Опыт в группах

4

ЗАВИСИМАЯ ГРУППА

Группа поначалу сосредоточивается на том, чтобы как можно прочнее утвердить представление о враче и пациентах; она подчиняется строгой дисциплине, вводимой ситуативно, тщательно ограничивая разговор темами, которые не имеют значения, за исключением того, что поддерживают точку зрения, согласно которой пациенты разговаривают с врачом; таким образом группа устанавливает ощущение, что ситуация знакома и неизменна.

На этом этапе нередко можно видеть, как группа настаивает на том, что единственным значимым лицом является врач, и в то же время своим поведением показывает, что не верит в то, что он, как врач, знает свое дело. Если сам психиатр чувствует побуждение помочь восстановить зрелую структуру, заявляя свой авторитет как психиатра, это показывает, что не только пациент испытывает потребность в знакомой ситуации. Поддержание зрелой структуры связано с ощущением, что эта структура существует лишь непрочно и может быть легко разрушена. Наблюдая, как группа борется с этой проблемой, я вспоминаю предупреждения, часто звучавшие в последние годы, о том, что сама цивилизация находится под угрозой. Проблема лидера, по-видимому, всегда состоит в том, как мобилизовать эмоции, связанные с базовыми допущениями, не подвергая опасности ту зрелую структуру, которая, как кажется, обеспечивает индивиду свободу быть индивидуумом, оставаясь при этом членом группы. Именно этот баланс напряжений я ранее описывал в терминах равновесия между групповой ментальностью, групповой культурой и индивидом.

Как я уже говорил, врачебно-пациентская основа для зрелой структуры вскоре обнаруживает свою несостоятельность, и одна из причин этого заключается в том, что она является лишь тонкой маскировкой зависимой группы, так что эмоциональные реакции, свойственные этому типу базовой группы, немедленно вызываются, и конструкция зрелости заметно проседает.

Почему это имеет значение? В предыдущем разделе я обратил внимание на некоторые неудобства этой ситуации, и теперь мы можем рассмотреть еще несколько. Зависимая группа с ее характерным возвышением одного человека создает трудности для честолюбивых — да и вообще для любого, кто хочет быть услышанным, — поскольку это означает, что в глазах группы и в собственных глазах такие люди оказываются в положении соперничества с лидером. Польза начинает ощущаться уже не как исходящая от группы, а исключительно от лидера группы, в результате чего индивиды чувствуют, что лечение происходит только тогда, когда они разговаривают с лидером группы. Это ведет к ощущению — тем более неприятному, что оно связано с чувством требования слишком многого и отдачи слишком малого, — что их обманывают или морят голодом. Утешение, извлекаемое из идеи, что психиатр заботится о каждом индивиде, малоубедительно в группе, существующей уже некоторое время и знающей, что излечение отличается от, предположительно, мимолетного переживания приятных чувств. Поскольку каждый индивид считает, что его лечат только тогда, когда он говорит с психиатром, вся сессия кажется всем членам группы продвигающейся с крайне неэкономичной скоростью. Это впечатление лишь отчасти смягчается подробными разъяснениями того, каким образом зависимая структура группы удерживается, несмотря на все доставляемые ею неудобства.

Существенной особенностью неудобств в такого рода группе является то, что они возникают именно из самой природы группы, и этот момент всегда должен быть продемонстрирован.

Когда зависимая структура занимает ведущее место, довольно часто индивид приходит с неприятным психическим переживанием, о котором он хочет поговорить. Установка группы делает рассмотрение его проблемы затруднительным, и фрустрация целей пациента, которая при этом возникает, может показаться серьезным недостатком данной групповой техники; однако этому необходимо противопоставить тот факт, что нас интересует не оказание индивидуального лечения на публике, а выявление реальных переживаний группы, и в данном случае — того, как группа и индивид обходятся с индивидом. Есть и еще один момент: пациенты группы часто приходят с тщательно подготовленными высказываниями и говорят только тогда, когда считают, что могут участвовать на выбранных ими самими условиях. Если психиатр реагирует так, словно он проводит индивидуальное лечение на публике, он вскоре обнаружит, что работает против группы, а пациент — вместе с ней. Если же у него хватает твердости избежать этой ловушки, он заметит, что раздражение — на первый взгляд столь обоснованное — пациента, чья настоятельная личная трудность игнорируется, продиктовано не столько фрустрацией законной цели, сколько обнажением трудностей, которые пациент не пришел обсуждать, и прежде всего его характеристик как члена группы, характеристик группового членства, базовых допущений и тому подобного. Так, женщина, начинающая с личной трудности, которую, по ее мнению, психиатр мог бы облегчить, если бы он отреагировал анализом ее ассоциаций, обнаруживает, если психиатр этого не делает, что развилась совершенно неожиданная ситуация; и в таком случае будет удивительно, если психиатр не сможет продемонстрировать трудности группы, включающие и трудности данной пациентки, которые она может считать совершенно незначительными, но которые в конечном итоге оказываются таковыми. Разумеется, это вполне обычно и в психоанализе — обсуждаются не те темы, с которыми пациент пришел. Тем не менее важно понимать, что психоаналитик может в группе легко допустить ошибку, которую он никогда бы не совершил в индивидуальном анализе, — обращаться с группой так, как если бы процедура была психоанализом на публике. Психиатр должен насторожиться, если ему кажется, что он имеет дело с той проблемой, которой, по мнению пациента или группы, он и должен заниматься. Этот момент является критическим; если психиатр сможет решительно использовать группу, вместо того чтобы тратить время, более или менее бессознательно извиняясь за ее присутствие, он обнаружит, что непосредственные трудности с лихвой компенсируются преимуществами правильного использования своего «инструмента».

В зависимой группе бегство ограничивается группой, борьба — психиатром; импульс группы направлен от враждебного объекта, психиатра — к нему. Помимо этого, групповые эмоции, по-видимому, связаны лишь с переходами от зависимого состояния группы к одной из двух других базовых групп. Характерными чертами этой группы являются незрелость в индивидуальных отношениях и неэффективность — за исключением базовой группы — в групповых отношениях; оба эти состояния индивид по мере своих возможностей компенсирует тщательной сознательной коммуникацией. Чтобы в полной мере понять значение этих моментов, необходимо было бы сопоставить это состояние дел с соответствующими условиями в других типах групп.

За исключением лидера, боязливость становится высшей добродетелью индивида в такого рода группе. Участие в этом эмоциональном поле означает повышенную способность к мгновенному бегству, как только какой-либо член группы испытывает страх. Такое положение дел крайне неприятно для индивида, который, в конце концов, сохраняет полное сознание своих желаний как полностью взрослый человек.

Группа часто структурируется как зависимая группа, чтобы избежать эмоциональных переживаний, свойственных парной группе и группе борьбы–бегства. В некоторых отношениях зависимая группа очень хорошо приспособлена для этого, поскольку, как я предполагал, группа может ограничиться переживанием бегства, оставляя аналитику переживание того, что значит обращаться к тем проблемам, от которых группа убегает. Эти симбиотические отношения между группой и мной — психиатром — служат защитой членов группы от переживания некоторых аспектов групповой жизни, к которым они не чувствуют себя готовыми. Тем самым они оказываются свободны для упражнений в развитии зрелых отношений со мной. Я говорю «со мной», потому что, по крайней мере ранний опыт зависимой группы показывает, что у индивидов в группе имеется выраженная неспособность верить в то, что они вообще могут научиться чему-нибудь ценному друг у друга.

Из сказанного мной должно быть ясно, что члены группы в зависимом состоянии сознания находят свой опыт неудовлетворительным. Во всяком случае, их настроение контрастирует с тем, которое они испытывают, когда, возложив все свои заботы на лидера, они откидываются назад и ждут, что он решит все их проблемы. Благодаря интерпретациям, которые мне удалось дать, они не могут приписать свое непосредственное разочарование лишь моей неспособности делать то, что, по их представлениям, должен делать лидер такого рода группы. В действительности, если бы у группы и возникала подобная идея, то лишь потому, что я полностью не сумел бы прояснить происходящее. Дело в том, что это базовое допущение и сопутствующее ему эмоциональное поле порождают свои характерные фрустрации — одни более заметные для одного пациента, другие для другого.

По мере того как исследование зависимой группы продвигается, становится возможным наблюдать появление некоторых характеристик, которые теперь требуют внимания. Группа всегда ясно дает понять, что ожидает от меня авторитетного поведения как лидера группы, и эту ответственность я принимаю, хотя и не так, как ожидает группа. На ранних этапах кажется разумным думать, что этот авторитет основан на представлении о том, что я — врач, а они — пациенты, но со временем в поведении группы проявляются черты, показывающие, что ситуация более сложна. Настойчивое требование группы, чтобы никто, кроме меня, не имел права привлекать внимание, сочетается с твердым чувством разочарования в том, что я делаю; непоколебимая уверенность в том, что у них есть все основания считать меня по подготовке и опыту способным вести группу, сочетается с почти столь же непоколебимым безразличием ко всему, что я говорю⁵.

Если я принимаю во внимание эмоциональную атмосферу группы — а для того, чтобы этого не делать, потребовалась бы значительная способность к отрицанию, — становится ясно, что группа вовсе не стремится понять смысл того, что я говорю, а скорее использует лишь те части моего вклада, которые она может без труда встроить в то, что представляется уже хорошо устоявшимся корпусом убеждений. Жесты, тон голоса, манера, внешний вид; а иногда даже и содержание того, что я говорю, — ничто не оказывается лишним, если это можно вписать в эту систему. Группа объединяется для того, чтобы создать устойчивый образ объекта, на который она может опереться.

Поначалу распознать черты этого образа нелегко, но даже так ясно, что это не черты врача. Та же участь постигает любого другого члена группы, который возвышается на мое место, с тем результатом, что индивиды в группе без исключения обнаруживают: они влияют на группу капризным образом и лишь смутно в соответствии с теми мыслями, которые они пытаются выразить. Мое собственное стремление состоит в том, чтобы прояснять неясности ситуации в группе посредством ясного мышления, ясно выраженного; это и в лучшие времена является весьма амбициозной задачей, но со временем становится ясно, что среди прочих факторов, делающих эту цель труднодостижимой, присутствует враждебность группы к самой этой цели как цели. Природу этой враждебности лучше всего понять, если рассматривать ее как враждебность ко всякому научному методу и, следовательно, как враждебность к любой деятельности, которая может показаться приближающейся к этому идеалу. Раздаются жалобы, что мои замечания теоретичны; что они представляют собой всего лишь интеллектуализации; что в моей манере не хватает тепла; что я слишком абстрактен. Наблюдение за группой на протяжении некоторого времени показывает, что, хотя нет оснований сомневаться в способности индивидов в группе к напряженной работе, группа как группа решительно противится самой идее того, что она собралась для работы, и действительно реагирует так, словно при попытке работать было бы нарушено некое важное принципиальное положение. Я не буду вдаваться здесь в дальнейшие подробности, но, возможно, если читатель вернется к некоторым из моих предыдущих описаний поведения в группе, он распознает в них некоторые из тех черт, о которых я говорю (в частности, с. 39 и сс. 51–52). Теперь я предположу, что все аспекты поведения в зависимой группе могут быть распознаны как взаимосвязанные, если допустить, что в этой группе считается, будто власть исходит не от науки, а от магии. Одним из требований, предъявляемых к лидеру группы, тогда является то, чтобы он либо был магом, либо вел себя как маг. Соответственно, молчание в зависимой группе является либо выражением решимости отказать лидеру в материале, необходимом ему для научного исследования, и тем самым предотвратить развитие, которое могло бы подорвать иллюзию безопасности, проистекающую из заботы со стороны мага, либо выражением благоговейного почитания лидера как мага — интерпретация нередко сопровождается молчанием, которое скорее является данью трепета, чем паузой для размышления.

Когда группа достигает этой стадии развития, психиатр может подумать, что имеет дело с «сопротивлениями» в обычном смысле этого слова, но я считаю более плодотворным рассматривать группу как сообщество, ощущающее, что на его религиозные убеждения совершается враждебное нападение. В самом деле, на этом этапе довольно часто обнаруживается, что упоминания о религии становятся частыми. Иногда индивид отождествляет себя с исследователем, иногда — с тем, что исследуется. Если он отождествляет себя с исследователем, заметно, что он принимает несколько искусственно самоуверенный вид, как бы давая понять, что он либо исследует интересный пережиток прошлого, либо одну из хорошо известных мировых религий, таких как буддизм или христианство. Этот вид принимается для того, чтобы избежать осознания того, что он исследует здесь и сейчас эмоционально жизненно важную «религию», приверженцы которой окружают его и готовы наброситься на него. Если психиатр энергично продолжает свое исследование, он должен остро ощущать враждебность группы и эмоционально осознавать жизненность феноменов, с которыми ему приходится иметь дело. Он должен также понимать, что ему следует учитывать не только догматы культа, но и все связанные с ним явления, такие как требования, которые он предъявляет к жизни своих приверженцев. Некоторые из них можно наблюдать в самой группе: подавление независимого мышления, охоту за ересью, вызываемое этим в свою очередь бунтарство, попытки оправдать навязанные ограничения ссылками на разум или, по крайней мере, рационализациями и так далее. Другие проявления, однако, становятся ясными из рассказов индивидов об их повседневной жизни. Ибо «приверженцы» групповой «религии», мятежные или нет, остаются «приверженцами» и в своей повседневной жизни, и можно показать, что некоторые из их ежедневных конфликтов возникают из попыток примирить требования повседневного мышления с требованиями членства в группе как в «религиозном» сообществе. Последствия такого взгляда на группу значительны, и чем больше я наблюдаю этот аспект зависимой группы, тем более убеждаюсь, что пациенты непрерывным потоком предоставляют материал в поддержку точки зрения, согласно которой их принадлежность к зависимой группе как к «религиозной» секте оказывает широкое влияние на их психическую жизнь как после распада группы, так и в тот короткий период, когда они собираются вместе.

Теперь я перейду к другой проблеме.

НЕНАВИСТЬ К ОБУЧЕНИЮ ЧЕРЕЗ ОПЫТ

Если группе приходится постоянно работать над поддержанием зрелой структуры, то неизбежно должно существовать и притяжение в противоположном направлении — к одной из трех базовых структур, и важно рассматривать группу и с этой точки зрения. Прежде чем перейти к этому, я кратко остановлюсь на необходимости применения техники постоянной смены точек зрения. Психиатр, если может, должен видеть оборотную сторону так же ясно, как и лицевую, в каждой ситуации. Он должен использовать своего рода психологический сдвиг, лучше всего иллюстрируемый аналогией с этим хорошо известным рисунком.

Наблюдатель может смотреть на него так, что увидит ящик с ближайшим к нему углом A B; или же он может рассматривать его как ящик с ближайшим углом C D. Совокупность наблюдаемых линий остается той же самой, но получается совершенно иное представление о ящике. Точно так же и в группе: совокупность происходящего остается неизменной, но смена перспективы может выявить совершенно иные феномены. Психиатр не должен всегда ждать изменений в группе, прежде чем описывать то, что он видит. Во многих случаях ему необходимо указать, что то, что он только что описал, уже переживалось группой в какой-то предыдущий момент, но тогда это легче было наблюдать в других терминах, когда, например (если взять случай отдельного индивида), пациент жаловался на сильную тревогу по поводу «потери сознания». Иногда он описывал тот же самый феномен как «становиться бессознательным». В более поздней группе он несколько хвастливо говорил, что, когда в группе происходят вещи, которые ему не нравятся, он просто их игнорирует. Можно было показать ему, что он описывает в точности ту же самую ситуацию, но на этот раз в настроении уверенности, которую в другой раз описывал с тревогой как «потерю сознания». Его отношение к событиям в группе изменилось вместе с изменением базового допущения группы.

Ни аналогия лицевой и оборотной стороны, ни даже аналогия смены перспективы в действительности не охватывают полностью ту технику, которую должен применять психиатр, поэтому, чтобы прояснить свою мысль, я воспользуюсь аналогией, предоставляемой принципами двойственности в математике. Согласно им, теорема, доказывающая пространственные соотношения точек, линий и плоскостей, с равным успехом доказывает и соотношения ее двойственного варианта в терминах плоскостей, линий и точек. В группе психиатр должен время от времени задаваться вопросом, каков «двойник» любой данной эмоциональной ситуации, которую он наблюдает. Он должен также рассматривать, не был ли «двойник» ситуации, которую он только что описал, уже пережит и описан на какой-либо предыдущей сессии.

Применим это теперь к наблюдению группы: будет помниться, что я описывал, как после того, как группа собирается, но до того, как она привыкает к технике, возникает пауза, во время которой все «ждут, пока группа начнется». Довольно часто кто-нибудь спрашивает, когда группа начнется. С одной точки зрения совершенно простой ответ состоит в том, что группа начинается в 10.30 или в тот час, который был назначен для встречи; но сдвиг точки зрения — и притом, надо признать, весьма значительный — означает, что я наблюдаю групповые феномены, которые не «начинаются»; процессы, с которыми я имею дело, продолжаются и развиваются, но не «начинаются». Поэтому в той работе, которую я веду в группе, на этот вопрос не отвечают, хотя можно видеть, что, если группа пожелает наделить меня лидерством иного рода, чем то, которое я намерен осуществлять, она вполне может считать, что в мои обязанности входит знать, когда группа начинается или, если на то пошло, когда она заканчивается. Нет никакой причины не дать ожидаемый ответ, если при этом осознавать, что данный момент имеет определенное значение и связан с весьма существенным изменением роли, хотя сейчас это может быть еще не очевидно.

Если в группе мне удалось продемонстрировать борьбу за сохранение зрелой структуры, то я должен был также продемонстрировать и ее «двойника». Далее следует описание этого «двойника», хотя на первый взгляд может быть трудно увидеть его сродство с попыткой сохранить зрелую структуру.

В любой группе в то или иное время обычно можно услышать жалобы пациентов на то, что лечение затянуто; что они всегда забывают, что происходило в предыдущей группе; что они не чувствуют, будто чему-то научились; и что они не понимают не только того, какое отношение интерпретации имеют к их случаю, но и того, какое значение для них могут иметь эмоциональные переживания, на которые я пытаюсь обратить их внимание. Они также показывают, как и в психоанализе, что не слишком верят в свою способность учиться на опыте — «чему нас учит история, так это тому, что мы ничему не учимся из истории».

Все это и многое подобное, по существу, сводится к ненависти к самому процессу развития. Даже жалоба на время, которая кажется вполне разумной, является лишь жалобой на один из существенных элементов процесса развития. Существует ненависть к необходимости вообще учиться на опыте и отсутствие веры в ценность такого рода обучения. Небольшой опыт работы с группами вскоре показывает, что это не просто негативная установка; процесс развития на самом деле сопоставляется с каким-то иным состоянием, природа которого сразу не очевидна. Вера в это иное состояние часто проявляется в повседневной жизни, пожалуй, наиболее ясно — в школьной вере в героя, который никогда не делает никакой работы и тем не менее всегда первый в классе, — полная противоположность «зубриле».

В группе становится совершенно ясно, что эта желанная альтернатива групповой процедуре на самом деле представляет собой нечто вроде прибытия в мир уже полностью оснащенным взрослым, инстинктивно приспособленным знать без всякого обучения или развития, как именно жить, действовать и существовать в группе.

Существует лишь один тип группы и один тип человека, которые приближаются к этой мечте, — это базовая группа, то есть группа, доминируемая одним из трех базовых допущений: зависимости, парообразования или борьбы–бегства, — и человек, способный растворить свою идентичность в стаде.

Я ни на мгновение не предполагаю, что этот идеал соответствует реальности, ибо весь опыт групповой терапии, разумеется, показывает, что группа и индивиды в ней безнадежно привязаны к процедуре развития, каковы бы ни были условия жизни наших далеких предков.

Мой опыт работы с группами, в действительности, указывает на то, что человек безнадежно привязан к обоим состояниям. В любой группе можно увидеть человека, который пытается полностью отождествить себя либо с базовым допущением, либо с зрелой установкой. Если он полностью отождествляет себя с базовым допущением — условно говоря, со стадом, — он чувствует себя преследуемым тем, что воспринимает как сухой интеллектуализм группы и, в особенности, интерпретаций. Если же он отождествляет себя, насколько это возможно, с чисто интеллектуальной установкой, он обнаруживает, что его преследуют внутренние объекты, которые, как я подозреваю, на самом деле являются формой осознания намеков на эмоциональные движения группы, членом которой он является; во всяком случае, объяснение такого рода помогло бы пролить свет на ощущение индивида, что он подвергается преследованию со стороны группы — как внутренне, так и внешне.

В группе пациент чувствует, что он должен пытаться сотрудничать. Он обнаруживает, что его способность к сотрудничеству эмоционально наиболее значима в базовой группе и что в стремлении к целям, которые плохо поддаются техникам базовой группы, его способность к сотрудничеству зависит от своеобразного обмена уступками, достигаемого с большим трудом по сравнению с быстрым эмоциональным откликом, возникающим при подчинении эмоциям базовой группы.

В группе индивид осознает способности, которые остаются лишь потенциальными до тех пор, пока он находится в сравнительной изоляции. Поэтому группа — это больше, чем простая совокупность индивидов, поскольку индивид в группе — это больше, чем индивид в изоляции. Более того, индивид в группе осознает, что дополнительные потенциальные возможности, которые активируются благодаря членству в группе, во многом лучше всего приспособлены к функционированию в базовой группе, то есть в группе, собравшейся для реализации базовых допущений.

Одна из проблем групповой терапии, таким образом, заключается в том, что группа часто используется либо для достижения чувства жизненности через полное растворение в группе, либо для достижения чувства индивидуальной независимости через полное отрицание группы, и что та часть психической жизни индивида, которая постоянно стимулируется и активируется его группой, является его неотъемлемым наследием как группового животного.

Именно эта особенность группового членства порождает у индивида ощущение, что он никогда не может догнать ход событий, к которому он в каждый данный момент уже оказался привязан. Существует матрица мышления, которая лежит в пределах базовой группы, но не в пределах индивида. Существует также стремление индивида ощущать себя хозяином своей судьбы и сосредоточиваться на тех аспектах своей психической жизни, которые он может считать в наибольшей степени своими собственными и исходящими из него самого. Именно это стремление делает его более готовым наблюдать феномены, относящиеся к такому типу группы, о котором он с полным основанием может сказать, что она «начинается», нежели к такому типу группы, в котором понятию «начала» нет места.

Если бы на индивида влияла лишь потребность в безопасности, ему могла бы быть достаточна зависимая группа, но индивиду нужно нечто большее, чем безопасность, и потому ему требуются и другие виды групп. Если бы индивид был готов вынести боли развития и все, что это предполагает в усилиях обучения, он мог бы перерасти зависимую группу. Но тот факт, что он желает — даже при тех импульсах, которые не удовлетворяются в зависимой группе, — состояния, в котором, не проходя через боли роста, он был бы полностью оснащен для групповой жизни, приводит к притяжению к группе, структурированной для парообразования или для борьбы–бегства.