Если этот способ уже освоен и доступен участникам, попробуйте отреагировать. Это уже хорошо: человек почувствовал что-то и сообщил об этом другим людям. Может быть, я дам какие-то ориентиры, что мы ещё можем сделать в близости. Если удастся, пару слов скажу о моралитике, поскольку именно на новом понимании этики основывается идея близости. Потому что близость не может быть моральной: как только мораль появляется в близости, она умирает.
Итак, что же такое близость? Мы привыкли думать, что это некое ощущение: кто-то ждёт дома, ценит, любит, уважает, не может без вас жить, находится очень близко. Но здесь я хотел бы развести две вещи: близкие отношения, в которых мы привыкли находиться, и ощущение, что кто-то буквально находится рядом, на той же кровати. Вы делите жилплощадь последние двадцать пять лет — и на этом основании вполне можно сказать, что это близость. Вы находитесь так близко, что порой становится душно.
Второе понимание близости принципиально отличается. Оно основано на полевой парадигме, свойственной гештальт-терапии и диалоговой психологической терапии в частности. Первая важная вещь: идея близости не равна стратегии близких отношений. Наверняка вы вспомните по своему опыту, что можете остро переживать, буквально звенящее чувство близости, находясь с людьми, которых знаете совсем недолго. И наоборот: порой, трагично, безусловно, можно обнаружить себя в отношениях, длящихся десять, пятнадцать, двадцать или тридцать лет, и понять, что близости в них, возможно, не было никогда.
Оказывается, замуж вышли или женились потому, что так сложились обстоятельства. С коллегами и людьми, которых называют друзьями, тоже всё как-то сложилось автоматически. Но уже никто никому давно не интересен, свободы в этих отношениях давно нет. Чтобы сохранять их видимость, можно раз в два месяца собраться, попить пива и сказать: «Вот у меня есть друг». Потом вечер закончится, вы придёте домой и ляжете спать.
Я бы хотел определить близость как некий акт присутствия в отношениях. Наверняка вам это знакомо: мы уже говорили на этом интенсиве о присутствии, а это ключевая вещь психотерапии и переживания. Вы можете либо жить в отношениях, либо не жить в них. И близость ключевым образом отличается именно этим.
Вторая вещь: гештальт-подход принёс в идею близости понятие границы контакта. Поднимите руку, кому знакомо это словосочетание. Спасибо, примерно половине. Хотя это даже не словосочетание: если внимательно читать книги по методу гештальт-терапии, это вообще одно слово — «границаконтакта». С точки зрения принципиального понимания граница и контакт суть одно.
Например, если я прикасаюсь к руке Тани, в этот момент происходит встреча. Что такое близость? Это когда два человека встречаются. Мы привыкли думать в терминах единства: встреча — это место, где мы соприкасаемся, где становимся одним целым. Это действительно так. В месте, где мы встречаемся, мы частично становимся иными. Помните базовый тезис диалоговой психологической модели: «Я такой, потому что ты есть».
Как только мы вступили с Таней в контакт, уже бессмысленно определять, каковы наши отдельные вклады в этот контакт. Рука Тани в полной мере ведёт себя определённым мною образом, и наоборот: я в полной мере определён Таней. Но есть важная вещь, которая не сразу бросается в глаза: это соприкосновение — единственное место, в котором мы отличаемся. Если мы присутствуем в контакте, именно здесь становится ясно наше отличие от другого человека.
Если этого нет, скорее всего, то, что вы называете близкими отношениями «в засос», по сути не является отношениями вообще. Скорее это то, что я назвал бы созависимыми отношениями. Слово «слияние» здесь не очень корректно, поскольку в терминологии гештальт-терапии оно используется применительно к полевым феноменам. Слияние — это, скорее, когда вы не знаете, чего хотите: «Кто из нас сейчас хочет пойти на лекцию — ты или Ира?» Или: «Кто из нас любит балет?» Оба вроде бы любят балет. Муж последние двадцать лет ходит в балет, ненавидит его, но, когда жена поворачивается, скрывает это и улыбается: ему как-то хорошо.
Есть известный случай, описанный Вирджинией Сатир. Муж и жена прожили двадцать пять лет душа в душу. Затем у них возникли сложности — как бывает, когда дети уходят из семьи, при так называемом синдроме пустого гнезда. Они пошли на терапию, и обнаружилась довольно занятная картина. Жена была убеждена, что муж очень любит мамалыгу, кукурузную кашу. Двадцать пять лет, когда он хорошо себя вёл и ей хотелось проявить нежность, она готовила ему мамалыгу. А муж был свято уверен, что жена очень любит розы — большие, красивые, полутораметровые — и при каждом приливе нежности покупал ей розы.
На первой или второй сессии выяснилось, что цветы, которые жена ненавидит больше всего, — это розы, а одно из самых неприятных для мужа блюд — мамалыга. Вот так и живут.
В русском языке есть два слова: «нужен» и «важен». Попробуйте на досуге сесть напротив другого человека, посмотреть ему в лицо и сказать: «Ты мне очень важен». А через несколько секунд посмотрите на этого же человека и произнесите: «Ты мне очень нужен». Попробуйте этот несложный эксперимент и почувствуйте, что произойдёт между вами. Надеюсь, разницу вы почувствуете. Если эффекта не будет, вторую фразу можно усилить: «Я без тебя пропаду».
Если честно, нужен ли вам интенсив? Подавляющему большинству из вас он не нужен. Он может быть важным — и это очень существенная вещь. Это определение роскоши. Так же можно спросить: нужна ли вам одежда Prada, хорошая машина, например Range Rover, нужна ли вам психотерапия? Всё это вещи одного порядка.
Обычно в терапию приходят со стыдом, печалью, кризисом, конфликтом — с болью. Вы хотите, чтобы не болело. Поэтому симптом, как правило, самое ценное, что у вас есть. Если, например, с астмой вы живёте последние тридцать лет, то, конечно, это одна из самых ценных вещей в вашей жизни. Переключить внимание с неё на собственную жизнь очень и очень трудно. И чем длительнее симптомы, чем больше они нагружены, тем труднее это сделать.
Но эффективная терапия всегда строится так, чтобы в какой-то момент культура интереса к жизни стала преобладать над культурой симптомов. Поскольку это имеет отношение к теме близости, я двигаюсь дальше.
Близость — желанная вещь, но у неё есть и оборотная сторона. Если мы где-то сильно ранимся, то только в ситуации близости. Почему? Потому что в близости мы контактируем друг с другом своими жизнями. Ситуация насилия и травмы возможна только тогда, когда есть близость. Если же мы контактируем посредством ритуала, пораниться практически невозможно: «Привет, как дела?» — «Нормально». — «Как жена, дети?» — «Супер». — «Ну ладно, пока. Давай как-нибудь встретимся, пива попьём». — «Хорошо. Привет жене». Здесь пораниться невозможно.
Но когда вы сталкиваетесь с новым для себя чувством в контакте с другим человеком и говорите об этом, пораниться очень даже можно. Неважно, с какими чувствами вы встретились. Например, вы рассказываете группе какую-то важную историю, а пятеро участников из десяти зевают. Или кто-то говорит: «Слушай, давай о чём-нибудь весёлом поговорим». Или вы рассказываете о душевной боли, а вам отвечают: «Подумай о хорошем. Что хорошего может быть в этой ситуации?» Вы задумываетесь и говорите: «И правда, это опыт. Теперь я стал сильнее». Но всё равно это ранит.
На самом деле мы можем пораниться в ситуации близости, потому что резко возрастает наша ранимость. У нас нет посредника, ничего, что могло бы опосредовать контакт. Мы присутствуем только своим сердцем, а это непросто. Сложность в том, что, научившись входить в присутствующий контакт, в близость, вы сможете гораздо раньше входить в него, чем управляться с этой ситуацией. Какое-то время вы будете уязвимы: размещать в контакте свою жизнь уже научились, а обходиться с этим ещё нет.
Этот период в терапии может длиться месяц, полгода, восемь месяцев, даже год — и быть чрезвычайно трудным. Возникает рассогласование навыков: возможность пораниться уже появилась, а гибкости в обращении с тем, что появляется, ещё нет. Хороший терапевт помогает освоить самый простой способ не дать себе сильно травмироваться. Другие способы пока не приходят. Самый эффективный из них — переживание; сегодня я подробно говорить об этом не смогу. Но по крайней мере навык отреагирования уже будет вам доступен.
Что такое отреагирование? Условно говоря, существует четыре способа обращения с чувствами. Я назову их от самого нездорового к самому здоровому. Они исходят из специфической диалогово-феноменологической концепции контакта, подробно описанной в книгах по гештальт-терапии.
Контакт, в который вы вступаете, как только я вступаю в контакт с Таней, начинает обладать отдельными свойствами, отличными от моих. Более того, мои собственные свойства, когда я вступаю в контакт, становятся неочевидными. Вытянуть из контакта, каков именно мой вклад, уже невозможно. Но у контакта появляются новые свойства: чувствительность, способность осознавать Таню и себя в контакте, способность выбирать и способность присутствовать.
Если сложность возникает на уровне чувствительности, важно понимать, что чувствительность — это способность ответить на вопрос: всё ли по-прежнему неизменно или что-то изменилось? Если жизнь не меняется — как это бывает, например, при ярко выраженных последствиях травмы, в частности при посттравматическом стрессовом расстройстве и явлениях, сформировавшихся на основе травмы насилия, — человек не замечает, что у него уже давно кто-то сидит на шее. Это буквальный образ.
В процессе исцеления я могу вспомнить несколько ситуаций, когда оказывался буквально на шее у клиента — почти головой, руками и ногами, — а для него ситуация практически не менялась. С людьми, пережившими травму насилия, происходит именно это: они не замечают, что сейчас что-то не так. Агрессия со стороны другого, о которой говорил Дима, остаётся для них незаметной.
Поэтому единственный способ обращения с чувствами, который у них есть, я бы назвал игнорированием. Для травматизации характерно то, что называется алекситимией: человек не может назвать, что с ним происходит. Но в данном случае нарушена не просто возможность назвать состояние, а вообще способность заметить, что что-то изменилось.
Самое главное здесь — восстанавливать чувствительность, учиться отвечать на вопрос: изменилось ли что-то или нет? Это стартовый вопрос. Спрашивайте себя почаще: «Моя жизнь изменилась?» Помните вопрос, который я задавал вам в самом начале: изменилась ли ваша жизнь за последние две минуты? Она меняется. Замечайте это.
Второй важный вопрос: «Что изменилось?» Это свойство называется осознаванием. То, что вы уже обнаружили в контакте с другим человеком, важно облечь в слова. Тогда появляются феномены — более или менее удачные попытки описать, что с вами происходит. У вас формируется язык для описания собственной жизни.
На этом этапе важно, чтобы происходящее с вами было названо. Кому-то из вас, надеюсь, повезло: у вас были близкие люди, родители, папа или мама, которые помогали это называть. Конечно, не без последствий. С одной стороны, они формировали язык описания вашей жизни. Например, говоря: «Не злись», они одновременно сообщали, что происходящее с вами называется злостью. С другой стороны, они давали способ обращаться с этим: не злиться.
Или, например, вы сталкиваетесь с каким-то желанием. Если бы мне было пять лет, мне было бы очень интересно, что внутри микрофона. Не скрою, мне и сейчас интересно, что там внутри, но я уже взрослый человек и, более того, в некотором смысле стареющий, поэтому я этого не делаю. Но представьте, что ребёнок разобрал микрофон, а сотрудники отеля говорят ему: «Как тебе не стыдно?» Если ребёнку пять лет, это очень сильное сообщение.
Или девушка утром за завтраком смотрит на человека, который не улыбается, и слышит: «Где ты взяла такие тонкие чулки?» Как правило, окружающие смеются, девушка краснеет, а вы уходите, как будто у вас хорошо на душе. Как правило, это действительно приятно. Если чувствительность ещё не очень высока, то даже какие-то остаточные переживания могут сохраняться. Это работает, хотя способ, конечно, дурацкий: ваши отношения с окружающими людьми вряд ли от этого наладятся.
И здесь возникает второй вопрос: можете ли вы называть то, что с вами происходит? В какой-то момент появляется способность это называть, появляется возможность размещать это в прямом контакте с другими людьми. А вот третьего свойства, которое я назвал свободой выбора, пока ещё нет.
То есть у вас появляется чувство злости, вы уже начитались про терапию, знаете, что всё надо прочувствовать и сразу сказать. И от этого действительно становится хорошо и забавно. Например, можно взять подушку и побить её. Или, когда все ушли из группы, вы уходите последним, смотрите на стул, на котором сидел ваш тренер, и говорите: «Боже, ну сволочь». Вы уже можете говорить о том, что с вами происходит, но выбирать ещё не можете. Этот способ я называю отреагированием.
Чем отреагирование отличается от отыгрывания? В отыгрывании я даже не знаю, что со мной происходит. Я совершаю действие импульсивно, не могу его удержать. Большинство сильных конфликтов происходят как раз на этом уровне — уровне отыгрывания. Для того чтобы иметь возможность отреагировать, я должен остановиться, осознать происходящее, увидеть человека и сказать ему. А остановить себя в этот момент я не могу, потому что свобода выбора утрачена: сказать это сейчас или не сказать, в какой форме сказать.
Возможно, я вообще могу не говорить о своей злости. Например, если вы в контакте так, что другой нарушает ваши границы, вы можете сказать: «Я требую, чтобы ты не садился ко мне так близко. Я требую, чтобы ты меня уважал». Не обязательно бросаться на человека с криком: «Ты сволочь». В большинстве ситуаций, например в паре, всё начинается именно с претензий, выражающих чувство. Толку в этом немного.
Помните лекцию Светы: за любым чувством стоит потребность, и это гораздо важнее, чем все чувства вместе взятые. Слава богу, современная гештальт-терапия изменилась, ушла от идей цветов и движения хиппи. С одной стороны, это стало сложнее, но двигаться по типу отреагирования теперь просто опасно. Столкнувшись с таким объёмом информации, в том числе ментальной и психологической, вы не будете успевать всё отреагировать.
Поэтому встаёт следующий вопрос: есть ли у вас свобода выбора? Имеете ли вы возможность сказать о чём-то, что с вами происходит, или остановиться и не говорить? Можете ли вы выбрать форму?
Терапевтам и клиентам я бы рекомендовал простой тест. Начинающим терапевтам я советую следующее: если вы сидите напротив клиента и чувствуете к нему только одно чувство или одно желание, не говорите с ним об этом вообще. Вы раб этого чувства, и всё, что вы сделаете, будет плохо. Делайте интервенции только в том случае, если у вас есть хотя бы три разные реакции. Хотя бы три.
Если у вас уже есть несколько реакций, но одна из них наиболее витальная, сильная и рвётся в контакт, задайте себе следующий вопрос: можете ли вы дать три формулировки того, что происходит с вами в отношениях с этим человеком? Если у вас только одна формулировка, не делайте этого. Скорее всего, вы снова движетесь в самом примитивном эмоциональном потоке.
На самом деле никогда не поздно сказать другому, что с вами происходит. Если вчера кто-то наступил вам на ногу или сказал что-то грубое, а вас, как любого тормоза, догнало только вечером, это нормально. Никогда не поздно вернуть это в контакт. И не просто по принципу «лучше поздно, чем никогда»: иногда завтра в этом смысле лучше, чем сегодня. Это не значит, что так нужно делать всегда. Иногда лучше сказать прямо сейчас. Но довольно часто, если у вас есть только одна формулировка и вы очень не хотите ранить человека, дайте себе хотя бы две минуты. Посмотрите на этого человека, подышите, послушайте себя. Скорее всего, если вы будете внимательны, придёт несколько других формулировок и несколько других чувств.
Особенно это колоссально важно, если вы сталкиваетесь с сильными чувствами. Какие чувства в контакте с терапевтом бывают самыми сильными и трудными? Страх, злость, зависть, возбуждение, нежность. Трудными могут быть все чувства.
Если вы сталкиваетесь с каким-то чувством, ощутить его по-настоящему вы начнёте только в том случае, если на его фоне заметите что-то ещё. Психотерапия переживания — это психотерапия фона. Фигура и фон: фигура — это то, что сейчас в наибольшей степени овладевает моим вниманием, моим сердцем; фон — это детали, на которых всё это находится.
Например, вы чувствуете отвращение к человеку, который сидит напротив. Чем сильнее это чувство, тем скуднее фон. Жизнь — это множество феноменов, множество фактов сознания, множество событий. А фигура возникает тогда, когда нечто, связанное с наиболее актуальной потребностью, захватывает всё внимание, словно большой пылесос. Допустим, этим захватившим переживанием становится отвращение.
Самое важное состоит в том, что у самой фигуры нет смысла. Попробуйте просто назвать своё чувство «отвращением» — станет ли кому-то понятно, что оно означает? Нет. Или, например, вы злитесь и смотрите на человека — в этом самом по себе смысла нет. Если не восстановить фон, если он не присутствует в контакте, никому не станет понятно, что происходит. И злость, и отвращение будут разрушительными, потому что фон не проявлен.
Если вы останетесь внимательны и зададите себе вопрос: «Что ещё я осознаю в контакте с этим человеком, помимо отвращения, нежности или злости?» — назовёте ещё два-три переживания, ситуация радикально изменится. Пусть злость или отвращение будут огромными, а всё остальное — совсем маленьким. Если на фоне отвращения вы заметите хотя бы немного теплоты, уважения, нежности или чего-то ещё, то, когда будете говорить об отвращении или злости, даже не называя эти другие чувства, они будут вибрировать в сердце человека. Ему станет понятно, куда вы попадаете.
Именно поэтому важно осознавать: часть энергии захватит этот фон, переживание уже будет звучать принципиально по-другому и перестанет быть разрушительным. Поэтому, если вы сталкиваетесь с сильными чувствами, с психологическими аффектами, задайте вопрос: «Что ещё?» Это ключевой вопрос, который понадобится вам, если вы пойдёте дальше в обучающую программу по гештальт-терапии, в диалоговую модель гештальт-терапии и будете осваивать диалоги переживания. Вопрос «что ещё?» будет всё время стоять перед вами. В жизни нет конечной точки.
