Вы замечаете, что человек несовершенен. Вы думали, что он очень умный, а оказывается, чего-то не знает. Думали, что он очень красивый, а у него морщинки или прыщи. Считали его очень талантливым, а он где-то обломался. Казался сильным, а где-то спасовал, сбежал, ретировался. Казался устойчивым, а он вас бросил. Но отношения при этом есть.
Вы начинаете замечать, что образ человека не соответствует вашим ожиданиям, и случается кризис — разочарование. Это очень похоже на обесценивание, но во втором случае есть основание: присутствие контакта, которым я грелся. Оно помогает не бросать человека, не уходить и не блокировать контакт. Я остаюсь рядом с ним. Я замечаю: да, он несовершенен; да, в каких-то случаях я могу сделать это лучше. Но я сохраняю контакт, мне по-прежнему тепло с этим человеком. И даже замечая его несовершенство, я всё равно ему благодарен.
В обесценивании вы никогда не увидите благодарности. У человека с токсическим стыдом с благодарностью вообще очень плохо. Она может быть искусственной, на фоне восхищения: «Спасибо, спасибо, что ты обратил на меня своё божественное внимание». Такая благодарность неживая, холодная. Если вы услышите подобные рассказы, от них всё время будет веять холодком.
В разочаровании благодарность очень тёплая. Я, например, понимаю, что обогнал своих родителей, бабушку с дедушкой, братьев, сестёр, старших. Но я благодарен им за то, что они мне дали: теплоту, заботу, многому научили, дали возможность встать на ноги. И я останусь благодарен им всегда. Это чувство устойчиво.
Только в отношениях, где возможно разочарование, человек может выживать в стыде и переживать его. Стыд перестаёт быть статичным, приобретает разные формы в динамике переживания. Поэтому очень важно, чтобы близкий человек, который был рядом со мной в детстве, мог спокойно относиться и к моему очарованию, и к моему разочарованию. Это значит, что этот человек должен иметь право на ошибку. Иначе тот, кто у него учится, никогда не приобретёт этого права.
Один из главных критериев статичного стыда — отсутствующее право на ошибку. Ошибка означает катастрофу: «Я ничтожество». Но если рядом тёплый человек, который сам себя уважает и даёт вам такое право, оказывается, что ошибка — не катастрофа. Это путь к переживанию стыда. Теперь я могу его переживать: меня никто не отвергнет в этом месте.
Поэтому очень важно, чтобы «родители» — я говорю не только о реальных родителях, а о некотором символе, о лицах, которые экзаменуют, — давали возможность сформировать этот идеал хрупкости и позволяли в тёплом контакте с ними разочароваться. И это их не убивает. Если символический отец или родитель не даёт возможности в себе разочароваться, человек не может вырасти.
К терапии это имеет непосредственное отношение. Если терапевт крайне болезненно относится к тому, что клиент в нём разочаровывается, это тупик. Тем самым он создаёт ситуацию, в которой клиент не имеет права на ошибку. Клиент либо остаётся зависимым от терапевта долгое время, но это не может продолжаться бесконечно; всё равно однажды он уйдёт. И уйдёт инвалидом, потому что по-прежнему не может опираться на себя. Это катастрофа. Даже если до терапии он мог хоть немного на себя опираться, после такого терапевта не сможет вообще.
Поэтому важно делать ошибки, признавать их, давать другому возможность выиграть у вас конкуренцию. Это прекрасно. Если кто-то в группе со мной конкурирует — это здорово. Даже если кто-то из участников проведёт группу лучше меня, я его поддержу: «Посмотрите на Андрея». Странно было бы делать вид, что я не замечаю Андрея. Если человек говорит, что хочет провести группу, я поддержу его. Не потому, что он решит: раз я его поддерживаю, значит, он ничего не стоит. Наоборот, самое большое, что я могу для него сделать, — поддержать так, чтобы у него классно получилось. Он провёл группу, у него получилось, он получил опыт — и это супер.
Тогда есть шанс, что этот человек когда-нибудь будет мне благодарен. В первом случае благодарности не будет. Даже если он поймёт, что пока не может этого делать, он не сможет вырасти, и контакт с ним не сложится. Я не понимаю, какой здесь может быть выигрыш, кроме потешенного самолюбия: «Моё самоуважение — супер». Если кто-то конкурирует, важно, чтобы эта конкуренция оставалась человечной: чтобы я сохранил уважение к нему, а он — ко мне.
Поэтому важно давать клиентам — индивидуальным и групповым — возможность конкурировать с вами и выигрывать эту конкуренцию. И даже если человек сделает ошибку, можно сказать: «Ничего страшного, всё равно здорово. Твоя попытка прекрасна и, по-моему, очень удачна». Это полезнее для всех: и для вас, и для вашего авторитета.
Конечно, конкуренция может носить характер обесценивания, и тогда с ней сложнее. Разочарование — это одно, а обесценивание — другое: когда человек вас как ценность не видит, предъявляет претензии, а на ваше приближение отвечает: «Пошёл в жопу». Это трудно выносить. Хочется надеяться, что у нас есть мудрость, но все мы не святые, и такое бывает. Здесь, следуя диалоговой модели, стоит доверять тому, что будет происходить с вами. Никаких универсальных правил здесь нет.
Важно иметь возможность и очароваться другим, и разочароваться в нём. Второе не менее важно. Если ребёнок никогда не разочаровывался в своих родителях — пиздец тому ребёнку. Не делайте своих детей инвалидами: дайте им возможность в вас разочароваться. Это естественный ход эволюции. Если этого не произойдёт, тем хуже для детей.
Наконец, есть то, что связано с идеей уникальности. Как правило, человек оказывается связан со стыдом, когда у него сохраняется идея собственной уникальности. Для ребёнка это естественная идея, но для взрослого — очень неестественная. У маленького ребёнка есть все основания считать, что мир должен крутиться вокруг него.
Для детей характерно не только магическое мышление в социальных отношениях, но и в мышлении вообще. Если ребёнок подумал, что мама злая, а потом она умерла или попала под машину, он напрямую связывает эти вещи. Если он плохо подумал о папе, а потом началась гроза или задержался самолёт с папой, это тоже оказывается связано. Всем известна трагичная история Фрейда с его младшим братом, который умер после того, как Фрейд как-то плохо о нём подумал.
Для детей это нормально, для взрослых — нет. Поэтому кризис уникальности рано или поздно нужно пережить. В пять или десять лет, постепенно, это более или менее легко. В тридцать или сорок лет — очень трудно. Некоторые доживают до конца дней, так и не пережив кризис уникальности.
Его не прошибить какой-то интервенцией. Только одним действием, которое называется присутствием контакта. Пока присутствия контакта нет, любые интервенции мало что меняют. Если человек не справился со стыдом и всё время находится в депрессии по этому поводу, любая интервенция его только бьёт, и он всё глубже погружается в депрессию.
А людей, которые справились со стыдом, тоже не прошибить. Они по-прежнему будут думать: «Это все другие мудаки. Вообще-то я прекрасен, просто тот не тот, этот не тот, а вот этот — тот». Чтобы не переживать стыд, выбор всё время будет строиться на других людях и на принципе ранжирования. Всегда нужен самый крутой.
Чем сильнее стыд, например в зоне ума, тем более крутой специалист в этой сфере нужен. Начинается ранжирование: самый крутой преподаватель, и только к нему. К тому, кто пониже, прийти невозможно — это будет западло, я окажусь в точке большой нестабильности. Но если я присосусь к тому, кто круче всех, то на время получу питание, как от зеркала. Особенно если он скажет мне доброе слово.
Другой становится либо тем, за кого я цепляюсь и к кому присоединяюсь: «Теперь мы банда», — либо человеком, от которого мне нужно получить признание, похвалу. Это будет подпитка, которая каждый раз меня спасает.
Помните сказку о мёртвой царевне: «Свет мой, зеркальце, скажи, да всю правду доложи». Зеркало отвечает: «Ты на свете всех милее, всех румяней и белее». Подпитка пошла — всё, зеркальце можно отложить в сундук, спокойно. Но этого хватает только на некоторое время. Как наркоману хватает дозы на несколько часов или суток — в зависимости от дозы, стадии и прочего, — так и человеку хватает на время.
Получил какой-то успех — и считает, что общество заявило: «Ты крутой». Подпитался, и всё хорошо. Проходит время — нужна очередная доза. Нужно снова поставить задачу и достичь её либо добиться, чтобы другой человек сказал, что ты хороший.
Помните, чем заканчивается история с зеркалом? «Ты прекрасна, спору нет», — это фраза, которую, по сути, произносит терапевт. Но дальше начинается: «Но царевна всё ж милее, всё ж румяней и белее». И тогда: «Ах ты, гадкое стекло!» Возникает желание уничтожить зеркало, а затем — уничтожить царевну.
Здесь начинается то, что я вчера обозначил как ресентимент. Сгорая от смеси стыда, смущения, отчаяния, неполноценности, уничтоженности и зависти, человек начинает испытывать интенцию к уничтожению. Она уже проявляется в том, что царица готова разбить зеркало, а затем переодевается старухой и идёт угощать царевну яблоком.
Пока царевна лежит в гробу, зеркало снова говорит: «Ты на свете всех милее, всех румяней и белее». Но царевна снова появляется — и это в жизни статичного человека неизбежно. Всегда найдётся кто-то лучше. И зеркальце опять произносит свой предательский текст: «Ты прекрасна, спору нет, но царевна всё ж милее». Тогда всё и случается. Это тот же ресентимент, вплоть до суицида.
На этой почве чаще случаются бытовые убийства — например, братьев или родителей. В мире бизнеса мотивы часто другие: деньги, жадность, наследство. Заказные убийства я бы не стал автоматически связывать с ресентиментом: чтобы утверждать что-то ясное, нужно специально исследовать мотивы убийств. Я не претендую на их классификацию.
Таковы способы не справляться со стыдом. Самое сложное в работе со стыдом заключается в том, что мы не имеем к нему прямого доступа.
Есть ещё одна важная идея, принадлежащая Гордону Уиллеру. Впрочем, всё, что я сейчас рассказываю, принадлежит многим разным авторам; я просто не делаю ссылок, чтобы не загружать вас. У Уиллера есть прекрасная книга «Гештальт-терапия постмодерна», её стоит почитать не только из-за темы стыда. Он был содиректором Кливлендского института, занимался издательской деятельностью, а сейчас руководит проектами в Соляре.
Его идея, если коротко, заключается в том, что стыд — результат прерывания поддержки в поле. В какой-то момент связь с полем, до того устойчивая, та связь, на которую я мог опираться и в которой присутствовал контакт, обрывается. Этот разрыв надолго ассоциируется со стыдом.
Допустим, я был чем-то заинтересован, возбуждён, что-то делал: танцевал, играл с мамиными предметами, развернул презерватив, растягивал его, надувал — классная штука. Или залез в шкатулку с мамиными драгоценностями и играл с ними. Моё состояние было стабильным. Но появляется кто-то — часто тот, кто обеспечивал эту стабильность, — и отказывает мне в присутствии контакта.
Важно не рисовать за клиента свою концепцию. Мы знаем, что никакого стыда может и не быть. То, что я сейчас описал, может маркировать утрату переживания не стыда, а ужаса клиента. Феномены бывают очень похожи. Вы можете принять это, например, за обесценивание, а это окажется спасательством от страха быть поглощённым мамой, от страха утратить себя, перестать существовать.
Или вы решите, что это обесценивание, хотя никакой ценности ещё вообще не было. Приходит, например, клиент и говорит: «Ты мне не нужен, я хочу избавиться от проблем, а ты мне не интересен». Терапевт отвечает: «Он меня обесценил». Смешно. Чтобы что-то обесценить, нужно, чтобы сначала была какая-то ценность. С чего терапевт взял, что он такой прекрасный и уже важен клиенту? Если клиент ещё не замечает, что вы ему важны, это вовсе не называется обесцениванием.
Чаще всего так говорят терапевты, уязвимые по отношению к сильному токсическому чувству стыда. А клиент вообще-то спасается, он боится, не готов вас трогать. Контакт с вами для него настолько обжигающий, что стыд может не быть сколько-нибудь важным чувством. Возможно, он хорошо с ним обращается и не страдает от него. Он может страдать от сильного страха пораниться или оказаться с вами в ситуации насилия.
Поэтому важно, чтобы концепция не шла впереди вас. Всё, что я описываю, — возможности, которые иногда встречаются со стыдом. Это не значит, что если присутствуют такие феномены, то перед вами обязательно стыд. Они могут возникать и в совершенно других ситуациях. Вы будете иметь дело со стыдом только в тот момент, когда он феноменологически появится в контакте. До этого его нет. Если вы думаете, что стыд есть, но подавлен, вы уже не находитесь в контакте: феномена стыда здесь пока нет.
Стыд появляется тогда, когда он рождается в контакте с терапевтом. Первоначально вы, скорее всего, будете сталкиваться с разными феноменами. А может быть, клиент вообще придёт, расскажет ситуацию, но на вас не посмотрит. Вы спросите: «Слушай, что с тобой происходит?» Он ответит: «У меня такое ощущение, что я хочу опустить глаза, чтобы ты меня не видел. Вообще хочется провалиться сквозь землю». Вы можете сказать: «А можешь сказать мне эту фразу: “Я хочу провалиться сквозь землю, мне очень трудно, когда ты меня видишь”?» Он произнесёт её и вдруг скажет: «Мне очень стыдно».
Но это не обязательно длинный путь и не обязательно именно так всё начнётся. Он может сказать: «Мне страшно». Тогда можно предложить: «Скажи: “Мне страшно”. Расскажи немного больше об этом страхе». Клиент отвечает: «Я боюсь, что сейчас к тебе привяжусь, а ты меня бросишь». Вы спрашиваете: «А есть какие-то основания думать, что я тебя брошу? Что за идея такая?» Он говорит: «Меня все бросали».
Дальше можно спросить о его фантазиях. Например, женщина говорит: «Я вообще не такая, не для мужчин, не такая красивая. Ты приблизишься, увидишь, что я какая-то не такая». Мужчина может сказать: «Сейчас я вроде успешный, но чувствую, что я какой-то дутый. Меня уличат на кафедре». Вы предлагаете ему произнести эту фразу: «Меня уличат на кафедре». Он говорит её, появляется больше витальности — и вы понимаете, что сейчас происходит. Тут может появиться стыд. А может, он появится с восьмого захода. Не обязательно всё время долбиться в одно место: феномены сменяют друг друга, и там, где возникает возможность переживать стыд, возникает и сам стыд. До этого его не было. Не стройте гипотез.
Когда появляется стыд, очень важно дать возможность его переживать. Первый этап состоит в том, чтобы феномены, говорящие о стыде, вообще появились в контакте. Дальше важно разместить этот стыд в присутствии контакта, чтобы клиент мог говорить о нём лично вам. Конечно, это не всегда оказывается возможным. Иногда нужно предварительно сбить пафос со стыда: «Ой, так стыдно, так стыдно, это ужасно, ужасно, ужасно». Важно, чтобы вас самих в этом месте немного отпустило.
Если вы отвечаете: «Я знаю, страшная история, расскажи мне, доверься», это часто просто наваливается на клиента плитой. Тогда он никогда не сможет переживать это в контакте с вами. Зачастую клиенты рассказывают о том, из-за чего им так стыдно, — и диву даёшься, что, оказывается, из-за этого человек готов исчезнуть, провалиться сквозь землю. Поэтому пафос важно сбивать.
Клиент будет призывать вас либо к пафосу трагизма: «Это катастрофа, катастрофа, катастрофа», либо к пафосу святых целей терапии: «Я пришёл избавиться от этого геморроя в жизни, а ты мне тут предлагаешь прочувствовать. Не надо мне нафиг прочувствовать, давай избавляй меня от выпадения прямой кишки» — в психологическом и непсихологическом смысле этого слова. Задача состоит в том, чтобы сбить этот пафос. Придётся выдерживать конфронтацию.
Но это начинает выполнять и другую функцию: вы сразу предстаёте перед человеком неидеальным, не самым удобным объектом для идеализации. Если идеализация уже стала слишком успешной, потом от неё сложно отделаться. Как на американских горках: если вы едете в гору и доехали, назад дороги нет, спуск неизбежен. Если вы захавали все авансы клиента, имейте мужество столкнуться с последующим пиздюлем. Только эти пиздюлины могут оказаться уже некорректируемыми для терапии: процесс запустится автоматически, а вы станете разменной монетой в нём.
Поэтому лучше не подниматься так высоко, чтобы потом не было так больно спускаться. Авансы лучше конфронтировать сразу. Это хорошее место, чтобы попускать оба вида пафоса — и в отношении клиента, и в отношении себя, признавая свои ограничения. Обращение клиента к вашей божественной персоне, как правило, слегка преувеличено. Не помешает сделать пару-тройку ляпов и извиниться за них.
У Винникота есть красивая фраза, которая меня в своё время потрясла. Он говорит: «Я делаю интерпретацию, преследуя две цели. Во-первых, показать клиенту, что я бодрствую. Во-вторых, показать ему, что я тоже могу ошибаться». Прекрасно. Облажаться никогда не мешает.
Задача — дать стыду возможность жить. При этом мы становимся внимательнее к тому, что происходит в фоне: не только к тому, что клиент говорит, но и к тому, как он к этому относится, как говорит, что именно происходит в контакте. Гипотеза тоже может быть интервенцией: «Слушай, мне кажется, что вот так. Правда ли это?»
Это уже не вполне феноменологическая интервенция. Но, мне кажется, мы убьём диалоговую модель, если сделаем её исключительно чисто феноменологической. Любая школа терапии хороша, когда к ней относятся без излишнего пиетета, без культа. Терапевты иногда делают ошибки. Правда, если вы всё время ошибаетесь, всё время говорите о своих гипотезах, вы покинули поле терапии и переживания. Но если вы иногда вставляете гипотезу и она подсказана феноменом, из него вытекает, это может быть уместно.
Хотя гипотеза обычно менее уместна, чем ваше отношение, ваше мнение. Оно тоже не феноменологично, но ближе к феномену. Например: «Бля, ну и дура ты». Это может непосредственно выражать то, что вы замечаете в феномене. А дальше будьте внимательны к тому, что происходит: клиент имеет право почувствовать себя оскорблённым. Тогда двигайтесь из того, что есть. Здесь нет правил.
Гипотезы, пожалуй, хуже всего работают из всего. Гораздо точнее сказать: «Слушай, наш контакт сейчас такой, что я чувствую: мне всё время приходится догадываться». Здесь нет даже интерпретации, это чистый феномен. Но если вы добавляете: «По всей видимости, тебе хочется себя скрыть», — это уже гипотеза. Мы этого не знаем. Она ограничит нас: мы можем не услышать, например, что клиент просто очень растерян, а не скрывает себя. Или что он находится в мучительном выборе между двумя ясными посланиями и медленно переживает этот выбор со страхом. Тогда фраза «Мне приходится догадываться, мне очень трудно понять, что с тобой» будет точнее адресована тому, что происходит.
Стыд можно провоцировать, иногда даже очень сильно. Но степень провокации, во-первых, должна определяться феноменами, присутствующими в контакте, а во-вторых, вы должны давать пространство, в котором их можно пережить. Если вы сильно провоцируете, а ваш контакт хиленький, поле, скорее всего, вам этого даже не подскажет. Обломитесь.
Я хочу, чтобы вы опирались в этом случае не на концепцию, а на поле. Будьте чувствительны — оно всё подскажет. Как правило, поле не подсказывает плохого, если вы чувствительный человек. Потому что если вы нечувствительный чёрт, оно всегда подсказывает что-то плохое и всегда одно и то же. Если ваши интервенции от клиента к клиенту не отличаются разнообразием, подумайте: поле ли с вами говорит? Уникальность ситуации — это уникальный феномен, который должен давать основания для интервенций.
