Ну что ж, если я правильно понимаю, сегодня имеет смысл поговорить о том, в чем особенность гештальтерапии, в чем суть этого метода. Возможно, из-за особенностей того, как я обычно читаю лекции, в прошлый раз мне не удалось об этом рассказать, так что для вас это будет первая возможность. Если будут вопросы, задавайте по ходу: меня это обычно не отвлекает, а, наоборот, помогает. Ваша увлеченность очень поможет. Если что-то непонятно или интересно, просто дайте знать, задайте вопрос — я отвечу. Договорились?
Начать я хочу с моей позиции относительно психотерапии вообще. Мне кажется, что психотерапии вообще, или, как говорят в Украине, взагали, не существует. В настоящий момент есть огромное количество направлений, школ, методов и модальностей психотерапии, которые уже, наверное, не поддаются подсчету. Когда я в последний раз интересовался статистикой, их было порядка восьмисот.
Безусловно, среди них есть лидирующие направления: классический психоанализ, краткосрочная психодинамическая терапия, групповой анализ, гештальтерапия, экзистенциальная терапия, экзистенциально-гуманистическая психотерапия, клиент-центрированная терапия, когнитивно-поведенческая терапия, некоторые разновидности собственно когнитивной терапии, например рационально-эмотивная терапия, и так далее. Это устоявшиеся, популярные школы с большим числом последователей, которые продолжают развиваться.
Есть и менее известные направления, школы и модальности, но это не значит, что они неэффективны. Они вполне могут быть эффективными: возможно, их создали талантливые, даже гениальные люди, просто число последователей пока не настолько велико, чтобы претендовать на мировую известность.
Мне кажется, что между ключевыми школами, направлениями и модальностями терапии — просто пропасть. Гештальтерапевт отличается от психоаналитика так же, как, например, фрезеровщик от массажиста. Я не хочу буквально сравнивать людей и профессии, надеюсь, никому не обидно. Но это действительно очень разные профессии: у них разные акценты, разная философия, разные ценности.
Поэтому любая попытка смешать направления вызывает у меня сомнения. Иногда говорят: «А что, если смешать психоанализ и гештальтерапию — получится что-то крутое?» Это напоминает детские разговоры во дворе: кто круче, каратист или боксер, а что будет, если их смешать? Моя личная позиция в том, что такая эклектика, даже попытки интеграции методов, которые плохо интегрируются по существу, ни к чему удачному привести не могут.
Когда-то, в 2003 году, мы с коллегами создавали институт гештальта. Тогда я переживал личный кризис, связанный с тем, что гештальтерапия не дает ответов на многие вопросы. Я думал: может быть, какой-то другой метод, например психоанализ, откроет передо мной новые ресурсы? Я всерьез пошел учиться групповому анализу и в какой-то момент захотел их смешать.
Но когда я уже продвигался как гештальтерапевт и наконец закончил программу обучения групповому анализу, я понял, что эти вещи не смешивают. Мы даже записали в устав института содействие развитию гештальт-анализа — как будто это будет новый метод. Казалось: если смешать, получится дракон о трех головах, в боксерских перчатках и с отбойным молотком, который все сможет и всех победит. Оказалось — нет.
Если бы, например, Стива Джобса можно было посадить в одну комнату с Альбертом Эйнштейном и другими величайшими фигурами XX столетия и поставить перед ними задачу, которую они должны решить, договорившись об одном решении, их общее решение, вероятно, оказалось бы посредственным. Поэтому первое, что я хочу подчеркнуть: у каждого направления терапии, прожившего какое-то время, есть своя методология, философия и ценности, которые, на мой взгляд, лучше не смешивать с ценностями других направлений. Особенно если вы хотите развиваться внутри метода.
Психоанализу уже больше ста лет, гештальтерапии — больше шестидесяти пяти. Многим другим направлениям, выдержавшим испытание временем, тоже уже довольно много лет. Если они столько продержались, значит, внутри них есть что-то ценное. Сегодня я подробнее расскажу о гештальтерапии.
По популярности гештальтерапия сейчас, как мне кажется, входит в тройку практически во всех странах мира. Лидирующие позиции занимают гештальтерапия, психоанализ и когнитивно-поведенческая терапия. Последняя, полагаю, — в силу эффективности и скорости. А гештальтерапия и психоанализ — в силу глубины и исторической устойчивости. Психоанализ вообще был первым направлением: когда он появился, другой психотерапии практически не было, разве что гипноз и рациональная терапия Дюбуа.
Я не буду подробно рассказывать, зачем люди обращаются в терапию и почему не стоит слишком полагаться на свои ожидания от нее. Сразу расскажу о том, с чем работает гештальтерапия, — о том, как формируется симптом. Обычно люди приходят к психотерапевту в момент, когда симптом или комплекс симптомов серьезно портит им жизнь: когда что-то болит, беспокоит, когда происходит возрастной или личный кризис, случаются трагические события — увольнение, развод, смерть близких, не дай бог. Все, что беспокоит человека сегодня, мы будем называть словом «симптом».
Как образуется симптом с точки зрения идеологии гештальт-подхода? Надеюсь, когда я обрисую эту идеологию, станет понятно, что с ним делать. У всех нас, в том числе у всех здесь присутствующих, есть потребности. Это то, в чем вы нуждаетесь, чего хотите, чтобы жизнь была комфортной, счастливой и вы были ею удовлетворены.
Часть потребностей существует с раннего детства, а часть появляется ежедневно. Часто они возникают, когда мы видим, что что-то есть у других людей. Поэтому наши потребности нередко стимулируются окружающими: друзьями в детском саду, когда кто-то принес куклу, или в первом классе, когда у кого-то появился планшет, который вы увидели впервые и тоже захотели. Можно захотеть куклу, машинку, что угодно.
Я помню, как в детстве у меня было очень сильное желание иметь глиссер с моторчиком. Я видел, как дети во дворе пускают по большим лужам кораблик с мотором и вентилятором сзади, и он ездит. А если пустить его в озеро — вообще прекрасно. Я все время об этом мечтал. Но я был из не очень состоятельной семьи, поэтому ждать пришлось долго. И чем дольше я ждал, тем дольше существовала и тем напряженнее становилась эта потребность.
Иногда потребности подсматриваются по телевизору. Реклама, по сути, не обслуживает спрос, а формирует его — в этом и состоит суть современного маркетинга XX столетия. Мы живем в обществе гиперстимуляции.
В гештальт-подходе говорят о возникновении, развитии и завершении гештальтов, условно говоря. Хотя выражение «завершить гештальт» практики гештальтерапии давно почти не используют. Его почему-то используют люди, которые пишут учебники по психологии и не очень разбираются в сути метода, либо те, кто впервые прочитал такие учебники. Но в целом речь идет о процессе: появляется потребность, мы замечаем ее в теле, смотрим вокруг, вступаем в контакт, удовлетворяем ее и затем прислушиваемся к тому, какая новая потребность появится.
В то же время мы сами являемся основой и помощниками в удовлетворении потребностей других людей. Наши близкие — жены, дети, родители — тоже в чем-то нуждаются от нас. У них возникают потребности, которые мы можем удовлетворить.
Здоровое функционирование психики, с точки зрения гештальт-подхода, состоит в том, что я внимательно слышу свои потребности, могу их заметить и назвать, обнаружить людей, с которыми эти потребности могут быть удовлетворены, адекватно и творчески построить с ними контакт, получить желаемое и почувствовать удовлетворение. И при этом я готов двигаться навстречу другим людям, помогая им удовлетворять их потребности. Так живет здоровый человек.
Но так бывает не всегда, иначе профессия психотерапевта не была бы нужна. Где происходит сбой? Он может происходить на любом уровне.
Например, человек может вообще не привыкнуть знать, каковы его потребности. У меня было несколько клиентов, и одна очень ярко сказала: «Я была очень хорошей девочкой. Я никогда ничего не хотела». Очень удобная для родителей девочка. Потому что, когда ты чего-то хочешь, ты что, выскочка?
Когда вы чего-то хотели, родители могли говорить: «Это нельзя, и это нельзя, и то нельзя». Представьте, с какими чувствами вы сталкиваетесь, когда вам говорят «нельзя», а вы этого очень хотите. Разочарование, обида, желание еще сильнее иметь это; в лучшем случае, хотя это бывает редко, — злость. Но когда вы злитесь, родители могут сказать: «Ты что, охренел? Ты хорошая девочка или нет? Девочки не злятся». Или: «Мальчики не плачут». Если мальчик обиделся: «Ну потерпи, что, не мужик, что ли?»
И сталкиваться с этим оказывается дорого. Каждый раз вам приходится встречаться со страхом, обидой, болью, отвержением, злостью, которую к тому же не дают выразить. На этом, собственно, работает современная тенденция к отреагированию: по всему Киеву, по крайней мере в нескольких местах, открыли заведения типа «Шандарашки». Когда много возбуждения, а выразить его нигде нельзя, можно пойти, купить посуду, побить ее об стену — и вроде хорошо. Хорошо, если вы занимаетесь боксом, например. А если нет — вот, пожалуйста, «Шандарашки».
Либо в лучшем случае вы начинаете заниматься какими-то увлечениями, которые становятся сверхценными, потому что тоже позволяют отреагировать возбуждение. Но вообще осознавать свои потребности становится слишком дорого. И тогда мы больше ничего не хотим.
Или, например, у вас были родители, которые хотели все за вас. «Мама, я замерз?» — «Нет, ты кушать хочешь». Тогда просто не формируется способность различать, чего именно вы хотите.
Следующая проблема: вы еще можете осознавать, чего хотите, но смотрите на окружающих и думаете: «Нет, попросить других людей о заботе — они будут смеяться надо мной. Сказать, что мне плохо, — что обо мне подумают пацаны? Я буду ничтожеством. Сказать, что я хочу денег и славы, — что скажет моя бабушка, у которой были совсем другие ценности? Попросить у другого человека защиты — значит показать слабость. Жаловаться вообще нехорошо». Или кажется, что именно этим людям нельзя пожаловаться, потому что они холодные и отвергающие.
То есть я уже знаю свою потребность, уже заметил ее, но смотрю на других — и никто не подходит. Либо люди опасны, либо я буду ничтожеством, если к ним обращусь. В обоих случаях я не могу обратиться со своей потребностью, хотя возбуждение уже есть, я уже его осознал.
Другая проблема: я понял, что у меня есть потребность в любви и заботе, нашел человека, который мог бы ее удовлетворить, подошел к нему и попытался попросить о теплоте. Или, например, потребность в признании: вы подходите и спрашиваете: «А я красивая?» Вам отвечают: «Ты очень красивая», а вы смотрите на оскал этого человека и понимаете, что он врет. Что на самом деле он думает, будто вы жаба, как и все остальные. За день вы уже пятнадцать раз слышали, что красивы, — и все, как вам кажется, сволочи, врут.
Либо вы так строите контакт, что другой человек даже не догадывается, чего вы хотели. Это все равно что ехать в Москву через Амстердам. В самом ярком виде можно так устроить контакт с желанием любви, что просьба о любви завершится скандалом. Как в известной оговорке по Фрейду: хотел сказать «Милая, как я рад тебя видеть», а сказал: «Сволочь, ты мне всю жизнь испортила». А потребность-то та же.
Сложность может возникнуть, когда вы получаете желаемое, но не можете это усвоить, или когда вступаете в контакт криво — намеками, претензиями. Практически каждая семейная пара, приходящая на семейную терапию в кризисе, строит контакт одинаково: «А ты всегда…», «А ты никогда…», «Да ты на себя посмотри». Если вы будете контактировать со своей потребностью при помощи претензий, вы похороните свои потребности. Чудо, если кто-то пойдет вам навстречу. Но даже тогда вы можете не получить удовлетворения.
В претензии как будто содержится намек. «Ты никогда меня не любил» — а какая потребность могла бы быть выражена прямо? «Ты уважаешь меня? Ты ценишь меня? Ты замечаешь меня? Я важный для тебя человек? Мне очень хочется знать, что я для тебя важен». Но вместо этого звучит: «Ты всегда меня игнорировал». И в этом смысле потребность остается неудовлетворенной.
Есть и еще одна сложность. Допустим, вы осознали свою потребность, нашли человека или группу людей, прямо попросили, случилось чудо — люди пошли навстречу, а вы еще и поверили им. И вот дальше самая трагичная штука: вы выходите, а внутри пусто. Вроде все произошло хорошо. Очень хотели борща — вам дали борщ, вы его съели, но что-то не то. Ощущение «что-то не то» может катастрофически преследовать всю жизнь. Вы можете получать то, что хотите, и не меняться. «Я красивая?» — «Да, точно». «Ой, спасибо». И удовольствие удерживается внутри секунд тридцать.
Можно пойти и по пути отыгрывания. Например, вместо того чтобы осознать свою зависть и признать, что вы тоже хотите того, что есть у Игоря, можно сказать: «Я никогда никому не завидую, а Игорь просто негодяй, он наворовал, поэтому у него это есть». И рассказать минимум пяти людям, что Игорь — ничтожество, он наворовал, поэтому у него такие красивые часы. Становится легче. Это отреагирование, связанное с завистью. Не совсем месть, скорее то, что иногда называют черной завистью, хотя само это бытовое противопоставление — черная зависть, белая зависть — довольно странное.
Зависть — хорошее чувство, потому что она, как никакое другое, ясно говорит: вы тоже чего-то хотите, вы очень близко к своей потребности. Но вместо того чтобы признать это, можно сделать гадость другому, чтобы сбросить напряжение. Например, вместо того чтобы сказать человеку, что вы обижены, потому что не получаете от него должной доли признания и уважения, можно в его присутствии рассказать третьему человеку смешной анекдот, в котором он будет легко узнаваться. Ирония и сарказм для этого очень подходят.
Или можно подойти к женщине, признания которой вы давно хотите и которой завидуете, но не можете ей об этом сказать, и с искренним любопытством спросить, где она взяла такие тонкие кривые чулки. Так тоже можно избавиться от напряжения.
Либо можно инвестировать это возбуждение во что-нибудь другое. Например, если вам страшно идти на встречу или завтра предстоит ответственное выступление, очень кстати сегодня сломать ногу. Тогда завтра выступать не надо. Или более сложный вариант: вы побаиваетесь прийти на терапевтическую группу, потому что боитесь встретиться с какими-то открытиями о себе, которые раньше неприятно вас зацепили. И тогда ребенок может заболеть именно в тот момент, когда вы уже садитесь в поезд, едете в аэропорт или собираетесь выйти из дома. Накануне у него поднимается температура до тридцати девяти, и вам уже не до группы.
Если вы не можете сказать другому человеку, что вам нужны личные границы, а близкие люди сидят у вас на ушах, на шее и еще где-то, то за вас это вполне может сделать, например, нейродермит. Ваша потребность будет удовлетворена. Если вы не можете прямо сказать, что хотите самостоятельности, хотите обладать некоторой властью, влиять на значимых людей, особенно на родителей, то симптом может взять это на себя.
Например, родители всегда без мыла залезали во все отверстия, которые у вас были. И в какой-то момент, вместо того чтобы сказать, что вы хотите личного пространства, что хотите сами контролировать свою жизнь, вы начинаете задыхаться. Это называется астма. Не пытайтесь привязывать конкретные потребности к конкретным симптомам: у астмы может быть миллиард факторов, не нужно пытаться это просчитать. Я говорю об этом только как о примере, чтобы описать психодинамику происходящего.
Вы начинаете задыхаться — и родители в первой половине жизни становятся как шелковые. Делают все, что вы хотите, пляшут вокруг вас, больше ни к чему не принуждают и посвящают вам всю жизнь. Время от времени, чтобы напомнить им, кто в доме хозяин, вы снова начинаете задыхаться. А потом вы поступаете, например, в киевский инъяз, уезжаете из горячо любимого Житомира, и мама приезжает в гости: «Анечка, Васянька, а как же твои приступы? Ты носишь с собой ингалятор?» А человек отвечает: «Какой ингалятор?» — и пытается вспомнить, что такое астма. Он просто о ней забыл.
Любой симптом — это ключевая вещь, которую я хочу сказать с точки зрения гештальт-подхода, — является непрямым способом удовлетворить какую-то вашу потребность. Каким бы мучительным ни был симптом, с его помощью вы строите контакт с окружающими людьми.
Например, женщина пятидесяти семи лет решила всю жизнь посвятить заботе о детях, потому что трагически рассталась с мужем, больше замуж не выходила и решила, что теперь ее жизнь будет принадлежать им. Некоторое время они даже голодали. Но на момент обращения ко мне она по-прежнему считала своей главной задачей заботиться о детях, чтобы они не умерли с голода. Ее сыну было тридцать два года, дочери — двадцать восемь. У нее было два завода, а дети — талантливые, умные, образованные люди, с хорошими позициями, развивающие собственный бизнес.
Она по-прежнему жила так, будто должна заботиться о детях, потому что иначе ее жизнь ничего не стоит, а дети могут просто умереть. И все бы ничего, если бы не удаленные пять лет назад три яичника и полтора года назад полностью удаленные яичники. Но ее это вообще не беспокоило: она пришла не с этим. Она говорила о том, что недостаточно заботится о детях.
Я спросил: «А они о вас заботятся?» Она ответила: «Да мне от них ничего не надо». Дети, судя по всему, были довольно толковые и трезвые. По крайней мере, дочь пришла на один из моих творческих вечеров и поняла, что маме хорошо бы сходить к психологу. Она ее и направила, потому что другого способа позаботиться о матери у нее, видимо, не было.
Я спрашиваю: «А разве вы ни в чем не нуждаетесь?» Она отвечает: «Нет, у меня все есть, я ни в чем не нуждаюсь». Я пытался донести до нее важную идею: не думала ли она, что ее детям может быть важно лично заботиться о своей матери? Это вообще важная человеческая вещь. Иногда мы удовлетворяем потребности других не потому, что перед нами немощное существо, которому что-то нужно, а потому, что нам самим важно заботиться. Нам хочется этого, это нужно нам.
Наверное, самые здоровые отношения — те, в которых я люблю другого не потому, что его надо любить, а потому, что мне это важно. Я спросил ее: «А вам чего хотелось бы от детей?» Она ответила: «Мне ничего». «Бывает, что дочь или сын о вас заботятся?» — «Да, бывает». «Вам это нравится?» — «Да, нравится, но мне очень неловко».
По ходу разговора она вдруг осознала, что на самом деле ей было бы очень приятно знать, что она нужна своим детям, что она ценна для них. Что иногда ей хотелось бы, чтобы кто-то просто был рядом, согревал ее, заботился о ней. И она хотела бы получать это именно от детей. Причем дети, по ее описанию, были очень теплыми.
Она вернулась домой воодушевленная. Как вы думаете, что произошло дальше? Просто хрестоматийная картинка: по дороге домой с ней случился сердечный приступ. Она попала в больницу, и первой туда приехала дочь.
Осознавание не предполагает приписывания причины. Я просто заметил. Вы заметили, что клиент перестал дышать; заметили, что сами испугались; заметили, что пытаетесь опустить глаза, голову, поднять плечи и вам хочется провалиться сквозь землю. Это ничего не значит. Вы просто это заметили.
Почему это важно? Потому что процесс осознавания помогает запустить в вашу жизнь поток того, чего вы раньше не замечали. А процесс понимания пытается объяснить то, что вы уже знаете. Вы придумываете очередную упаковку для того, что и так знаете о себе и других людях. Это не ведет к изменению.
Осознавание, напротив, предполагает, что в вашей жизни появляется все новое и новое. И это очень важная вещь. Когда вы на собственном опыте убедитесь, что именно то новое, что входит в вашу жизнь, и создает изменения, вы начнете относиться к этому по-другому. В жизнь начинают поступать новые потребности, которых вы не замечали, новые страхи в отношениях с окружающими людьми.
Кстати, многие из вас говорили, что после первой сессии иногда усиливалась тревога или жизнь казалась менее стабильной. Иногда отношения с окружающими тоже перестают быть стабильными. Это происходит потому, что у людей, пришедших в психотерапию и сфокусированных на осознавании, появляется больше информации о себе и о других.
Если раньше вы с близкими попадали в одни и те же пазы и крутились, как шестеренки, жизнь была стабильной. Пусть она вам не нравилась, пусть последние пятнадцать лет вы думали о разводе, а в некоторых случаях в психиатрии — последние пятнадцать поколений, но она была стабильной. А тут появляется больше степеней свободы: вы приходите домой и уже не попадаете в те шестеренки, которые были раньше.
Отсюда и тревога. Когда вы делаете шаг вперед и знаете, что нога встанет на пол, вы в безопасности. А теперь представьте, что вы ступаете куда-то, но не знаете, будет ли опора здесь, ниже или в стороне. Скорее всего, она будет, но вы не знаете где. В этот момент и возникает тревога. Если завязать вам глаза и отправить в путешествие по Киеву, даже с гарантией безопасности, тревога будет огромной.
А теперь представьте, что вы стали меняться, а другой человек — нет. Его пазы перестают попадать в ваши, вы начинаете сталкиваться. И что скажет ваш близкий? Он ведь не заказывал ваших изменений. Он не говорил: «Иди-ка ты изменись».
Большинство людей, которые приводят родных и близких на терапию, говорят примерно так: «Он совсем плох, его надо подлечить вот в этом месте и совсем чуть-чуть в этом». Муж пьет — хочу, чтобы не пил. Ребенок плохо себя ведет — хочу, чтобы не вел себя плохо. Хочет уйти с тренировки или с секции единоборств, но не знает своего счастья. Мы хотим что-то сделать с другим человеком и отдаем его в психотерапию.
Опасная штука, друзья. Если вы хотите, чтобы близкий по-прежнему оставался управляемым, последнее место, куда его стоит отправлять, — психотерапия. Он начинает меняться, причем в каком направлении — неизвестно. Вы этих изменений не заказывали.
Возможно, близкий начнет вести себя лучше: станет приятнее, благодарнее, будет проявлять больше любви. В процессе терапии он может открыть в себе симпатию к другим людям, признание их значимости, благодарность. И вот он приходит домой со всем этим. А близкие к этому не готовы: их пазики не совпадают, у них возникает много возбуждения.
Вы думаете, они скажут: «Как интересно, моя жена, муж или ребенок начали меняться. Может, и мне тоже стоит измениться?» Скорее скажут: «Тебя подменили. У тебя что, секта? Что-то с тобой не так». Потому что у них-то проблем нет, у них все хорошо. «Ты стал совершенно неуправляемым» — и так далее.
Поэтому ответственность в данном случае лежит не на близких клиента терапии, а на самом клиенте: вы-то заказывали эти изменения. Если вы будете с большим уважением и терпимостью относиться к своим близким, процесс пойдет легче. Хорошая иллюстрация была у Вали: здесь важно не конфронтировать с близкими, а дать им возможность понять, что все хорошо, что это просто процесс развития. Тогда, возможно, и они захотят меняться. А возможно, нет.
Мы меняемся за счет того, что сегодня узнаем о себе немного больше, чем вчера. Поэтому жизнь по ходу терапии усложняется: мы начинаем замечать и это, и это, и это, а со всем этим надо как-то обращаться. Тут снова появляется гештальт-терапевт. Первая его задача — помогать осознавать больше, а другая — помогать со всем этим обращаться.
Помните анекдот? Человек садится в огромный новый самолет, и пилот объявляет: «На нашем самолете есть два спортзала, четыре бассейна, боулинг-клуб на нижней палубе, пять кинотеатров, шесть ресторанов, кабинки для того-то, того-то и того-то». А в конце говорит: «И теперь со всей этой хренью мы попробуем взлететь». Вот так же усложняется задача терапии: теперь нужно научиться обращаться со всем этим.
Пока вы не знали, что у вас есть потребность в личных границах, вы просто чесались, понемногу сбрасывали мертвую кожу в сторону окружающих людей, и они отодвигались. Все было нормально: все немного чесались, ладно, ничего страшного. Зато о границах не надо было говорить. А теперь вы узнали, что границы вам нужны, и тут возникает ломка.
Симптом уже давно работает с этим и неплохо справляется. Например, у вас защемляет нерв, начинает болеть спина — и близкие тут как тут: вокруг вас, рядом, начинают о вас заботиться. Или вы понимаете, что вам нужна забота и безопасность, но не хотите ждать сына из ночного клуба до четырех утра. Непонятно, что там будет, с кем он будет, напьется ли, попадет ли в какую-нибудь переделку, вдруг там наркоманы. И у вас есть способ: начинает ужасно болеть голова, случается мигрень, вас тошнит. Вы ложитесь на диван, кладете на голову холодное полотенце и говорите: «Сынок, иди, иди отдыхай и не думай, что у тебя мама с больной головой». Можно этого даже не говорить, но сынок смотрит: ну не может же он быть последней сволочью и пойти танцевать с девчонками, когда мама страдает. Нет, конечно.
Или один из курьезных случаев про ребенка пятидесяти пяти лет. Он искренне влюбился в очередную девушку, тоже примерно пятидесяти трех лет, и они решили пожениться. Как показал следующий разговор, у него это было уже в восьмой раз.
От некоторых потребностей мы отказались. Но здесь есть другая сторона, важный аспект: значительная часть наших потребностей концептуально придумана кем-то другим для нас. «Мам, а не замерз?» — помните? «Нет, ты кушать хочешь». В связи с этим возникает трудность: те потребности, которые есть, вообще мои или они являются чем-то другим?
С точки зрения строгой академической психологии, если это теория поля, любая потребность появляется в контакте. Но есть потребность, в которой я, условно говоря, вибрирую, где чувствую важное для себя, чувствую себя на своем месте. Например, ты играешь на барабанах и чувствуешь: хорошо, я здесь, это я. Возьмешь флейту, начнешь играть — может быть, и хорошо получится, — но будешь чувствовать: это не я, я предаю себя.
Гештальт-терапевт помогает человеку, опираясь на эти внутренние вибрации, почувствовать, где он: в игре на барабанах или во флейте. Ты можешь увидеть у соседа большую черную машину с затемненными стеклами, положить десять лет жизни, чтобы купить такую же, сесть в нее — а радости нет. Как с елочными игрушками в анекдоте: «До чего цивилизация не дошла — елочные игрушки стали подделывать». «Как это?» — «Прихожу в магазин, покупаю игрушки, смотрю — а радости нет».
Гештальт-терапевт помогает тебе, основываясь на твоих внутренних реакциях, определить: становишься ли ты счастливее с этой потребностью или нет. При восстановлении чувствительности очень скоро может оказаться: «Я вообще не айфон хотел». Может быть, путь к айфону или к большой черной машине — это на самом деле путь к какой-то иной потребности. Так часто устроена жизнь: люди убивают ее, чтобы просто получить похвалу, признание, услышать: «Ты для меня ценный и дорогой». Но вместо этого покупают кучу дорогих вещей, бросают людям в глаза, чтобы косвенно получить: «Ты крутой». Им говорят: «Ты крутой», — и на минуту-две, при грандиозных достижениях, хорошо. Можно еще вечером набухаться, а утром опять пустота, опять надо бежать.
Ты не чувствуешь удовлетворения — это главный признак того, что я бы назвал ракетной потребностью: удовлетворяешь ее, а внутри пустота. В гештальтерапии можно помочь человеку избавиться от так называемой мишуры потребностей и по ходу хорошей, качественной терапии найти то, что лично ему нужно. Это не обязательно не айфон, не черная машина и не вещи. Это может быть и айфон, и черная машина, и вещи — мы не цепляемся к этому. Но иногда человек приходит к осознаванию, что ему ничего из этого и не было нужно: он просто следовал каким-то навязанным моментам.
У меня была одна успешная терапия с довольно состоятельным, очень состоятельным человеком. В момент прихода в терапию он двигался к миллиарду. Примерно за год терапии он начал чувствовать себя и понял, что его жизнь заключается в другом: ему нравится заниматься творчеством, любить людей, которые рядом. Он продал практически все и, вроде, сейчас счастлив.
Но это не значит, что человек, у которого ничего нет, которому просто страшно жить, который решил добиться успеха и сломался, в какой-то момент скажет: «Мне это не надо, я буду дауншифтером». Если человек ничего в жизни не сделал, а уже дауншифтер, понимаете? Поэтому одежду или обувь Gucci можно покупать не потому, что она стоит тысячу долларов, а потому, что она удобна. Критерии меняются: не цена, а качество и комфорт; не показуха, а для себя.
Это не происходит стремительно. Я не верю в стремительные изменения, когда человек вдруг понял, что живет зря, что все это мишура, и теперь будет жить по-другому. К этому я бы относился осторожно. Но если по ходу меняются его ценности и потребности, он, как правило, становится более внимательным к себе и к другим людям. Если человек становится внимательным к себе, но не к другим, скорее всего, вы имеете дело с какой-то концепцией развития, которую он подхватил как вирус, либо которую вы всунули клиенту.
Здоровый процесс развития таков: если человек становится чувствительным к себе, он автоматически становится чувствительным к другим. Помните, я говорил: любопытствовать с живота? Если вы будете чувствительны к животу, такое любопытство будет проявляться и в жизни другого человека; автоматически вы будете любопытствовать и своей жизнью. Это один и тот же процесс с двумя векторами.
Поэтому потребности, которые кажутся важными, часто перестают быть важными. Лучше, если это произойдет в тридцать лет, чем в шестьдесят пять. Когда я вошел в психотерапию, я занимался в том числе профилактикой суицидального поведения. Одними из самых сложных были клиенты в кризисе середины жизни или старческого возраста, когда они всю жизнь занимались делом, которое себе придумали: защищали кандидатскую, докторскую, становились директорами НИИ, входили в экспертный совет ВАК. А потом выходили на пенсию, оглядывались назад и понимали: лучше бы этого не было, жили зря. Возможно, этого хотели их родители, но не они. Лучше разбираться с этим в возрасте, когда психика еще гибкая.
Я искренне верил, начиная, наверное, с семи и до семнадцати лет, что очень хочу стать военным. Я фанател, вы не представляете. Моей главной книгой была «История великих полководцев». Я наизусть цитировал жизнь Суворова, Кутузова и других. Но когда попал в армию, для меня оказалось важным открытием: на самом деле это не мое место. Я понял это только в день принятия военной присяги, в 1991 году. Потом мне понадобилось несколько лет, чтобы оттуда уйти. Я понимаю, почему папа хотел, чтобы я был военным, понимаю, почему дед хотел, чтобы папа был военным. Но в какой-то момент развитие случается только там, где мы — я сейчас усилю это слово, в широком, не личностном смысле, — предаем нечто, что было до этого.
Ты никогда не полюбишь сыр с плесенью, если не попробуешь его. Есть очень трогательная история одной клиентки. Она все время хотела быть актрисой, но родители знали, что она хочет быть экономистом. Когда пришло время выбирать, куда поступать, она выбрала торгово-экономический институт и пошла по этой стезе: окончила вуз, поступила в аспирантуру, стала кандидатом экономических наук, доцентом на кафедре.
Иногда хорошим терапевтом может оказаться известие о смертельной болезни. Известны истории, когда люди узнают, что смертельно больны, и за год радикально меняют всю жизнь. Иногда это заканчивается выходом из терминальной четвертой стадии с множественными метастазами по всему организму при отсутствии каких-либо клинических проявлений онкологического заболевания. Это уровень чуда, такое редко случается, но описанные случаи бывают. А на второй, третьей стадии таких примеров вообще выше крыши. Но надо ли дожидаться, как у моей клиентки, рака яичников? Ее, к сожалению, рак яичников ничему не научил: она обратилась ко мне уже после этого, и ей даже в голову не приходило, что можно чуть подумать.
Другими словами, если после реализации потребности мы чувствуем радость, то это наша потребность, а если пустоту — не наша? В некотором смысле да, если ты чувствительный человек. Помните: когда Господь отделял свет от тьмы, землю от воздуха, создавал человека, тварей живых и так далее, в конце каждого дня Он смотрел на все это и говорил, что это хорошо. Если у вас будет чувствительность, которая хотя бы движется в ту сторону, с которой можно сказать: «Это хорошо», — уже многое возможно.
Я думаю, никогда нельзя точно сказать, что ты сейчас собой являешься или реализуешь какой-то концептуальный проект: одной человеческой жизни для этого мало. Но за три, пять, семь лет развития чувствительности к этому вполне можно приблизиться. Ты можешь сказать: «Я не предаю себя, я честен сейчас, я на своем месте, я делаю то, что хочу, люблю того, кого хочу». А если ты будешь смел, то вообще это круто.
Я помню творческий вечер уважаемого Бориса Борисыча Гребенщикова. В какой-то момент его спросили: «Как вы так успешно и много работаете, столько песен пишете?» Он сказал вещь, которая в полной мере отражает суть подхода, который я предлагаю своим клиентам как ценность: «Если я чем-то занимаюсь, я задаюсь вопросом: хочу ли я заниматься этим дальше? И если отвечаю отрицательно — немедленно бросаю». Смелость.
Сколько людей понимают, что они не на своем месте, ненавидят работу, живут не с тем мужчиной или не с той женщиной, строят отношения, которые им не нравятся, лицемерят. Они десятилетиями говорят об этом и все хорошо понимают. Вот чем понимание отличается от осознавания: осознавание начинается там, где они начинают замечать что-то, чего еще не знают. Это накапливает критическую массу, в которой происходит взрыв — не обязательно разрушительный, а тот, в котором человек понимает, что может рискнуть жить по-другому. Он становится собой. Это рискованное действие.
Можно ли находиться на своем месте в нескольких ипостасях? Например, человек работает дворником, получает от этого удовольствие, но хочет быть театральным режиссером. Значит ли это, что дворник — не его призвание, или он может быть одновременно хорошим дворником и кем-то еще? В истории были люди, совмещавшие разные социальные роли и призвания. Тот же мой любимый Корчак: писатель, философ, детский врач, педагог — и он прекрасно это совмещал.
Я думаю, да, можно быть разным. Это вопрос позиций, философский вопрос. Я знал и слышал о людях, которые в разных сферах были успешны и кайфовали от этого. Более того, есть сферы, которые не конфликтуют, а есть те, что конфликтуют. Я не верю, что можно быть хорошим психоаналитиком и хорошим гештальт-терапевтом одновременно — даже последовательно: утром работать психоаналитически, вечером гештальтистски. В это я не верю, потому что ценностно и философски это принципиально разные вещи.
Но человек может заниматься бизнесом, который приносит ему удовольствие и радость людям, иметь хобби, заниматься спортом. У меня есть клиент, который меня восхищает: умный, образованный человек, любитель, но участвует в спорте высоких достижений, в каких-то современных крутых видах спорта, и при этом талантливый бизнесмен. А как он говорит о друзьях и сыне — вообще охренеть. Так что, думаю, можно быть разным. Не знаю насчет дворника и режиссера: слишком разные, наверное. Но крутой садовник и режиссер — почему нет? Мне кажется, здесь нет ценностного, философского, методологического конфликта. Можно быть художником и предпринимателем.
Я знаю одного человека, не моего клиента, просто знакомого знакомых, за которым некоторое время наблюдаю. Он был очень успешным бизнесменом, а сейчас, мне кажется, еще и очень крутой фотограф и путешественник. Я, может быть, не самый большой специалист в фотографии, но те, кто разбирается, говорят, что это очень круто.
Мне важно, чтобы в том, что делает человек, была страсть. Один мой клиент, успешный предприниматель, сначала восемь раз ездил на интенсив, а потом сказал: «Пора мне приходить учиться». Он пришел в программу, присматривался ко мне, а потом подошел и сказал: «Я понял, почему сюда пришел». Я спрашиваю: «Ну чего?» Он говорит: «Ты тоже кайфожор». Мне кажется, человек может быть успешен только там, где он живет. Если ты что-то делаешь просто потому, что делаешь, это никогда не будет успешным. А если в этом есть страсть — это круто.
Я полагаю, что страсть может быть больше чем в одной сфере. Я в этом уверен. Например, я довольно страстно пишу, очень люблю заниматься психотерапией и педагогикой. Это разные сферы, хотя они и находятся где-то рядом. Есть люди, которые занимаются терапией, но совершенно не умеют преподавать. Есть хорошие преподаватели, которые не занимаются терапией. Есть те, кто пишет, но не делает ни того, ни другого. А мне нравятся все эти три сферы, я в них живу. Поэтому короткий ответ: да.
С точки зрения гештальтерапии иногда говорят: чтобы построить что-то новое, надо разрушить что-то старое. В буквальном смысле это понятно: под моим окном валят какой-то бывший завод или НИИ, чтобы построить новый дом. В психотерапии и гештальтерапии это не так. Создание чего-то нового — единственный вектор, мы ничего не разрушаем.
Хочу подчеркнуть важную вещь: ответственность и вина — разные вещи. Чаще всего они альтернативны. Если ты виноват, ты не ответственен, потому что вина всегда предполагает удобный способ с ней обойтись: покаяться, попросить прощения, компенсировать ущерб деньгами, потому что деньги универсальны, или каким-то объемом услуг. Ответственности здесь нет. А ответственность — это когда ты принимаешь на себя весь груз своего жизненного выбора.
Это одна из трудных вещей, которые вам предстоит освоить, если вы захотите стать гештальтерапевтами и помогать своим клиентам. Это ключевая штука — быть ответственным за свой выбор. Я не знаю, какой ответ был правильным. Я никогда не знаю, прав ли я. Я могу сказать только: я сделал так и отвечаю за то, что так сделал.
Например, ты ведешь пациента, отвечаешь за него, переживаешь, волнуешься. Потом уже год как он не твой пациент, но он регулярно звонит, приходит, спрашивает, жалуется. Ты не можешь его оставить, потому что чувствуешь, что нужна ему и обязана помочь. При этом понимаешь, что это уже не твоя ответственность. То же самое может происходить в семье. С супругом или супругой — это одна история, а дети как будто чуть в стороне: они оказываются заложниками ситуации. И на работе так же: пациент вроде бы уже не твой, история закончена и одновременно не закончена, а ты не знаешь, как правильно поступить.
Здесь вопрос в том, чтобы доверяться. Мне кажется, путь гештальтерапии — это путь к более открытому сердцу. В этом есть опасность, потому что вы можете ранить себя. Но, идя по пути открытости сердца, вы приобретаете массу других способов с этим обходиться и делать свою жизнь более безопасной.
Попробуй совсем просто ответить себе на вопрос: когда ты отвечаешь на телефонные звонки бывших пациентов, испытываешь ли ты от этого кайф? Не высокомерный кайф — не «я такая хорошая женщина, настоящий гражданин, поэт и человек», — а действительно ли тебе приятно, что ты сейчас поделилась с этим человеком частичкой своей любви? Если кайфово, то в чем проблема? Это то, что нужно.
А вот если ты отвечаешь на эти звонки, терпишь и думаешь: «Когда же ты, сволочь, трубку положишь? Мне так тяжело, ты меня отрываешь», — но при этом делаешь вид, что тебе интересно разговаривать, тогда ты лицемер.
