Сегодня у нас последний релиз, и, может быть, хорошо, что мы успеем. Мы оставили на сегодня разговор о переживаниях, со вчерашнего дня, когда мы про бытовое говорили и как-то восстановились. Речь пойдет о переживаниях и о том, как они понимаются в диалоговой модели психотерапии. Я еще перед лекцией напоминал, что обещал поговорить о выборе как о важной вещи, одной из центральных для психотерапии. Если будет время, поговорим немного и о тех «шляпах» философских идей, на которых строится психотерапия и позиция терапевтов: про этику, про цинизм как способ осуществить этический процесс. Если останется время, оно будет для ваших вопросов, и я постараюсь на них ответить.
Давайте начнем с переживаний. Это довольно популярное слово в психотерапии, и многие психотерапевты, да и обычное сознание, так или иначе его используют. Традиционно в психологии и психотерапии есть два способа относиться к переживанию. Первый, самый древний: переживание — это некоторый эквивалент чувств, только, может быть, чуть шире. То есть переживание — это непосредственная данность мне чувств. «Что сейчас переживаешь?» — «Злость». Когда я сталкиваюсь со злостью, это и называется переживание: я соприкасаюсь. Переживание — это непосредственная данность мне какого-то чувства или желания.
Второе понимание появилось в психологии не так давно: последние лет сто, а говорить о нем стали еще позже, с очевидностью — последние 20–30–40 лет. В психологию оно вошло благодаря Федору Ефимовичу Василюкову, который написал целую книгу по мотивам своей кандидатской диссертации о психологии переживания; в 1987 году она была опубликована в МГУ. Главная идея там связана с тем, что переживание — это деятельность, направленная на обработку того или иного события. Я встречаюсь с событием, с кризисом, например: вышел на пенсию, умер кто-то из близких, получил следствие — тоже страшный кризис. В психологии кризисов обычно кризисные события на протяжении какого-то периода суммируются по «очкам»: если посмотреть, как это накапливается, обнаружится, что разные события жизни имеют разную интенсивность кризиса.
И тут важно понимать: радоваться, конечно, прекрасно, но если вы никогда не радовались, а тут «привалило» много раз, с этим радоваться тоже трудно справиться. Эти события тоже нужно как-то обрабатывать, быть внимательными к ним. Опыт показывает, что большие радости иногда оказываются не легче, чем большие трудности. В практике психотерапии встречается довольно типичная ситуация: некоторые люди легко рассказывают про трудности в своей жизни, а радоваться не могут. Не могут просто рассказать. И приходится сталкиваться с тем, что они не умеют «прощаться» с хорошими чувствами. Иногда терапию приходится предлагать людям именно для этого: обучить их прощаться с хорошими переживаниями, выдерживать их, завершать.
Итак, переживание как способ совладать, справляться, относиться к событию: деятельность, которая превращается в обработку события. А что же подразумевается под переживанием в диалоговой модели психотерапии? Нечто совсем другое. Переживание — это процесс, который когда-то начинается (мы же рождаемся), но никогда не прекращается. Он может быть приостановлен, блокирован, а закончится только со смертью человека. Это, кстати, прямое соответствие психотерапии: психотерапия тоже может быть приостановлена, если вы решили больше не ходить, но закончена в рамках одной жизни она быть не может. В этом смысле «закончена» — только со смертью.
Мы существуем не в физическом поле, а в поле феноменов. Я еще хотел бы об этом поговорить: что у нас за поле. Так вот, переживание — это постоянный процесс придания жизни любым феноменам: злости, радости, желаниям, телесным ощущениям, фантазиям, образам, выборам, мыслям. Причем феномены иногда бывают отчасти совершенно «добычниковые», то есть такие, которые как будто сами собой «добываются» из поля. Это процесс, в котором любой феномен начинает жить.
Как это происходит? Первое необходимое условие переживания — контакт. Вне контакта переживания нет. Поэтому очень важно, что феномены появляются в контакте. Когда я говорю слово «феномен», я имею в виду любой факт сознания: все, что я встречаю, замечаю. Движение моего тела, движение другого человека — феномен. Некоторый факт сознания. Реальность — это совокупность фактов моего сознания и взаимосвязей между ними. Другой реальности нет. Именно поэтому мы живем в разных реальностях.
Итак, появляется феномен в контакте. Феномен может появиться и в контакте с полем. Часто он появляется с болью, страданием, виной — о чем еще говорить. Главная идея в том, что мы размещаем тот или иной феномен в присутствительном контакте. «Присутствительный контакт» — это когда я и другой человек соприсутствуем вместе. Я живу сейчас и встречаюсь с этим, соприкасаюсь с нашей жизнью. Это ощущение внутри всей сути человека, которое безошибочно указывает: мы сейчас вместе. Это не значит, что мы одно и то же. Я — это я, а ты — это ты. Этот принцип положен в основу гештальт-терапии, и вообще диалоговой гештальт-терапии.
Многое из того, что вы можете прочитать как «идеологию гештальт-терапии», на самом деле относится к совершенно другим подходам. Включая, например, то, о чем в перерыве спрашивали: «прерывания контакта», «цикл контакта». Это скорее идея под индивидуалистический подход. Там прямых связей с диалоговой моделью нет. Про «прерывания», если будет интересно, я могу рассказать отдельно. Мне лично кажется, что это тревожная дань Фрицу Перлзу, как альбатрос в аналитической традиции: потом просто «перепендюлили» на его идее цикл контакта, который создали исходя из каких-то соображений.
Возвращаясь к переживанию: я вижу другого человека и переживаю какое-то ощущение, фантазии, образы, мысли — осознаю то, что свидетельствует о том, что я чувствую. И если вы остаетесь внимательны, то чувство, которое сейчас находится в контакте, начинает жить. Вдруг на фоне стыда, который был фигурой, начинают появляться новые феномены, которых раньше не замечали. Тут снова понадобится вчерашнее слово «впечатление». Впечатление — это то, что производно от процессов развертывания: то, что не замечали, потому что сознание апеллирует к старым связям, к привычным связям.
Если что-то непонятно, поднимайте руку сразу, потому что сегодня я делаю чуть более сложный рассказ. Если все понятно — прекрасно. Поскольку, собственно, симптом привязан к некоторой «скудности» феноменов: я вижу только то, что мне доступно сейчас увидеть. Симптом завязан на целом созвездии феноменов и на том, как эти феномены связаны друг с другом. В теории поля есть слово «валидность»: почему под бедными глазами есть только эти феномены. Если связи типичные и ригидные, это условно можно назвать принудительной нормальностью.
А то, что предлагает терапия, следующее. Если я размещаю чувство стыда или злости в контакте с другим человеком и становлюсь очень внимательным к тому, что происходит вокруг меня самого, в моем сердце, с глазами человека напротив, то вдруг происходит важная вещь: появляется феномен, которого раньше не было видно. На фоне стыда появляется страх, радость, благодарность или еще какое-то чувство. На фоне злости вдруг появляется, ни с того ни с сего, страх, нежность, вина.
Попадая в поле, эти феномены начинают производить неизбежную работу. Это примерно как если в компании из трех-четырех человек идет разговор о чем-то привычном для них, и вдруг подходит кто-то совершенно неожиданный. Разговор таким же продолжаться не будет. Новый феномен неизбежно переструктурирует все поле: теперь мне придется к нему как-то относиться, система должна прийти в состояние дисбаланса.
Для нас здесь самое важное вот что. Когда мы начинаем работать с симптомом или с комплексом симптомов, чаще всего сталкиваемся с феноменом, который оказывается неизменным и токсичным. Например, стыд: все, что вы можете думать, — как бы поскорее его спрятать, чтобы люди больше не видели. Или злость: важно не выразить, и я только об этом думаю. Или боль: она обладает токсичностью. Переживание, точнее, тот феномен, который один выбран, становится как будто единственным. Симптом питается за счет отсутствия возможности выбора.
Когда в поле зрения появляется еще один, второй, третий, пятый феномен, человек становится свободнее. Хороший терапевт, тренированный в рамках диалога, осознает одновременно по крайней мере 40 феноменов, присутствующих в ситуации. Представьте, какой выбор, и как вы понимаете, это не упрощает, а усложняет. Но именно это и делает человека свободным.
Довольно часто в супервизии начинающих терапевтов, когда они сталкиваются с тупиком в терапии, я задаю вопрос: «Слушай, а ты правда сейчас осознаешь? Осознаешь ли ты еще какие-то хотя бы три феномена?» Если нет — никаких интервенций не делать, потому что ты раб, и ничего хорошего интервенцией не получится. А если есть выбор хотя бы из трех феноменов — прекрасно, тогда я могу выбирать. Про выбор я еще скажу, просто если сейчас уйду в это, мы будем очень бедны временем.
Что происходит дальше? Феномен, который был в фигуре — злость или стыд, — в момент токсичности начинает «привлекать» к себе еще что-то. Например, благодарность: «несмотря на то, что я такой ничтожный, ты меня еще не отвергаешь». Или, что очень часто прогностически хорошо: когда на фоне стыда начинает появляться удовольствие. Как правило, это маркер того, что появляется элемент желания. Стыд начинает условно «расщепляться»: он уходит в холод, а его место занимает смущение. При появлении удовольствия стыд перестает быть токсическим, появляется смущение, неловкость — но это приятное чувство, и главное, оно выносимое.
Слово «выносимое» здесь очень интересное. Я не знаю реальной этимологии, но исходя из того, что я описываю, мне важны два момента. Первое: «невыносимое» в смысле «тяжело нести», большой груз. Люди говорят: «невыносимо плохо», «невыносимо тяжело» — буквально. Второе значение связано с глаголом «вынести»: другими словами, этот феномен просто еще никогда не был вынесен в поле, в контакт с другими людьми, не присутствовал в том месте, где он начинался.
Поле при появлении любого феномена в контакте начинает свою работу «производства феноменов». Терапия происходит благодаря постоянному изменению значений и контекстов. То, что было сейчас, через две минуты, когда появился новый феномен, получает другое значение; еще через две минуты — третье, четвертое, пятое, и так далее.
Даже если человек впадает в сильную ярость и начинает кричать на другого человека на сессии, через некоторое время, если терапия при этом не разрушается, а остается чувствительной, в поле начинают появляться другие феномены. Я бы даже поставил здесь знак равенства: «не разрушается» означает «остается чувствительным». Для меня разрушение всегда связано с утратой чувствительности. Если терапевт «убирается» из контакта, например, злится в ответ, или чувствует раздельность, неловкость, отстранение, то чувствительность поля падает. Но если при всей сложности терапевт сохраняет присутствие, сохраняет контакт с клиентом, остается живым и сохраняет нужность прожить происходящее, тогда в этом поле начинают появляться другие феномены.
Тогда вслед за яростью у человека может появиться нежность, любовь или сильный страх. Например, страх от того, что тут же возникает желание: «хочу быть любимым», но одновременно появляется переживание: «боюсь, что не могу быть любимым». И это уже может быть озвучено. Дальше возникает вопрос: а что происходит потом в переживании? Если подумать, ничего принципиально нового: все то же самое, но теперь желание быть любимым и страх, что я мог бы отказаться от этого, размещаются в том же пространстве контакта. И что делать дальше? Внимательно наблюдать, что появится снова, и так продолжать до тех пор, пока «холодный марш» не начнет звучать иначе: не как холодная, застывшая песня, а как живой звук, который можно выдерживать и в котором можно оставаться. То есть, другими словами, мы придаем всем феноменам статус жизни: они начинают жить, у них появляется витальность. Это, конечно, теоретическое рассуждение, но в этом смысле гораздо важнее, если вы хотя бы один раз это почувствуете.
Можно вспомнить из собственного опыта: когда вы вдруг оказывались в терапии вместе с человеком, и возникало «круглое» чувство. Оно как будто внутри, в «клеточках тела», становится ясным, и его невозможно описать. Можно описывать телесные ощущения, можно заметить, что вы становитесь еще внимательнее, что у вас обостряется слух, но само это внутреннее качество, однажды почувствовав, невозможно упустить. Бывает ли у вас ощущение, что когда вы плачете, то вдруг вы начинаете плакать не просто так, а плакать ему? Или когда другой человек — и это безошибочно узнается — плачет не просто «в вашу сторону», а вам, и вы понимаете, что плачут только вам, больше никому. А бывает и другое: отчетливое ощущение, что плачут в вашу сторону, но ни одной секунды внутри не появляется, что он делает это вам. Разница тонкая, опытная, экспериментальная. Я не могу ее теоретически описать, но технически могу только отослать к этому способу: пробуйте чувствовать, когда вы встречаетесь с другим человеком, ему ли вы говорите или про себя ли вы говорите. Тогда, возможно, вы испытаете это ощущение по ходу перемен, когда оно приходит.
В некотором смысле терапия — это процесс постоянного сопровождения процесса переживания. И здесь есть одна важная вещь, связанная с адаптационным приспособлением к реальности. Я думаю, это одна из причин, по которой теоретиков и практиков поля упрекают: когда вы говорите, что власть принадлежит полю, а не мне, то где же ответственность? Экзистенциалисты, помните, я говорил, сразу атаковали эту позицию: «вы призываете к безответственности». Гештальтистов за это упрекают: «вы культивируете безответственность». Но это не так, по одной простой причине: упускается из виду одна важная вещь в теории поля. Она касается того, что я обозначаю как творческий вектор переживания.
Другими словами, каждую секунду мы не только приспосабливаемся к тому полю, в котором живем, но каждую секунду мы создаем это поле. Как бы мистически это ни звучало, я создаю своих клиентов. Это не так высокомерно, если добавить, что они создают меня так же каждую секунду. Это основной тезис феноменологии: я такой, потому что ты есть. Мы создаем друг друга каждую секунду, безостановочно. Проблема возникает в тот момент, когда мы перестаем создавать. Тогда творческий вектор умирает, витальность нас покидает, и мы начинаем жить в реальности, которая не изменяется. Тогда мы идем по жизни и видим то, что видели два дня назад, десять лет назад, тридцать лет назад. И наш невроз оказывается как будто гвоздями прибит к нам. Это и называется личностью — или, точнее, характером как составляющей личности: чем-то ригидным и неизменным.
Конечно, некоторая степень ригидности нужна. Иначе вы могли бы прийти сегодня на лекцию, а меня нет, потому что «фишка такая была»: я решил не приходить, потому что у меня появились более интересные дела. Я пришел отчасти потому, что я должен прийти. Когда я выходил, я как раз писал то, что думаю о выборе, и был настолько увлечен, что если бы не обязательство перед вами, я бы не пришел: я бы просто не мог вылезти из компьютера последние четыре часа. Но я пришел. Почему? Потому что я стал другом, у меня есть невроз. То, что называется, наверное, Self. Радикальный Self — это процесс, это попытка зафиксировать более-менее стабильно во времени. Радикальный Self отличается от травматической радикальной версии, которая представляет страдание. Радикальный Self можно удерживать только по времени. Каждую секунду я создаю реальность: идя по жизни, я создаю своих друзей, свою дочь, свою жену, и они создают меня. Другими словами, я создаю поле, я создаю Бога.
Тогда возникает вопрос: чем это отличается от выбора? Можно сказать: «я выбираю создавать поле». Хотя слово «я» уже отсылает нас за рамки полевой парадигмы в чистом виде. Помните: «я» и «вы» — абстракции поля. Сказать «есть поле, а есть я» — глупость с точки зрения теории поля. Я и есть поле, а поле и есть я.
Традиционно в обыденном сознании считается, что человек идет по жизни, делает выбор и дальше несет за него ответственность. Это красиво и важно. У экзистенциалистов это звучит именно так. У аналитиков звучит иначе: наш выбор детерминирован некоторой самопутностью психических явлений из моей истории, прошлое определяет будущее. Феноменология говорит иначе: настоящее определяет прошлое и будущее. Понимаете почему? Когда клиент рассказывает вам какую-то историю сегодня, это сегодняшняя история. Какое отношение она имеет к реальности того, что произошло когда-то? Она имеет отношение к реальности, которая была, и к тому, что будет, но при этом мои воспоминания меняются время от времени.
Есть известный исторический момент: в середине XX столетия целая волна судебных исков стала распространяться в Америке. Примерно с 50-х годов возникали многочисленные дела о том, что люди, особенно женщины с сексуальной дисфункцией, в терапии начинали вспоминать, что родители, особенно отцы, домогались их. Это могло быть сексуальное насилие, абьюз, незавершенный абьюз, или какие-то истории — поглаживание гениталий, соблазнение жестами. Появилась целая волна судебных исков, и многие из них выигрывались: судебная система, третья власть, была на стороне жертв. Страховые компании оплачивали терапию, потому что это стало делом национальной чести и гордости. Но оказалось, что когда терапия продолжалась два, три, пять лет, воспоминания этих людей радикально менялись. Оказалось, что «фабрика» воспоминаний, которую они вспоминали еще год назад, переставала существовать: этого не было.
Я в свое время участвовал в создании одного из сексологических центров, и там обнаруживались похожие явления. Люди, которые попадали с сексуальной дисфункцией, довольно часто демонстрировали то, что Андерс в свое время назвал ранними воспоминаниями. И то, что в терапии уже хорошо описано: события сегодняшнего дня должны быть как-то объяснены. Для этого используются и воспоминания, и фантазия будущего — все равно. С точки зрения феноменологии статусом реальности обладает только настоящее. Именно поэтому идея детерминизма была вытеснена: она не вписывается в полевую парадигму, ее место заняла феноменология.
Если стало слишком сложно, можно упростить. Мы привыкли думать, что выбор — это когда я оказываюсь перед альтернативами: одна, вторая, третья, две и более. Дальше я как-то отношусь к этим альтернативам, и выбор предполагает предварительную оценку, затем акт выбора. Выбор всегда имеет основание: можно спросить «почему ты так выбрал?», и можно ответить «выбрал потому что». И дальше третий этап: я несу за это полную ответственность. Если я оценил ситуацию, выбрал одну альтернативу, то теперь отвечаю.
Но относительно выбора я хочу поставить под сомнение два тезиса. Во-первых, на мой взгляд, выбор — элементарный психический акт, его невозможно расщепить на составляющие. Оценка здесь ни при чем. Я просто выбираю. Это важно, потому что выбор никак не связан с математической процедурой «что лучше, а что хуже»: плюсики-минусики, здесь больше — значит выбираю. Это не имеет ничего общего с выбором. А что же я выбираю? Ничего — я просто…
И здесь мы возвращаемся к тому, как вообще события «внутри» случаются. С точки зрения поля любой феномен, который появился в контакте, принадлежит только этому контакту. Я не устаю это повторять, потому что это одна из самых важных вещей. Невозможно разделить, где чье — мое или клиента. Я такой, потому что ты есть. И ты такой, потому что я есть. Слово «причина» здесь уже начинает уводить нас в сторону. И слова «я» и «ты» тоже — искусственная вытяжка. Помните: первичная реальность — это ощущение. Именно это фон Вайцзекер, известный физик, прихватил к экзистенциализму: в реальности только ощущение. Когда возникает какое-то ощущение, которое мы потом называем злостью, оно еще никому не принадлежит. Так же и осознавание: мы думаем, что осознавание принадлежит мне, «я осознаю», но это уже искусственный процесс. Как только я говорю «я осознаю», я уже выхожу из пределов той реальности, в которой живу. Осознавание принадлежит полю.
Давайте сделаем перерыв и закончим этот вопрос после перерыва.
