Меня зовут Игорь Погодин, я психотерапевт. Большую часть жизни занимаюсь психотерапией — в этом году будет уже 22 года. Обучающими программами, семинарами и длительными образовательными программами по психотерапии занимаюсь примерно 16–17 лет. Это моя основная работа.
Почему мы решили начать семинары с темы кризиса и травмы? Исторически именно с этой темы я пришел в психотерапию. В период, когда психотерапия попадала на постсоветское пространство, она была фактически связана с кризисами. Психотерапия — это роскошь, и первое, что появилось здесь, была кризисная психотерапия. В 90-е годы повсюду создавались психотерапевтические центры, работающие с травмами и кризисами, возникали темы суицидального поведения. На этой волне я и попал в профессию.
С того времени и до недавнего времени люди обращались за психотерапией в основном тогда, когда, как говорится, жареный петух клевал: случалось что-то действительно серьезное, трудное, страшное, с чем невозможно было справиться самостоятельно. Психотерапия по большей части носила экстренный, ургентный характер. Человек приходил на две, три, пять сессий, ему помогали чем могли — и на этом терапия заканчивалась.
Перелом, как мне кажется, произошел только в последние пять-семь лет, когда в терапии стали появляться клиенты, которым интересна их жизнь. Не только те, у кого что-то очень болит, а люди, которым хочется понять, как устроена их жизнь, как они строят отношения, что им нравится и что не нравится. А до этого психотерапия существовала фактически как кризисная.
Довольно долго я занимался программами профилактики суицидального поведения. Был одним из первых людей на постсоветском пространстве, в том числе в Беларуси, кто создавал суицидологию — новое, развивавшееся в 90-е годы направление в психологии и психологической помощи. Затем я много работал с травмами разного рода, с посттравматическими стрессовыми расстройствами. По базовому образованию я психолог, причем военный психолог. И так сложилось, что значительную часть моих первых клиентов составляли военнослужащие.
Я служил в части, которая первой входила в Афганистан и последней оттуда выходила. Поэтому довольно много работал с посттравматическими стрессовыми расстройствами. Первые пять-семь лет моей частной практики были связаны именно с различными травмами. Одна из первых специализаций в обучающих программах, которые я начал вести, называлась «Гештальт-подход в работе с кризисами и травмами».
Весь сегодняшний день будет посвящен общей теме кризиса и травмы. Сначала немного поговорим о том, что вообще такое кризис, как люди с ним справляются, с какими сложностями сталкиваются и почему одни проходят кризис обогащенными, а другие оказываются отброшенными назад в своей жизни. В чем идеология кризиса и почему это важно?
Мне кажется, что любая психотерапия по сути кризисная. Не только потому, что люди приходят с острыми ситуациями, но и потому, что для изменений человеку нужен кризис. Большинство клиентов — хитрые люди: хочется прийти в терапию, чтобы жизнь изменилась, чтобы стать счастливее, но чтобы кризиса при этом не случилось. Так не бывает.
Психотерапия, по сути, — это процесс управляемого, инициированного кризиса. Если вам что-то мешало жить и вы пришли в терапию, скорее всего, кризис возникнет сам собой, и не один раз. Психотерапия не избавляет от кризиса, а формирует его. Об этом мы поговорим в первой части семинара.
Дальше сфокусируемся на одной из наиболее важных тем в области кризиса и психотерапии травмы. Подавляющее большинство клиентов, которые будут обращаться к вам за психотерапевтической помощью, — носители травм. Либо они столкнулись с травматическими событиями, либо каким-то чудом избежали травмы, но остались чувствительные рубцы.
Как показывает опыт практикующих терапевтов, самые травмированные люди, как правило, становятся опытными. Порой мне кажется, что ничего, кроме травмы, не гарантирует нам чувствительность и любопытство к миру другого человека. Если бы вы были абсолютно здоровыми людьми, которых никто никогда не травмировал, вы лежали бы сейчас где-нибудь на берегу океана, пили кокосы, одевались в то, что есть, ели то, что Бог пошлет, и были бы счастливы. Но нет же: вы живете в Киеве, в этом ужасном городе, где все шумит, грязь летит из-под колес, а хмурые люди куда-то бегут в метро. Кроме того, вы еще и ходите на семинары по психотерапии. Очевидно, что у вас не все в порядке.
На разговор о травмах у нас уйдет, наверное, два-три часа, а дальше посмотрим. Я открыт вашему интересу: исходя из ваших вопросов, сформулируем дальнейшую тематику семинара. Это может быть либо психологическая помощь в ситуации горя — тема, с которой вы, работая с клиентами, наверняка столкнетесь. Неизбежно вы встретитесь и со смертью близких людей, и с горем, которое переживают друзья, близкие, знакомые.
Другой вариант — большая тема суицидального поведения. Конечно, целиком раскрыть ее в рамках одного семинара невозможно: это скорее предмет специализации или годичной программы. Но я могу немного рассказать, что такое суицидальное поведение и каковы основные подходы к психологической помощи людям в таких ситуациях. Это одна из тем, которой я занимался довольно долго.
В науку я тоже пришел через тему суицидального поведения. Диссертацию начинал писать о профилактике суицидального поведения, то есть самоубийств: почему-то эта тема меня очень беспокоила и тревожила. Затем она переформулировалась в тему адаптации. Диссертацию я защищал по адаптации в условиях относительной социальной изоляции, то есть в армии. В войсках я много занимался комплексными программами профилактики суицидального поведения, поэтому могу говорить об этом не только как психотерапевт, но и как профилактик.
Итак, кризис. Что это такое? Старые способы уже не работают, а новых еще нет. Это и есть описание того, что происходит внутри психологического кризиса. Впрочем, не только психологического: социальный или экономический кризис описывается примерно так же.
Одно из самых кратких и емких определений кризиса дал Владимир Ильич Ленин. Те, кто учился в советской школе и кому больше сорока-сорока двух лет, наверняка помнят: кризис — это состояние, когда низы не хотят жить по-старому, а верхи не могут править по-новому. Примерно так происходит и в психике: по-старому вы уже не можете, а по-новому еще не умеете.
Вы хотите любви и тепла, но попросить об этом еще не можете. А прежние способы — например, побить посуду, вцепиться мужу в волосы и сказать, что он испортил вам всю жизнь, — почему-то не работают. Тепла вы не получаете, а новых способов пока нет. Это состояние, когда старое не работает, а новое еще не появилось, и формирует кризис. Вас начинает ломать, вы судорожно ищете способы построить свою жизнь хотя бы немного счастливее.
Такое состояние может длиться разное время. Некоторые кризисы проходят за два-три месяца, другие процессы растягиваются на десятилетия. Человек может пребывать в хроническом кризисе. От чего это зависит? Как и многое в психотерапии, от одного важного фактора: сопротивляетесь ли вы кризисному процессу. Если сопротивляетесь, он может длиться долго; если не сопротивляетесь — пройти довольно быстро. Хотя определенное время все равно необходимо, и зависит оно, конечно, от многих обстоятельств.
Например, кризис может быть связан с адаптацией к новому месту работы. Допустим, вы были школьным психологом, менеджером или HR-менеджером, а затем решили стать частнопрактикующим терапевтом. У вас есть фундаментальное образование в психологии или медицине, вы получили качественную подготовку в программах гештальт-терапии, сертифицированы, прошли много супервизий. И вот вы решаете: пора открывать частную практику.
Вы долго думаете, у вас трясутся коленки, но в какой-то момент пишете в Facebook: «Друзья, начинаю частную практику». Выдыхаете и ждете: полетят ли в вашу сторону шишки, какашки и все остальное? Ничего не летит. Но сложности только начинаются.
Вся ваша жизнь к этому не приспособлена. Раньше она была устроена так, что в восемь, девять или десять утра, в зависимости от распорядка и корпоративной культуры, вы приходили на работу, а в пять-шесть уходили. Или в семь-восемь, а кто-то и в двенадцать — но все было понятно. Вы приходили, на мониторе появлялись таблички, вы их заполняли, и жизнь была к этому приспособлена. А теперь возникает пустота: вы не знаете, куда все это встроить.
Такой кризис вызывается еще и тем, что ваши ценности были выстроены под наемную работу, а для жизни свободного художника они не очень годятся. Способы строить контакт, которые были хороши в одном случае, в другом не работают. Профессиональные навыки у вас есть, но ничего в жизни не приспособлено к новой реальности. Возникает паника. А клиенты почему-то сами не приходят. От того, что вы написали: «Друзья, начинаю частную практику», клиенты не поперли.
Это происходит по нескольким причинам. Во-первых, у вас пока нет способов, которые поддерживают культуру частной практики терапевта. Во-вторых, есть более сложные и менее заметные факторы: возможно, рядом с вами просто нет места. Когда вы писали о начале практики, сердце билось так, что вы испытывали панику. И место, на котором мог бы сидеть клиент, оказывается завалено тревогой, страхами, опасениями, ощущением, что ничего не получится.
Там может звучать мамин голос: «Нет, это не для тебя, у тебя никогда не получится». Или вспоминаться фраза первой нянечки в детском саду: «Такой бестолковый мальчик, писает мимо горшка». Все это навалено рядом с вами, и клиенту просто некуда сесть. Поэтому вы можете делать все правильно, обладать навыками — а клиенты не приходят. Место занято.
Одна из причин психогенного бесплодия, например, может быть похожей. Семья решила, что пора заводить ребенка. Муж и жена уже знают, что для этого нужно заниматься сексом без предохранения, занимаются сексом, но детей нет. Так продолжается год, два, три, пять. Сделаны семь, восемь, десять, пятнадцать процедур ЭКО — и ничего не помогает. Возможно, потому, что рядом с этими людьми на самом деле нет свободного места. Пока оно не появится, никто там не появится.
Если вернуться к кризису адаптации, то это одни из самых простых кризисов. За месяц, два или три вы вполне можете перестроиться на новую работу, особенно если переход не слишком радикальный: были наемным работником в одной сфере, стали наемным работником в другой. Ваши навыки, корпоративная культура и наставничество старших коллег позволяют довольно быстро освоиться. Это, например, профессиональные кризисы.
Есть и гораздо более сложные кризисы — возрастные. Все ваши способы строить контакт с другими людьми были приспособлены к одному возрасту, а затем возраст меняется. У подростков, например, конечности могут расти быстрее, чем хотелось бы, грудь — медленнее, и девочки сильно расстраиваются: им вдруг кажется, что они толстеют. Тело быстро меняется и не соответствует ожиданиям, а способы строить контакт остаются прежними. Под новое тело нужно искать новый способ контакта.
Или мальчик впервые обнаруживает, что девочка интересна ему не только как партнер по игре — в казаки-разбойники, на санках или еще в каких-то детских играх. Появляется другое чувство, симпатия. Но обращаться с этим он еще не умеет, поэтому просто дергает девочку за косичку. Она оборачивается — может быть, улыбнется. А девочка, конечно, поворачивается и бьет его пеналом по руке. В советские времена были такие острые пеналы.
Кризис возникает и тогда, когда рушится то, на что всегда можно было положиться: мир, который казался предсказуемым, управляемым и безопасным. И вдруг вы оказываетесь в ситуации, где он совсем не безопасен. Например, вы приходите домой, а младшая сестра прибегает вся в слезах после попытки изнасилования, которая произошла три минуты назад в подъезде. Казалось бы, событие произошло не с вами. Но для вас это тоже травматическая ситуация. Я сейчас даже не говорю о вашей сестре.
Мне кажется, кризис вызывает не столько само событие, сколько те следствия, которые оно несет. У всех, к сожалению, умирают близкие люди: жизнь устроена так, что мы смертны. Каждый из присутствующих переживет горе, если еще не переживал. Если вы не сталкивались с насилием, велика вероятность, что столкнетесь. Если никогда не попадали в аварию — дай бог, чтобы не попали, — то все равно можете стать ее свидетелем или оказаться в опасной ситуации. Как говорится в известной русской поговорке, от сумы да от тюрьмы не зарекайся. Мы живем в опасном мире.
Но каждый придумывает себе какой-то свой мир. Кто-то уже решил, что мир ужасен, опасен и угрожает: с людьми нельзя общаться, люди предадут, человек человеку волк. Казалось бы, такой человек ко всему готов. Но нет: беда может случиться и в другом виде. Он может влюбиться или встретить человека, который окажется хорошим, заботливым, нежным, ласковым. Вроде бы никакого кризиса. Но изменение модальности мира может вызвать кризис даже более радикальный и сильный, чем переход от безопасного мира к небезопасному. Мир был небезопасным — и вдруг оказывается безопасным. Вроде бы хорошо, но это тоже может стать причиной очень серьезного кризиса.
Таких свидетельств много и в обычной ежедневной психотерапии, и в кризисной. Человек жил, зная, что в жизни нет любви, а потом встретил женщину или мужчину — неважно, в какой именно конфигурации отношений, — и вдруг осознал, что существуют новые чувства: любовь, нежность. Это чувства, которых он не знает, но с которыми теперь придется обращаться. Он жил в мире, где любви нет, а теперь должен жить в мире, где она есть. И это не менее опасно.
Важно не содержание и не модальность события — условно хорошее оно или плохое, — а изменения, которые оно производит в жизни человека. В XX веке это позволило обнаружить важную вещь. Тем, кто учился на психфаках или в медицинских вузах, знакома теория общего адаптационного синдрома Ганса Селье: биологическая теория, которую затем перенесли в психологию. Сейчас под стрессом мы, как правило, понимаем психологический стресс. Не буду описывать всю концепцию, но ее главная для нас идея в том, что важно не то, с каким событием столкнулся человек — хорошим или плохим, — а насколько значимо оно изменило его жизнь.
Известны истории времен Великой Отечественной войны, когда матери и жены получали похоронки — иногда на детей, мужей, а порой и на всю семью. Это было чудовищно и болезненно, но женщины приспосабливались. Во время войны была неразбериха с документами: убили или не убили, пропал без вести, идентифицировали тело или нет. Люди гибли тысячами, сотнями тысяч, миллионами. А потом женщина в мае, июне или июле 1945 года стоит, полет огурцы и вдруг видит: пришел муж или сын. Бывало, она умирала в первые секунды, когда это видела, а иногда — в ближайшие два-три дня, потому что справиться с такого рода стрессом не могла, организм не выдерживал.
Поэтому важно не то, плюс это или минус, а насколько сильным является событие. Отсюда у Селье различение стресса и дистресса. Чем сильнее событие требует изменить нашу жизнь, тем сильнее оно вызывает кризис, потому что тем глобальнее должна быть перестройка.
Кризис прежде всего выводит человека, или вашего клиента, за пределы адаптационных возможностей. К такой ситуации он еще не приспосабливался. Он не знает, как теперь жить в мире, где есть любовь. Или, например, человек десять лет положил на то, чтобы защитить диссертацию. И вот защита состоялась: счастье, шампанское льется рекой, банкет, друзья, наконец-то камень с души. А утром он просыпается и понимает, что жизнь пуста.
В XX веке появляется и идея оценки стрессовых жизненных событий. Тем, кто изучал психодиагностику, наверняка знакома методика Холмса—Раге, которая оценивает вероятность кризисных ситуаций. Оказывается, некоторым условно плохим и хорошим событиям присваивается одинаковый балл. Грубо говоря, увольнение с работы и повышение по службе могут в равной степени оказать кризисное воздействие. Развод и свадьба — тоже.
Казалось бы, свадьба — хорошая, классная, красивая вещь. Но иногда она вызывает такой кризис, что мама не горюй. Бывает, пары прекрасно живут год, два, пятнадцать, двадцать, тридцать лет в гражданском браке, счастливо сожительствуют друг с другом, а потом им приходит в голову идея пожениться. Женитьба сама по себе прекрасна, свадьбы украшают мир, иногда это очень яркие события. Но все равно это событие важное и значимое.
Люди ставят штамп в паспорте, выходят и понимают, что жизнь уже не так хороша, как они предполагали. В отношениях возникает то, чего раньше не было: этот самый штамп в паспорте. Казалось бы, просто немного синей краски или туши в документе, а жизнь изменилась. Значимое количество пар разводится именно после того, как они поженились. Вроде бы ничего не изменилось: та же квартира, та же работа, так же приходят домой. Но изменилось очень многое. Поэтому свадьба, хорошее и красивое событие, тоже может вызвать кризис — скорее всего, даже вызовет.
Кризис — это выход за пределы адаптационных возможностей: к такой ситуации вы еще не приспосабливались. И кризис всегда внезапен. Особенно это очевидно, когда происходит острое травматогенное событие: авария, автокатастрофа, смерть близкого в результате несчастного случая, неожиданное увольнение. Вы думаете, что все хорошо, а начальник уже давно думает иначе. Приходите на работу, и он говорит: «Знаешь что, Вася, я подумал: ты уволен». Это внезапно.
Но даже если человек сталкивается с серией событий или кризис развивается медленно, сам кризис все равно происходит внезапно. Например, близкий вашего клиента тяжело и неизлечимо болел, умирал последние два-три месяца или полгода. Вроде бы человек готовился. Но, как показывает опыт, подготовиться к кризису невозможно: он все равно наступает в какой-то момент. То же самое с возрастными кризисами. Пусть два, три, пять или десять лет все к этому шло, человек все равно переживает этот момент как внезапно возникший кризис.
Для близких это особенно неожиданно. Например, женщина сталкивается с кризисом среднего возраста мужа: был нормальный муж — и вдруг как подменили. Хотя кризис мог развиваться год, два, три, пятнадцать или даже двадцать лет, для нее он наступает внезапно.
Иногда кризис долго складывается из маленьких событий, как если бы на одну чашу весов по одному клали камушки: раз, два, три, пять. Но в какой-то момент весы переходят грань, и человек начинает испытывать кризис.
Я довольно долго занимался комплексными психолого-психиатрическими экспертизами, в том числе экспертизами по поводу завершенных суицидов — например, по делам о доведении до самоубийства или в других ситуациях, где требовалось заключение. Все хотят знать, почему это произошло. Когда человек, находившийся рядом с вами, покончил с собой, это воспринимается как нечто ненормальное: жил-жил, вроде все было нормально, и вдруг спрыгнул с пятнадцатого этажа, застрелился, порезал вены, отравился.
Наверное, 98–99% близких говорят, что это было внезапно. А потом начинают искать причину: может, он получил плохое письмо из дома, что-то узнал, и именно это его спровоцировало. Всем хочется найти событие, которое произошло секунду или день назад, просто его не заметили. Но, как правило, суицидоопасный кризис развивался до этого два, три, пять, шесть, восемь, десять месяцев. Просто этого не было видно, и даже самые близкие люди обычно не замечают. Потом они начинают мучительно винить себя, что не увидели, но это естественно.
Обычно пытаются найти причину, хотя чаще имеют дело лишь с поводом. В 1970-е годы Эдвин Шнейдман, один из идеологов суицидологии, написал книгу «Душа самоубийцы». Если хотите разобраться подробнее, это очень интересная книга. Шнейдман провел исследование нескольких тысяч предсмертных записок и обнаружил, что в них не содержатся причины суицида. Там есть только феноменологическая картина того, в чем человек находился в момент, когда решил покончить с собой. И неизбежно в этих записках присутствует картина боли.
В какой-то момент боль становится невыносимой, хотя до этого была просто выносимой. Поэтому в советской суицидологии, когда она начала развиваться в 1960–1970-е годы, в 1981 году ввели специальный термин — «психология невыносимой душевной боли». Боль становится невыносимой не потому, что сегодня обязательно что-то произошло. Такое бывает, конечно, но это редкость. Импульсивные суициды существуют, однако чаще они происходят на фоне вспышки агрессии, аутоагрессии, психопатии, алкогольного опьянения, дисфорической или дистимической картины. В большинстве случаев это процесс, который постепенно развился и привел человека к этому.
Кризис всегда сопровождается комплексом эмоциональных реакций. Обычно вы понимаете, что столкнулись с психологическим кризисом, через то, что человек страдает от чувств, с которыми не умеет обращаться. Как правило, это негативные чувства. Даже если он открыл для себя мир, в котором есть любовь, он, скорее всего, испытает стыд, страх или что-то еще. Стыд, страх, вина, боль, ужас — это чувства, с которыми ваш клиент прежде не мог справляться.
Поэтому перед человеком в кризисе всегда встает вопрос: как теперь поменять свою жизнь? И речь не только об обстоятельствах — квартире, работе и так далее, — но о самом способе жить. Как изменить этот способ так, чтобы он соответствовал новым обстоятельствам?
В советское время для описания кризиса даже был введен специальный термин — «жизненное событие». Кризис предполагает, что жизнь человека до и после события радикально отличается. Если она не отличается, то либо кризис не был пережит, либо его вообще не было. Человек меняется на всех уровнях, на которых живет: поведенческом, эмоциональном, уровне выборов, ценностей и прочего. То есть неизбежно придется менять свою жизнь. Человек в кризисе, как правило, приходит к терапевту с вопросом: «Как дальше жить?»
Клиенты, как правило, приходят за ответами. В быту до сих пор, не только на уровне обыденного мышления, но даже у редакторов популярных психологических журналов, существует представление о психологе как о человеке, который должен дать ответ.
Если вы будете бороться с кризисом, бороться с собой в кризисе, пытаться структурировать свою жизнь, скорее всего, пострадаете сильнее. Если кризис не очень значительный, пострадаете не сильно, может быть, даже этого не заметите. Возможно, еще и приобретете ощущение: «Я могу всем управлять». Но если кризис серьезный, он, скорее всего, вас сломает. И сломает тем быстрее, чем сильнее ваша идея о том, что вы можете контролировать жизнь.
Я дальше буду подробнее говорить о травме, но здесь это важно сказать. Если вы правда думаете, что вы хозяин своей судьбы, вы подвержены кризису как никто другой. Даже маленький кризис может просто размазать вас по стене. У меня есть друг, врач-онколог. Он рассказывает, насколько по-разному мужчины и женщины узнают о диагнозе, о болезни. Мужчины ломаются буквально в щепки. Почему? Потому что все время должны все контролировать.
Если взять резиновый шарик и бросить его об пол даже с большой силой, скорее всего, ничего с ним не случится. Так же и с прутиками: ветка живого дерева, скорее всего, согнется, но не сломается; сухая ветка ломается быстро. Примерно так и здесь. Люди, привыкшие думать, что контролируют свою жизнь, как правило, очень хрупки при столкновении с чем-то по-настоящему сильным — с ситуацией, в которой они реально не могут управлять происходящим.
Контроль не уничтожается как идея сам по себе. Но как можно управлять кризисом? Можно отдаться потоку, в который вы попали. Кто-нибудь попадал в океаническое отбойное течение? Это сильный поток воды, который идет от берега в море. Он возникает, когда потоки сталкиваются у берега и не могут уйти на сушу. Иногда такое течение достигает ширины пятидесяти, а иногда и ста метров. Его мощность такова, что, если пытаться выбраться из него, плывя к берегу, вы погибнете: победить его невозможно. На Бали такие потоки бывают особенно мощными.
Единственная возможность — лечь на воду и отдаться течению. Примерно так происходит в очень серьезном, тяжелом кризисе. Вас все равно вынесет в какое-то место. Как правило, живые люди и трупы собираются в одном месте: живые — те, кто отдался потоку и доплыл, — оказываются там быстро; те, кто сопротивлялся, тоже там оказываются, но уже мертвыми. Они потратили все силы на борьбу со стихией. Вода все равно сильнее. Так и жизнь: жизнь все равно сильнее. И чем тяжелее кризис, тем ярче проявляется эта закономерность.
Жизнь в кризисе куда-то вас подталкивает. Если вы будете думать, что сейчас делать и как все изменить, то не заметите, куда именно она вас ведет: эти движения едва заметны. Только когда вы отказываетесь от попытки вернуть статус-кво или развить активность в направлении понятного, ясного результата, вы оказываетесь максимально чувствительны к происходящему.
Если хочется плакать — плачьте. Если хочется бояться — бойтесь. Если стыдно — стыдитесь. Если хочется выбрать что-то, чего вы никогда не выбирали, — выбирайте и следите за тем, что происходит на фоне страха, когда вы делаете этот выбор. Отдавайтесь тем чувствам, выборам и отношениям, которые появляются. Если кто-то хочет о вас позаботиться, не обязательно отталкивать его с криком: «Я сам. Я сам с этой ситуацией справлюсь». Хотя многие именно так и делают.
Жизнь, как правило, разворачивается в чистом виде всегда в отношениях. Это важная вещь и для кризиса, и особенно для травмы. Самое пагубное, что может сделать человек, оказавшись в кризисе, — остаться одиноким. Не только потому, что другой человек является эмоциональным ресурсом, источником защиты и поддержки. Свободный поток жизни может разворачиваться только в отношениях с другим человеком.
Первая инстинктивная реакция, как и в воде, — бороться и барахтаться, плывя к берегу. Так же происходит в контакте с человеком. Когда вам очень больно, трудно смотреть на другого, хочется его оттолкнуть. Даже если вы не отталкиваете его физически и остаетесь рядом, люди, приходящие в терапию, часто замечают, что в контакте на самом деле не присутствуют. Они могут все время плакать рядом с другим человеком, но вдруг обнаруживают, что плачут не ему.
Я однажды заметил это в ситуации с женщиной, переживавшей горе. Этот пример я уже много раз рассказывал. Она пришла и сказала: «Все ваши психологические книги врут». По ее словам, в книгах было написано, что процесс горя разворачивается в течение года, а у нее ничего не работает. В целом это примерно так: фаза острого горя может занимать от трех до шести месяцев, а весь процесс обычно разворачивается от полугода до полутора лет; средний срок действительно составляет год.
Я спросил: «А как вы это делаете?» Она ответила: «Все как в книжках», — и описала себя буквально по статье Рихарда Линдемана, один в один. Она рассказывала о событиях, о чувствах, с которыми сталкивалась, о том, насколько дорог ей был этот человек. Все было как по учебнику. Но это не работало уже два или три года к моменту обращения.
И вдруг у меня телесно возник вопрос: кому она сейчас рассказывает? Иногда бывает ощущение, что человек разговаривает с вами, но говорит кому угодно, только не вам. Такое часто случается. Вы и сами наверняка можете вспомнить ситуации, когда говорили с кем-то, но находились где-то в другом месте. Неважно, о чем говорили — о боли, страхе, радости или еще о чем-то, — вы не присутствовали в этом моменте.
Что бы вы ни делали, если вы не присутствуете в контакте с другим человеком, ресурсы жизни, этот поток, не освободить. Вы будете все время концептуально его строить: «Вот еще немножко расскажу, еще пять раз скажу тому человеку — и меня отпустит». Нет, не отпустит. Если вы будете восемьсот раз рассказывать, отсутствуя, не присутствуя в контакте сердцем, и в восемьсот первый раз не отпустит. Возможно, временами вы будете сбрасывать напряжение, но не всегда и даже нечасто.
Важно принять: все ресурсы, нужные для переживания кризиса, находятся в контакте. Но только если вы не пытаетесь этот контакт контролировать, структурировать, направлять, управлять им и достигать желаемого результата. Отдайтесь течению. Кризис все равно сильнее вас. И чем скорее вы ему отдадитесь, тем быстрее он пройдет, изменив вас. Кризис — это течение, которое меняет человека. Все, что нужно, — открыть глаза, уши и сердце, заметить, куда вас движет жизнь.
Иногда в кризисе вы понимаете, что, проработав на прежней работе десять-пятнадцать лет, были совершенно правильно уволены. Вас тошнило от этой работы, просто вы не могли себе в этом признаться. Честно говоря, если бы я не уволил Фейзарми, меня надо было бы уволить — в целях безопасности страны. Моя эффективность была минимальна. Я вроде бы честно выполнял свои задачи, но это было не мое место. Хорошо, когда каждый человек оказывается на своем месте.
Отдаваться жизни в кризисе не означает расслабиться, плыть по течению и ничего не делать. Наоборот, вас может переполнять вдохновение: вы начнете новые проекты, напишете новую пьесу, поставите два новых спектакля. Вас будет по-настоящему увлекать это. Вам захочется строить новые отношения. В кризисе вы заметите в десятки раз больше того, чего не видели раньше. Порой это будет выглядеть очень активно.
Как правило, пассивными выглядят люди, отказывающиеся переживать кризис. Потому что все действия, которые они планировали, не сработали: попробовали так, потом так, потом еще так — ничего не получилось. Когда я занимался суицидальным поведением, в ранних книгах по суициду была описана одна модель: по сути, суицид является способом адаптации к жизни. Когда человек кончает с собой или предпринимает попытку, он таким образом пытается адаптироваться к реальности.
Представьте, что у вас есть мешок или рюкзак со способами адаптации к жизни. Они основаны на вашем опыте, наблюдениях за другими людьми, ваших желаниях. Допустим, там триста способов для разных ситуаций, выстроенных в иерархии — от наиболее подходящего до наименее подходящего. Вы сталкиваетесь с ситуацией, достаете самый подходящий способ — он не работает. Берете второй — не работает. Третий, четвертый, пятый — тоже не работают. И где-то двадцать четвертым в этой иерархии может оказаться суицид.
Почему? Потому что остальные двести семьдесят шесть вариантов ваши глаза, уши и сердце не видят. Даже если вы о них думаете, они кажутся вам для этой ситуации менее подходящими, чем суицид. Поэтому человек, который отдается жизни, как правило, становится активным. У него появляется гораздо более широкий репертуар способов поведения, способов строить отношения и развивать свою жизнь. Переживание — процесс проактивный, но не судорожный.
Это не выглядит так: «Это не работает, это не работает, и это не работает. Что делать? Терапевт, скажи быстрее, что делать?» Как правило, люди приходят с одним вопросом: «Что делать?» Второй вопрос, подсказанный великим классиком Чернышевским, уже пройден: кто виноват — понятно, а что делать — неясно.
Пытаться судорожно ответить на вопрос «что делать?» на основе тех фактов, которые уже есть, — самое дурацкое занятие в кризисе. И самое бестолковое, в котором терапевт может поддержать клиента. А если терапевт еще и сам начинает задавать себе этот вопрос, это беда: вы в клинче. Вопрос «что делать?» блокирует другое. Это альтернативы: либо вы думаете, что делать, либо наблюдаете и замечаете, что есть. Одновременно делать и то и другое невозможно.
Мне кажется, эти два вектора существуют на правах комплементарности, как волевой контроль и витальная сила жить. Так же соотносятся «что делать?» и «что есть?». Примерно как частица и волна: либо одно, либо другое. Можно быстро переключаться, но одновременно — нельзя. Человек может быть либо процессом, либо субъектом; можно рассматривать либо структуру психики, либо процесс, но не то и другое одновременно.
Люди приходят не всегда в остром кризисе. Феноменология острого и хронического кризиса, который проявляется, например, в симптомах посттравматического стрессового расстройства, выглядит по-разному. При остром кризисе ничего диагностировать не нужно: это видно и ясно обоим. Человек приходит и говорит: «У меня беда, я больше так не могу жить, жизнь уходит из-под ног. Я столкнулся с тем, с чем не могу обращаться, я очень растерян, иногда думаю о самоубийстве». Или: «Я столкнулся с предательством близких друзей, не знаю, как поступить». Все это описание кризиса.
Главная его составляющая, помимо самих слов, — эмоциональный накал. Чем больше эмоциональный накал, тем лучше в том смысле, что самая благодарная работа в кризисной психотерапии — это острый кризис и острая травма. Потому что поток просится наружу. Все, что вам нужно, — предоставить свои глаза, уши и сердце. Самое главное — сердце.
Вспомните собственное переживание кризиса. Наверняка самое важное — знать, что есть нечто большее, чем вы. Если невозможно опереться на то, что вы знаете, умеете, на свой репертуар способов строить жизнь, важно знать, что есть что-то, что больше вас. И если терапевт создает в ситуации терапии эту возможность, то основное послание в остром кризисе, пожалуй, такое: «Я есть. Я здесь. Ты можешь на меня опереться».
Но важно, какой именно это «я есть». Недостаточно просто сказать: «Я готов тебя слушать». Важно, как вы присутствуете. Чем живее вы будете, тем эффективнее окажется терапия. Что значит «живее»? Пока клиент рассказывает вам какую-то историю, вы как-то живете своей жизнью в ответ на эту историю.
В какой-то момент вы испытываете страх или тревогу, в другой — сочувствие, нежность, благодарность, радость. Даже если клиент говорит о сильном страхе, боли или злости, которые ужасно портят ему жизнь, вы можете чувствовать радость. И такое бывает довольно часто.
Представьте: у клиента действительно произошла трагическая ситуация, он говорит о своей боли, но сама эта боль может звучать светло. И это действительно может вызывать у вас радость. В чем, например, разница между страданием и переживанием боли? Боль может служить страданию человека, превращаться в гниющее внутреннее напряжение, которое просто сводит его с ума. Но та же самая боль может свободно течь в контакте с другим человеком.
Разница только в том, открыт ли этот клапан. Приходит человек к терапевту: встречает ли терапевт своим сердцем боль другого человека, помогает ли ее разместить? Если помогает, боль может быть светлой и делать человека максимально живым. Даже если терапевт сам не испытывает радости, его откликом вполне могут быть радость или благодарность.
Но дальше я не буду говорить о травме и ее терапии, чтобы не отягощать лекцию о кризисе.
