Опыт в группах

2

В конце предыдущего раздела я сказал, что мои интерпретации группового поведения в терминах отношения группы ко мне самому должны казаться вкладом столь же бестактным, сколь и, вероятно, неточным. Критика этого аспекта моего поведения в группе требует тщательного рассмотрения, и дальнейшее изложение покажет, что на эту критику я буду давать ответы, а не опровержения. Сначала рассмотрим несколько групповых ситуаций.

Мы сидим, образовав приблизительный круг, в комнате, мягко освещенной одной напольной лампой. Женщина-пациентка в группе сердито жалуется:

Вы (то есть группа) всегда говорите, что я все время перетягиваю разговор на себя, но, если я не говорю, вы просто сидите, как немые. Меня тошнит от всей этой чертовой компании. А вы (указывая на двадцатишестилетнего мужчину, который с гладко-деланной иронической удивленностью поднимает брови) — вы хуже всех. Почему вы всегда сидите здесь, как хороший маленький мальчик, — никогда ничего не говорите, но при этом расстраиваете группу? Здесь вообще слушают только Dr. Bion, а он никогда не говорит ничего полезного. Ну что ж, тогда я замолчу. Посмотрим, что вы будете делать, если я не буду все время говорить.

Другой пример: та же комната, но летний вечер, залитый солнечным светом; говорит мужчина:

Вот на что я здесь жалуюсь. Я задал совершенно простой вопрос. Я сказал, как мне кажется, что происходит, потому что я не согласен с Dr. Bion. Я сказал, что было бы интересно узнать, что думают другие, но кто-нибудь из вас ответил? Ни черта подобного. А вы, женщины, хуже всех — за исключением Miss X. Как мы вообще можем куда-то продвинуться, если люди не отвечают? Вы улыбаетесь, когда я говорю «за исключением Miss X», и я знаю, о чем вы думаете, но вы ошибаетесь.

Еще один пример: женщина-пациентка говорит:

Кажется, все полностью согласны с тем, что только что сказал Dr. Bion, но я сказала то же самое пять минут назад, и поскольку это была всего лишь я, никто не обратил на это ни малейшего внимания.

И еще один; женщина говорит:

Ну, раз уж никто больше ничего не говорит, я, пожалуй, упомяну свой сон. Мне снилось, что я была на морском берегу и собиралась купаться. Там было много чаек… И дальше в том же духе.

Один из членов группы: Вы хотите сказать, что это все, что вы можете вспомнить?

Женщина: О нет, нет. Но все это на самом деле довольно глупо.

Группа мрачно сидит, и каждый отдельный человек, по-видимому, погружается в свои мысли. Всякий контакт между членами группы, кажется, прервался.

Я: Что заставило вас перестать рассказывать о своем сне?

Женщина: Ну, никому, похоже, это было не особенно интересно, а я сказала это только для того, чтобы сдвинуть дело с мертвой точки.

Я обращу внимание лишь на один аспект этих эпизодов. Первая женщина-пациентка сказала: «Вы (группа) всегда говорите, что я перетягиваю разговор на себя…». В действительности это сказал только один человек и всего лишь однажды, но она ссылалась на всю группу, и было ясно, что она считает, будто вся группа всегда именно так о ней думает. Мужчина во втором примере сказал: «Вы улыбаетесь, когда я говорю “за исключением Miss X”, и я знаю, о чем вы думаете…». В третьем примере женщина сказала: «…поскольку это была только я, никто не обратил ни малейшего внимания». В четвертом примере женщина почувствовала, что группе неинтересно, и что ей лучше отказаться от своей инициативы. Я уже указывал выше, что любой человек, имеющий хоть какой-то контакт с реальностью, всегда сознательно или бессознательно формирует оценку отношения своей группы к нему самому. Эти примеры, взятые из групп пациентов, показывают — если вообще нужны доказательства, — что в группе пациентов происходит то же самое. Пока что я игнорирую очевидные факты, например то, что в самом говорящем есть нечто, что окрашивает его оценку ситуации, в которой он находится. Но даже если по-прежнему утверждать, что представление индивида об отношении группы к нему самому никого, кроме него, не касается, я надеюсь, ясно, что подобная оценка является такой же частью психической жизни индивида, как, скажем, его оценка информации, поступающей к нему через осязание. Следовательно, то, как человек оценивает отношение группы к себе, на самом деле является важным объектом изучения, даже если это ни к чему больше не приведет.

Однако мой последний пример, отражающий весьма распространенное явление, показывает, что в действительности то, как мужчины и женщины в группе делают такие оценки, имеет огромное значение для самой группы, ибо от суждений, которые выносят индивиды, зависит расцвет или угасание социальной жизни группы.

Что происходит, если я использую эту идею отношения группы к индивиду в качестве основы для интерпретации? Некоторые реакции мы уже видели в первом разделе. В приведенных мной примерах можно было заметить, хотя я этого не подчеркивал, некоторые результаты такого рода интерпретации; но одну типичную реакцию я упомяну сейчас. Группа будет еще больше выражать свою озабоченность мною, и затем, по-видимому, наступает момент, когда, по крайней мере на время, любопытство группы удовлетворяется. Это может занять две или три сессии. Затем группа начинает все сначала, но на этот раз с кем-то другим из ее членов. Происходит следующее: другой член группы становится объектом тех сил, которые ранее были сосредоточены на мне. Когда я считаю, что накопилось достаточно свидетельств, чтобы убедить группу, я говорю, что, по-моему, это произошло. Одна из трудностей здесь состоит в том, что переход от сосредоточенности на мне к сосредоточенности на другом члене группы отмечен периодом, в течение которого сосредоточенность на другом человеке явно содержит в себе продолжение прежней сосредоточенности на мне. Я изобразил эту ситуацию в первом разделе (с. 33), где описываю, как даю интерпретацию о том, что, расспрашивая других, группа на самом деле озабочена мною. Думаю, в тот раз я был бы точнее, если бы интерпретировал эмоциональную ситуацию как переход такого рода, который я только что описал.

Многие люди оспаривают точность этих интерпретаций. Даже когда большинство членов группы имеют несомненные доказательства того, что их поведение определяется сознательной или бессознательной оценкой отношения группы к ним самим, они будут говорить, что не знают, что остальные члены группы о них думают, и не верят, что кто-то другой это знает. Это возражение против точности интерпретаций должно быть принято, даже если мы смягчим его, утверждая, что точность — вопрос степени; ибо оно является признаком осознания того, что одним из элементов автоматической оценки индивидом отношения группы к себе является сомнение. Если же индивид утверждает, что у него нет ни малейшего сомнения, хотелось бы знать почему. Бывают ли случаи, когда отношение группы совершенно недвусмысленно? Или же индивид не способен переносить незнание в вопросе, где точность необходима для того, чтобы его поведение в обществе было разумным? В некотором смысле я бы сказал, что индивид в группе извлекает пользу из своего опыта, если одновременно становится более точным в понимании своего положения в эмоциональном поле и более способным принимать как факт то, что даже эта возросшая точность прискорбно недостаточна для его потребностей.

Может показаться, что мое признание разрушает основания любой техники, опирающейся на подобные интерпретации; но это не так. Проясняется природа эмоционального переживания интерпретации, однако ее неизбежность как части психической жизни человека остается неизменной, равно как и ее первенствующая роль как метода. Оспорить ее можно лишь тогда, когда будет доказано, что какая-то иная психическая деятельность более точно имеет дело с вопросами большей значимости для изучения группы. Ниже приведен пример реакции, в которой ставится под сомнение точность интерпретации; читателю полезно иметь в виду предыдущие отрывки, когда он будет рассматривать выводы, которые я делаю на основе этого и связанных с ним примеров.

В течение некоторого времени я давал интерпретации, которые выслушивались вежливо, однако разговор становился все более вялым и бессвязным, и я начинаю чувствовать, что мои вмешательства нежелательны; я так и говорю, в следующих выражениях: в течение последних получаса группа обсуждала международную ситуацию, но я настаивал на том, что разговор демонстрирует нечто о нас самих. Каждый раз, когда я это делал, я чувствовал, что мой вклад был неуместным и нежеланным. Теперь я уверен, что являюсь объектом вашей враждебности за то, что упорно продолжаю такого рода высказывания.

В течение минуты или двух после этого воцаряется тишина, затем один из мужчин в группе очень вежливо говорит, что он не испытывал никакой враждебности по отношению к моим интерпретациям и не заметил, чтобы кто-либо другой испытывал ее. Два или три других члена группы с ним соглашаются. Более того, эти заявления делаются сдержанно и в совершенно дружелюбном тоне, за исключением, возможно, того, что можно было бы счесть вполне извинительным раздражением от необходимости давать заверение, которое, казалось бы, было излишним. В некотором смысле я снова мог бы сказать, что чувствую себя как ребенок, с которым терпеливо обращаются, несмотря на его надоедливость. Однако сейчас я не намерен останавливаться на этом, а предпочитаю отнестись совершенно серьезно к утверждениям этих членов группы, которые, как мне кажется, вполне справедливо представляют всю группу, отрицая какое-либо чувство враждебности. Я чувствую, что корректная оценка ситуации требует принять как факт, что все индивиды в группе совершенно искренни и точны, когда говорят, что не испытывают ко мне никакой враждебности. Я вспоминаю другой эпизод сходного рода.

Кроме меня, в группе присутствуют три мужчины и четыре женщины; один мужчина и одна женщина отсутствуют.

Один из мужчин говорит женщине: Как прошла твоя история на прошлой неделе?

Женщина: Ты имеешь в виду мой прием? О, все прошло нормально. Даже очень хорошо. А почему ты спрашиваешь?

Мужчина: Ну, мне просто было интересно. Ты ведь, если помнишь, довольно переживала из-за этого.

Женщина (довольно вяло): О да. Действительно.

После небольшой паузы мужчина начинает снова.

Он говорит: Похоже, ты не очень хочешь об этом рассказывать.

Она отвечает: О нет, хочу, правда, но ничего особенного не произошло. Все действительно прошло хорошо.

Теперь в разговор вступает другая женщина и пытается продолжить его, как будто чувствует, что он затухает, но через минуту-другую она тоже сдается. Наступает пауза, затем еще одна женщина выступает с рассказом о переживании, которое у нее было на неделе. Она начинает довольно бодро, а затем останавливается. Один-два члена группы пытаются поддержать ее своими вопросами, но мне кажется, что даже спрашивающие подавлены какой-то озабоченностью. Атмосфера группы тяготит бесплодными усилиями. Мне совершенно ясно стремление индивидов сделать сессию тем, что они сочли бы успешной. Если бы только не было двух отсутствующих, думаю я, эта группа шла бы очень хорошо. Я сам начинаю испытывать фрустрацию и вспоминаю, насколько последние две или три сессии были испорчены тем, что один или несколько членов группы отсутствовали. Трое из присутствующих на этой сессии отсутствовали на одной или другой из двух последних встреч. Кажется несправедливым, что группа так портится, когда все готовы стараться изо всех сил. Я начинаю задумываться, действительно ли групповой подход к проблемам стоит того, если он дает столько возможностей для апатии и сопротивления, с которыми ничего нельзя поделать. Несмотря на предпринимаемые усилия, я не вижу, чтобы разговор был чем-то иным, кроме пустой траты времени. Я хотел бы придумать какую-нибудь проясняющую интерпретацию, но материал настолько беден, что мне не за что зацепиться. Разные люди в группе начинают смотреть на меня с безнадежным видом, словно говоря, что они сделали все, что могли, — теперь очередь за мной, — и, по правде говоря, я чувствую, что они правы. Я думаю, имело бы ли смысл сказать, что они так ко мне относятся, но отбрасываю эту мысль, потому что, похоже, нет смысла говорить им то, что они и так должны знать.

Паузы становятся все длиннее, комментарии — все более бесплодными, когда мне приходит в голову, что чувства, которые испытываю я сам, — в частности, угнетенность апатией группы и побуждение сказать что-нибудь полезное и проясняющее, — в точности совпадают с теми, которые, по-видимому, испытывают остальные присутствующие. Группа, члены которой не могут регулярно посещать встречи, должна быть апатичной и безразличной к страданиям отдельного пациента.

Когда я начинаю размышлять, что можно было бы сказать в качестве интерпретации, я сталкиваюсь с трудностью, которая, должно быть, уже пришла в голову читателю: что это за группа, которая не сочувствует и враждебна нашей работе? Я должен предположить, что она состоит из тех же самых людей, которых я вижу напряженно пытающимися выполнять эту работу, но, по крайней мере для меня, она включает также двух отсутствующих. Мне это напоминает рассматривание слишком толстого среза под микроскопом: при одной фокусировке я вижу одну картину — может быть, не очень четко, но с достаточной определенностью; если же я совсем немного меняю фокус, я вижу другую. Используя это как аналогию того, что я делаю мысленно, я теперь снова посмотрю на эту группу и затем опишу тот рисунок, который я вижу при измененной фокусировке.

Картина трудолюбивых индивидов, стремящихся решить свои психологические проблемы, сменяется картиной группы, мобилизованной для выражения своей враждебности и презрения к невротическим пациентам и ко всем, кто хотел бы серьезно подходить к невротическим проблемам. В данный момент эта группа, как мне кажется, возглавляется двумя отсутствующими, которые своим поведением показывают, что существуют лучшие способы провести время, чем участвовать в том опыте, с которым группа сталкивается, когда я являюсь ее членом. На предыдущей сессии эта группа возглавлялась одним из тех, кто теперь отсутствует. Как я уже говорил, я склонен думать, что нынешние лидеры этой группы не находятся в комнате; это два отсутствующих, которые воспринимаются не только как презирающие группу, но и как выражающие это презрение действием. Присутствующие члены этой группы являются последователями. Слушая обсуждение, я задаюсь вопросом, могу ли я более точно определить факты, которые дают мне такое впечатление.

Поначалу, признаюсь, я вижу мало подтверждений своим подозрениям, но затем замечаю, что один из мужчин, задающих вопросы, использует своеобразно высокомерный тон. Его реакция на получаемые ответы представляется мне, если я удерживаю мысленный микроскоп на той же фокусировке, выражением вежливого недоверия. Женщина в углу рассматривает свои ногти с оттенком слабого отвращения. Когда наступает пауза, ее прерывает женщина, которая при прежней фокусировке, казалось, делала все возможное, чтобы поддерживать работу группы, — теперь же она вставляет реплику, ясно выражающую ее отстраненность от участия в, по-существу, глупой игре.

Я не думаю, что мне удалось очень хорошо придать точность своим впечатлениям, но мне кажется, что я вижу способ разрешить затруднение, в котором оказался в первом примере. Тогда, как помнится, я был вполне уверен, что группа враждебно относится ко мне и моим интерпретациям, но у меня не было ни малейшего доказательства, чтобы убедительно подкрепить свою интерпретацию. По правде говоря, оба эти переживания показались мне весьма выбивающими из колеи; казалось, что избранный мною метод исследования потерпел крах — и притом самым очевидным образом. Любой, привыкший к индивидуальной терапии, мог бы предсказать, что группа пациентов станет отрицать интерпретацию, и любой мог бы предсказать, что группа предоставит поистине дарованную небесами возможность эффективно это отрицать. Однако мне приходит в голову, что если группа предоставляет великолепные возможности для уклонения и отрицания, то она должна предоставлять столь же великолепные возможности для наблюдения того, каким образом эти уклонения и отрицания осуществляются. Прежде чем приступить к этому, я рассмотрю два приведенных мной примера с целью сформулировать некоторую гипотезу, которая придаст форме дальнейшему исследованию.

Можно видеть, что то, что индивид говорит или делает в группе, освещает как его собственную личность, так и его взгляд на группу; иногда его вклад освещает одно больше, чем другое. Некоторые высказывания он готов делать, однозначно приписывая их себе, но есть и такие, которые он хотел бы сделать анонимно. Если группа может предоставить средства, позволяющие делать вклад анонимно, то закладываются основы для успешной системы уклонения и отрицания; и в первых приведенных мной примерах, возможно, именно потому, что враждебность индивидов вносилась в группу анонимно, каждый член мог вполне искренне отрицать, что он испытывает враждебность. Нам предстоит внимательно исследовать психическую жизнь группы, чтобы увидеть, каким образом группа предоставляет средства для внесения этих анонимных вкладов. Я постулирую групповую ментальность как некий резервуар, в который вносятся анонимные вклады и через который удовлетворяются импульсы и желания, заключенные в этих вкладах. Любой вклад в эту групповую ментальность должен либо заручиться поддержкой других анонимных вкладов группы, либо соответствовать им. Я ожидал бы, что групповая ментальность будет отличаться единообразием, контрастирующим с разнообразием мышления в ментальности индивидов, внесших вклад в ее формирование. Я ожидал бы, что групповая ментальность, как я ее постулировал, будет противостоять заявленным целям отдельных членов группы. Если опыт покажет, что эта гипотеза выполняет полезную функцию, дальнейшие характеристики групповой ментальности могут быть добавлены на основании клинических наблюдений.

Вот несколько переживаний, которые, как мне кажется, имеют к этому прямое отношение.

Группа состоит из четырех женщин и четырех мужчин, включая меня. Возраст пациентов — от тридцати пяти до сорока лет. Общая атмосфера — доброжелательность и готовность помочь. Комната весело освещена вечерним солнечным светом.

Mrs. X: На прошлой неделе со мной случилось неприятное. Я стояла в очереди, ожидая, когда смогу войти в кинотеатр, и вдруг почувствовала себя ужасно странно. Правда, мне показалось, что я сейчас потеряю сознание или что-то в этом роде.

Mrs. Y: Вам повезло, что вы вообще собирались в кино. Если бы я думала, что могу пойти в кино, мне бы казалось, что мне вообще не на что жаловаться.

Mrs. Z: Я понимаю, что имеет в виду Mrs. X. Я чувствую себя точно так же, только мне пришлось бы выйти из очереди.

Mr. A: Вы пробовали наклониться? Тогда кровь приливает к голове. Думаю, вам просто было дурно.

Mrs. X: Это не совсем обморок.

Mrs. Y: Я всегда нахожу, что упражнения очень помогают. Не знаю, это ли имел в виду Mr. A.

Mrs. Z: Я думаю, тут нужно применять силу воли. Вот что меня беспокоит — у меня ее нет.

Mr. B: У меня на прошлой неделе было нечто похожее, только я даже не стоял в очереди. Я просто спокойно сидел дома, когда…

Mr. C: Вам повезло, что вы могли спокойно сидеть дома. Если бы я был способен на это, я бы не считал, что мне есть на что жаловаться.

Mrs. Z: Я вполне могу сидеть дома спокойно, но меня беспокоит то, что я никогда не могу никуда выбраться. Если вы не можете сидеть дома, почему бы вам не пойти в кино или куда-нибудь еще?

После некоторого времени, проведенного в слушании подобных разговоров, мне становится ясно, что любому в этой группе, кто страдает невротическим расстройством, будут советовать сделать нечто, что говорящий по собственному опыту знает как абсолютно бесполезное. Более того, очевидно, что ни у кого нет ни малейшего терпения к каким бы то ни было невротическим симптомам. Подозрение постепенно крепнет в моем уме, пока не становится уверенностью: рассчитывать на сотрудничество со стороны этой группы нет ни малейшей надежды. Я начинаю спрашивать себя, чего еще я ожидал, исходя из своего опыта индивидуального терапевта. Мне всегда была хорошо знакома идея пациента как человека, чья способность к сотрудничеству крайне мала. Почему же тогда я должен испытывать смущение или обиду, когда группа пациентов демонстрирует именно это качество? Мне приходит в голову, что, возможно, именно этот факт даст мне возможность быть услышанным, если я предложу более аналитический подход. Я размышляю, что по тому, как действует группа, ее девизом мог бы быть: «Торговцы шарлатанскими снадобьями — объединяйтесь». Едва я произношу это про себя, как понимаю, что выражаю не чувство разобщенности группы, а ее единства. Более того, я очень скоро осознаю, что приписал этот лозунг группе не случайно, поскольку каждая попытка, которую я предпринимаю, чтобы быть услышанным, показывает, что против меня выступает единая группа. Идею о том, что невротики не способны к сотрудничеству, приходится пересмотреть.

Я не стану множить примеры слаженной совместной работы как характеристики групповой ментальности главным образом потому, что в настоящий момент я не могу найти способа ее описывать. Я буду полагаться на случайные примеры по мере их появления в ходе этих статей, чтобы дать читателю лучшее представление о том, что я имею в виду, но подозреваю, что никакого подлинного представления нельзя получить вне самой группы. Пока же я отмечу, что в групповой ментальности индивид находит средство выражать вклад, который он хотел бы вносить анонимно, и одновременно — свое главное препятствие к осуществлению тех целей, которых он стремится добиться, будучи членом группы.

Можно подумать, что существует много других препятствий для осуществления целей индивида в группе. Я не хочу предрешать вопрос, но пока не придаю им большого значения. Очевидно, что когда образуется группа, составляющие ее индивиды надеются получить от нее некоторое удовлетворение. Так же очевидно, что первое, что они осознают, — это чувство фрустрации, вызванное присутствием группы, членами которой они являются. Можно утверждать, что совершенно неизбежно: группа должна удовлетворять одни желания и фрустрировать другие, но я склонен думать, что трудности, неотъемлемые от групповой ситуации, — например, отсутствие приватности, неизбежное вследствие того, что группа дает вам компанию, — порождают проблему совершенно иного рода, нежели проблема, создаваемая групповой ментальностью.

В ходе своих рассуждений о группе я часто упоминал индивида, но, выдвигая понятие групповой ментальности, я описывал индивида — особенно в эпизоде, где два отсутствующих сыграли большую роль в эмоциональной ориентации группы, — как неким образом противостоящего групповой ментальности, хотя и вносящего в нее вклад. Теперь настало время перейти к обсуждению индивида, и, делая это, я намерен оставить невротика и его проблемы.

Аристотель сказал, что человек — животное политическое, и, насколько я понимаю его трактат «Политика», он имеет в виду, что для того, чтобы человек мог жить полной жизнью, группа необходима. Я не стану защищать то, что всегда казалось мне чрезвычайно унылой работой, но думаю, что это утверждение психиатры не могут забывать без риска получить несбалансированный взгляд на свой предмет. Моя мысль такова: группа необходима для осуществления психической жизни человека — столь же необходима для этого, как и для более очевидных видов деятельности, связанных с экономикой и войной. В первой из описанных выше групп (с. 29 и далее) я мог бы сказать, что группа была необходима мне, потому что я хотел иметь группу для изучения; по-видимому, другие члены могли бы сказать то же самое; но даже если бы я признал это целью отдельных членов, включая себя, — а, как помнится, я ничего подобного не делал, — я считаю, что групповая психическая жизнь необходима для полноценной жизни индивида независимо от какой-либо временной или специфической нужды, и что удовлетворение этой потребности должно искаться через принадлежность к группе. Теперь, однако, во всех группах, из которых я привожу примеры, обнаруживается, что наиболее заметное чувство, переживаемое группой, — это чувство фрустрации, весьма неприятный сюрприз для индивида, который приходит, ожидая удовлетворения. Возникающее из-за этого раздражение, конечно, может быть следствием наивной неспособности понять сделанный мной выше пункт: что природе группы свойственно отказывать в удовлетворении одних желаний, удовлетворяя другие, — но я подозреваю, что большая часть раздражения вызывается тем, что в группе выражаются импульсы, которые индивиды хотят удовлетворять анонимно, и фрустрацией, которую индивид испытывает из-за последствий для него самого, следующих из этого удовлетворения. Иными словами, именно в этой области, которую я временно обозначил как групповую ментальность, я намерен искать причины того, что группа не обеспечивает индивиду полноценную жизнь. Ситуация будет восприниматься как парадоксальная и противоречивая, но я пока не собираюсь пытаться разрешать эти противоречия. Я буду исходить из того, что группа потенциально способна давать индивиду удовлетворение ряда потребностей его психической жизни, которые может обеспечить только группа. Я, очевидно, исключаю удовлетворения его психической жизни, которые могут быть получены в одиночестве, и, менее очевидно, удовлетворения, которые могут быть получены в пределах семьи. Способность группы удовлетворять потребности индивида, как я предполагаю, ставится под угрозу групповой ментальностью. Группа отвечает на этот вызов выработкой характерной для нее культуры. Я употребляю выражение «культура группы» в крайне свободном смысле; я включаю в него структуру, которой группа достигает в данный момент, занятия, которыми она занимается, и организацию, которую она принимает. Теперь я вернусь к своим предположениям (с. 39) о мотивах, лежащих в основе настойчивого стремления группы иметь лидера. Тогда я сказал, что в описываемой ситуации это, по-видимому, либо бесполезно действующий эмоциональный пережиток, либо ответ на некоторое требование, возникающее из осознания ситуации, которую мы тогда еще не определили. Попытка в тот раз устроить группу так, чтобы она состояла из лидера и его последователей, над которыми он величественно возвышался, является очень хорошим примером того, что я имею в виду, включая это в понятие культуры. Если мы предположим, что неопределенная ситуация — это та самая групповая ментальность, о которой я говорю, и, думаю, были веские основания так предполагать, то группа пыталась встретить вызов, который эта ментальность бросала ее способности удовлетворять потребность индивида, с помощью простой культуры «лидер и последователи». Будет видно, что в схеме, которую я сейчас предлагаю, группу можно рассматривать как взаимодействие индивидуальных потребностей, групповой ментальности и культуры. Чтобы проиллюстрировать, что я имею в виду под этой триадой, приведу еще один эпизод из групповой работы.

В течение трех или четырех недель в одной пациентской группе я был в немилости: мои высказывания игнорировались, обычной реакцией была вежливая тишина, а затем продолжение разговора, которое, насколько я мог видеть, никак не показывало, что его ход был отклонен моими комментариями. Затем внезапно один пациент начал проявлять то, что группа сочла симптомами безумия, делая заявления, которые, казалось, были продуктами галлюцинаций. Мгновенно я обнаружил, что снова принят в группу. Я оказался хорошим лидером, хозяином положения, полностью способным справиться с кризисом такого рода, — словом, настолько очевидно подходящим человеком для этой работы, что любая попытка со стороны другого члена группы предпринять какую-либо полезную инициативу выглядела бы самонадеянностью. Скорость, с которой растерянность сменилась гладким самодовольством, нужно было увидеть, чтобы поверить. До того, как пациент начал тревожить группу, мои интерпретации могли бы быть пророческими изречениями — настолько церемониальной была тишина, с которой их принимали; но это были изречения угасающего оракула — никому и в голову не пришло бы счесть их содержание достойным внимания. После того как группа была встревожена, я стал центром культа в полном расцвете сил. С точки зрения обычного человека, пытающегося делать серьезную работу, ни одна из этих ситуаций не была удовлетворительной. Групповая структура, в которой один член — бог, либо утвержденный, либо дискредитированный, имеет весьма ограниченную полезность. Культуру группы в данном случае можно было бы почти описать как миниатюрную теократию. Я не придаю большого значения этому выражению как описанию, кроме того, что оно помогает определить, что именно тогда я имел в виду под культурой. Определив это, надлежащее применение моей гипотезы об индивиде, групповой ментальности и культуре требует попытки определить качества двух других компонентов этой триады. До переломного момента групповая ментальность была такова, что потребности индивида успешно подавлялись за счет обеспечения хороших дружеских отношений между пациентами и враждебного, скептического отношения ко мне. Групповая ментальность действовала очень жестко по отношению к этому конкретному пациенту по причинам, в которые нет необходимости вдаваться. В этот раз удалось, демонстрируя нечто из культуры группы, произвести изменение в группе, не проясняя ни групповой ментальности, ни воздействия, которое групповая ментальность оказывала на индивида. Группа изменилась и по своему взгляду и поведению стала очень похожа на школьников в латентном периоде. Серьезно нарушенный пациент, по крайней мере внешне, перестал быть нарушенным. Затем индивиды снова попытались изложить свои случаи, но выдвигали лишь такие проблемы, которые были тривиальными или безболезненными. Тогда я смог предложить, что группа приняла культурный образец, аналогичный дворовой площадке, и что, хотя следует предполагать, что он довольно адекватно справляется с некоторыми трудностями группы — я имел в виду справляется с групповой ментальностью, но этого не сказал, — это культура, которая допускает постановку лишь таких проблем, в решении которых, вполне можно ожидать, мог бы помочь школьник. Группа снова изменилась и стала такой, в которой все члены, включая меня, казались более или менее на одном уровне. Одновременно женщина впервые за шесть месяцев упомянула довольно серьезные семейные трудности, которые ее тревожили.

Надеюсь, эти примеры дают некоторое представление о том, что я имею в виду под культурой, а также некоторое представление о необходимости попытаться, если возможно, прояснить два из трех компонентов этой триады.

Моя попытка упростить ситуацию с помощью намеченных мной понятий окажется крайне вводящей в заблуждение, если читатель не будет помнить, что групповая ситуация в большинстве случаев запутанна и неясна; действия того, что я назвал групповой ментальностью или групповой культурой, лишь время от времени проявляются сколько-нибудь отчетливо. Более того, то обстоятельство, что сам находишься внутри эмоциональной ситуации, делает ясность мышления трудной. Бывают моменты, такие как описанный мной случай, когда два члена группы отсутствовали, когда ясно, что индивиды борются с апатией группы. Тогда я приписал поведение группе на основании поведения одного-двух индивидов в ней. В этом нет ничего необычного: ребенку говорят, что он или она позорит школу, потому что ожидается, что поведение одного будет истолковано как поведение всех; немцам говорят, что они ответственны за поведение нацистского правительства; говорят, что молчание означает согласие. Никто не особенно рад настаивать на коллективной ответственности таким образом, но я, тем не менее, буду исходить из того, что если группа активно не отмежевывается от своего лидера, то она на деле ему следует. Иными словами, я буду настаивать, что вполне оправдан, говоря, что группа чувствует то-то и то-то, хотя в действительности, возможно, лишь поведение одного-двух человек, на первый взгляд, дает основание для такого утверждения, если в момент такого поведения группа не проявляет никаких внешних признаков отказа от навязываемого ей руководства. Полагаю, со временем удастся основывать веру в соучастие группы на чем-то более убедительном, чем отрицательные свидетельства, но пока я считаю отрицательные свидетельства вполне достаточными.