для связи требуется какая-то преднамеренная высокоуровневая умственная деятельность. В результате межличностные отношения становятся в первую очередь вербальными; а без подходящего инструмента рабочий чувствует себя беспомощным. Дифференциация, которая существовала "наряду с" основой, теперь существует вместо неё. Контакт уменьшается, речь теряет чувство, а поведение теряет изящество.

(4) Язык и инструменты сочетаются с более ранними невербальными связями пола, питания и подражания, чтобы расширить масштабы общества. Но такие новые сложности могут нарушить тонко настроенные действия, важные для благополучия животного. Рассмотрим, например, как из далекой филогенетической древности мы унаследовали чрезвычайно сложный половой аппарат, включающий чувства как раздражители и моторные реакции на набухание, объятия и введение, всё это тонко настроено для нарастающего кульминационного момента. (Так называемое «подростковое бесплодие» [Эшли Монтегю], период между первой менструацией и фертильностью, кажется, указывает на время для игры и практики.) Помимо преимуществ полового отбора и перекрестного скрещивания, вся эта сложность требует хотя бы временных партнёрств: ни одно животное не является полноценным в своей собственной коже. А сильные эмоциональные связи, возникающие при лактации, кормлении грудью и заботе, укрепляют социальные связи. Также у высших типов животных молодые особи приобретают большую часть своего поведения через подражательное обучение. Подумайте, сколько зависит от таких тонких настроек! Рассмотрите функцию оргазма (Райх), необходимую периодическую разрядку напряжения, связанную с работой тонко настроенного генитального аппарата. Очевидно, насколько важен социальный характер размножения и насколько уязвимым он делает благополучие животного.

7: Дифференциация сенсорных, моторных и вегетативных функций

(5) Другим важнейшим событием довольно отдаленной древности стало разделение нервных центров моторно-мышечного и сенсорно-мыслительного. У таких животных, как собака, ощущения и движения не могут быть сильно разделены; на это давно обратил внимание Аристотель, сказав, что собака может рассуждать, но строит только практические силлогизмы. Преимущества более слабой связи в человеке, конечно, огромны: способность осматриваться, сдерживаться, размышлять, короче говоря, обдумывать и сдерживать тело, позволяя чувствам и мыслям играть, наряду с немедленным спонтанным движением в мелких движениях глаз, рук, голосовых связок и т. д.

Но при неврозе это же разделение оказывается роковым, поскольку оно используется для предотвращения спонтанности, и конечное практическое единство чувства и движения утрачивается. Обдумывание происходит «вместо», а не «вместе с»: невротик теряет осознание того, что мелкие движения происходят и подготавливают крупные.

(6) Первоначально связи секса, питания и подражания являются социальными, но доличностными: то есть, скорее всего, они не требуют ощущения партнеров, как объектов или личностей, а просто как того, с чем контактируют. Но на стадии изготовления орудий труда, языка и других актов абстрагирования социальные функции образуют общество в нашем особом человеческом смысле: связь между людьми. Личности формируются в результате социальных контактов, которые они имеют, и они идентифицируют себя с социальным единством в целом для своей дальнейшей деятельности. Из недифференцированного ощущаемого «я» абстрагируется представление, образ, поведение и чувство «я», которое отражает других людей. Это общество разделения труда, в котором люди сознательно используют друг друга в качестве инструментов. Именно в этом обществе развиваются табу и законы, скрепляющие организм в интересах суперорганизма, или, лучше сказать, удерживающие в межличностных отношениях людей как личностей, а также животных в контакте. И это общество, конечно же, является носителем того, что большинство антропологов считают определяющим свойством человечества, культуры, социального наследства, передающегося из поколения в поколение.

Преимущества всего этого очевидны, равно как и недостатки. (Здесь мы можем начать говорить не о «потенциальных опасностях», а о реально существующих неприятностях). Контролируемые табу, подражания становятся неассимилируемыми интроектами, общество содержится внутри себя и в конечном итоге вторгается в организм; люди становятся просто людьми, а не животными в контакте. Интернализованный авторитет открывает путь для институциональной эксплуатации человека человеком, многих — целым. Разделение труда может осуществляться таким образом, что работа становится бессмысленной для работников и превращается в каторгу. Унаследованная культура может стать мертвым грузом, который человек мучительно усваивает, которому его заставляют учиться любезные старшие, но который он никогда не сможет использовать индивидуально.

8: Вербальные трудности в этом изложении

Поучительно заметить, как при обсуждении этой темы возникают словесные трудности: «человек», «личность», «Self», «индивид», «человеческое животное», «организм» иногда взаимозаменяемы, иногда их необходимо различать. Например, обманчиво считать «индивидов» примитивными и объединенными социальными отношениями, поскольку несомненно, что существование «индивидов» возникает в результате очень сложного общества. Опять же, поскольку есть смысл сказать, что именно благодаря органической саморегуляции человек подражает, сочувствует, становится «независимым» и может обучаться искусствам и наукам, выражение «животный» контакт не может означать «просто» животный контакт. Опять же, «личности» это отражения межличностного целого, а «личность» лучше всего воспринимать как формирование «я» под влиянием общей социальной установки. И все же, в важном смысле Self, как система возбуждения, ориентации, манипулирования, различных идентификаций и отчуждений всегда оригинальна и креативна.

Этих трудностей, конечно, можно частично избежать путем тщательного определения и последовательного использования, и мы стараемся быть настолько последовательными, насколько это возможно. Отчасти они присущи самому предмету исследования — «человеку», который проявляет себя по-разному. Например, ранние философские антропологи современности, в XVII и XVIII веках, обычно говорили об индивидах, уплотняющих общество, после Руссо социологи XIX века вернулись к обществу как первичному; и большой заслугой психоанализа стало восстановление динамического взаимодействия этих различных понятий. Если теория часто бывает запутанной и неоднозначной, то, возможно, и природа тоже запутанна и неоднозначна.

9: Символы

Мы теперь дошли в нашей истории до последних нескольких тысяч лет, с момента изобретения письма и чтения. Адаптируясь к огромному накоплению культуры, включающей знания и технику, человек обучается очень высоким абстракциям. Абстракции ориентации, далекие от ощутимого восприятия: науки и научные системы. Абстракции манипуляции, оторванные от мышечного участия: системы производства, обмена и управления. Человек живет в мире символов. Он символически ориентируется как символ среди других символов и символически манипулирует ими. Там, где раньше были методы, теперь появилась методология: всё становится объектом гипотезы и эксперимента, с определенной дистанцией от реального вовлечения. Это включает общество, табу, сверхчувственное, религиозные галлюцинации, науку и методологию, а также самого человека. Всё это дало огромное увеличение возможностей и мощи, так как способность символически фиксировать то, во что человек был полностью вовлечен, позволяет достичь определенного творческого безразличия.

Опасности в нем, к сожалению, не потенциальные, а реализованные. Символические структуры например, деньги или престиж, или мир короля, или развитие образования — становятся исключительной целью всей деятельности, в которой нет животного удовлетворения и даже может не быть личного удовлетворения; но кроме животного или хотя бы личного интереса не может быть стабильной внутренней меры, а только недоумение и стандарты, которых никогда нельзя достичь. Таким образом, в экономическом плане работает огромный механизм, который не обязательно производит достаточное количество товаров для существования и мог бы, как отмечают Персиваль и Пол Гудман в «Communitas», работать почти на такой же высокой скорости, не производя вообще никаких товаров для существования, за исключением того, что производители и потребители были бы мертвы. Рабочий грубо или искуссно занимает место в этом механическом символе изобилия, но его работа в нем не проистекает из какого-либо удовольствия от труда или призвания. Он может не понимать, что он делает, как и для кого. Бесконечная энергия тратится на манипуляции со знаками на бумаге; вознаграждение выдается в виде видов бумаги, а престиж следует за обладанием бумагами. В политическом плане в символических конституционных структурах символические представители обозначают волю народа, выраженную в символических голосованиях; почти никто больше не понимает, что значит проявить политическую инициативу или прийти к общинному соглашению. В эмоциональном плане немногие художники улавливают из реального опыта символы страсти и чувственного возбуждения; эти символы абстрагируются и стереотипизируются коммерческими имитаторами; и люди занимаются любовью или приключениями в соответствии с этими нормами гламура. Ученые-медики и социальные работники предоставляют другие символы эмоций и безопасности, и люди занимаются любовью, наслаждаются отдыхом и т. д. в соответствии с предписаниями. В инженерии контроль над пространством, временем и властью символически достигается за счет того, что легче посещать менее интересные места и легче получать менее желанные товары. В чистой науке осознание сосредоточено на каждой детали, кроме психосоматического страха и самоистязания самой деятельности, так что, например, когда встает вопрос о создании определенного смертоносного оружия, обсуждается, перевешивает ли потребность страны в превосходстве над врагом обязанность ученого обнародовать свои результаты; но более простые реакции сострадания, бегства, неповиновения не действуют вообще.

В таких условиях неудивительно, что люди играют в садомазохизм диктатур и войн, где есть хотя бы контроль над человеком со стороны человека, а не со стороны символов, и где есть страдания во плоти.

10: Невротический раскол

И вот, наконец, мы приходим к очень недавнему приобретению человечества — невротическому расщеплению личности, как средству достижения равновесия. Столкнувшись с хронической угрозой любому функционированию, организм вновь прибегает к своим защитным механизмам — затуманиванию, галлюцинациям, вытеснению, изоляции, бегству, регрессии; и человек пытается сделать «жизнь на нервах» новым эволюционным достижением.

На ранних этапах были наработки, которые здоровый организм мог каждый раз объединять в новое целое. Но теперь невротики, как будто вернулись назад и выделили уязвимые точки прошлого развития расы: задача состоит не в том, чтобы интегрировать прямохождение в жизнь животных, а в том, чтобы действовать, с одной стороны, так, как если бы голова сама по себе стояла в воздухе, а с другой - как если бы не было прямохождения или вообще никакой головы; и так же с другими развитиями. Потенциальные «опасности» превратились в фактические симптомы: бесконтактность, изоляция, страх падения, импотенция, неполноценность, вербализация и безразличие.

Пока неясно, будет ли этот невротический поворот жизнеспособной судьбой для нашего вида.

11: Золотой век, цивилизация и интроекты

Мы обычно определяем невротические корректировки как те, в которых новая сила используется «вместо» прежней природы, которая подавляется, а не «вместе» с ней, в результате новой интеграции. Подавленные неиспользованные натуры затем имеют тенденцию возвращаться как образы Золотого века, или Рая, или как теории счастливого примитива. Мы видим, как великие поэты, такие как Гомер и Шекспир, посвящали себя прославлению именно добродетелей предыдущей эпохи, как будто их главной функцией было не дать людям забыть, что такое быть человеком.

И в лучшем случае условия развивающейся цивилизованной жизни, кажется, делают важные силы человеческой природы не только невротически неиспользуемыми, но и рационально непригодными. Гражданская безопасность и техническое изобилие, например, не очень подходят животному, которое охотится и, возможно, нуждается в азарте охоты, чтобы оживить все свои силы. Неудивительно, что такое животное часто усложняет не имеющие отношения к делу потребности например, сексуальность — опасностью и охотой, чтобы вызвать возбуждение.

Более того, вполне вероятно, что в настоящее время существует непримиримый конфликт между вполне желательной социальной гармонией и вполне желательным индивидуальным самовыражением. Если мы находимся на переходном этапе к более тесной социальности, то у отдельных людей будет много социальных черт, которые должны выглядеть, как неассимилируемые интроекты, невротические и уступающие соперничающим индивидуальным притязаниям. Наши героические этические стандарты (которые исходят из вдохновляющих снов творческих художников), конечно, имеют тенденцию оглядываться на более животное, сексуальное, личное, доблестное, благородное и т. д.; наше поведение совершенно иное и лишено возбуждения.

С другой стороны, вполне вероятно (даже если различные вероятности противоречат друг другу), что эти «непримиримые» конфликты всегда были, а не только в настоящее время, состоянием человека; и что сопутствующие им страдания и движение к неизвестному решению являются основанием для человеческого волнения.

12: Заключение

Как бы то ни было, «человеческая природа» это потенция. Она может быть познана только в том виде, в каком она актуализировалась в достижениях и истории, и в том виде, в каком она дает о себе знать сегодня.

Можно вполне серьезно задаться вопросом, по какому критерию считать «человеческой природой» то, что актуально в спонтанности детей, в произведениях героев, в культуре классических эпох, в сообществе простых людей, в чувствах влюбленных, в остром осознании и чудесном мастерстве некоторых людей в чрезвычайных ситуациях? Невроз это тоже реакция человеческой природы, он стал эпидемией, нормой и, возможно, имеет жизнеспособное социальное будущее.

Мы не можем ответить на этот вопрос. Но медицинский психолог исходит из трех критериев: (1) здоровье тела, известное по определенному стандарту, (2) прогресс пациента на пути к самопомощи и (3) гибкость формирования фигуры/фона.

1. 23. Мы уже упоминали выше, что отобранные пациенты являются неотъемлемым фактором различных психоаналитических теорий, поскольку они представляют собой как наблюдаемый материал, так и подтверждающие свидетельства реакции на метод. Очевидно, что тенденция пациентов к "достаточно хорошим" или даже "лучше, чем достаточно" является важным фактором в тенденции последних теорий к таким, как в этой книге. Таким образом, психотерапия берет на себя функции образования, но это происходит потому, что обычное образование - домашнее, школьное, университетское и церковное - становится все более неэффективным. Конечно, мы надеемся, что образование возьмет на себя функции психотерапии.