Стыд — одно из первых социальных чувств, которые появляются у человека. Стыд всегда возникает в контакте, где есть другой, то есть предполагает наблюдателя. Поэтому он и является социальным чувством. Но этот другой пока не существует как полноценный участник коммуникации: у него одна функция — наблюдать. Стыд возникает в момент, когда некто смотрит на меня, видит меня, когда я ощущаю себя замеченным.
В этом радикальное отличие стыда от вины. И там и там предполагается кто-то другой, но при стыде наблюдают меня, а при вине — мои действия. Вина связана с тем, что я сделал нечто, причинившее ущерб другому человеку, или не сделал того, что могло бы этот ущерб предотвратить. В любом случае речь идет о вреде, нанесенном действием или бездействием.
Стыд же не предполагает, что я стыжусь перед кем-то конкретным. Это чувство прежде всего относится ко мне самому. Поэтому со стыдом человек чаще оказывается одиноким, чем с виной. Стыд возникает, когда кто-то замечает меня как гадкого, отвратительного, ничтожного, слабого, негодящегося по каким-то параметрам, смешного. Мне кажется, что меня видят уродливым, неловким, грязным, не таким, каким мне хотелось бы быть.
Получается, что мы вроде бы выходим в контакт через стыд, но еще не рассматриваем другого как человека, с которым можно строить отношения. Этот другой — пока лишь глаза и уши: он меня наблюдает. При этом в стыде всегда есть оценка. Я фантазирую, что то, что другой видит, ему не нравится: сейчас я выгляжу смешным, и все это видят.
Стыд чаще всего предполагает существование образа, к которому следует стремиться и который мог бы избавить от стыда. Этот образ всегда идеален: в нем не может быть пятен, а значит, он никогда не достижим.
Здесь стоит различить творческий и токсический стыд. Феноменологически они могут быть похожи, но различаются по функции. Когда Фридс Перлз говорит, что сопротивление бывает творческим или хроническим, творческим он называет то, что создается под уникальную ситуацию, оказывается адаптивным и соответствует творческому приспособлению. Так же и творческий стыд выполняет важную функцию социальной регуляции возбуждения.
Он регулирует способ удовлетворения потребностей и способ построения контакта с учетом норм, правил, стереотипов и социального контекста. Когда возникает возбуждение, стыд во многом помогает его регулировать.
Например, у Вали возникло сильное сексуальное возбуждение к Виталику, Антону, Андрею, а порой, возможно, и ко мне. Но мы не видели, чтобы Валя в порыве страсти набросилась на кого-то и начала целовать все выступающие части тела присутствующих мужчин. Судя по тому, как Валя выглядит сейчас, слава богу, что у нее есть стыд. При всей предполагаемой интенсивности ее желаний их проявление могло бы быть очень бурным, но стыд помогает ей себя остановить.
Или кому-то из вас захотелось бы справить естественную нужду. В акте дефекации нет ничего неестественного. Однако за все время программы никто не сел посреди зала и не сделал этого. Представьте, что вы выходите в центр комнаты, обнажаете ягодицы, садитесь и расслабляетесь. Скорее всего, вы столкнетесь с чувством стыда. Именно так стыд регулирует социальное возбуждение.
Если бы здесь никого не было, помещение никому не принадлежало или существовала бы гарантия, что никто никогда ничего не узнает, то, возможно, это место вполне могло бы быть использовано для отправления нужды. Но социальная среда, присутствующие люди, хозяева помещения, которые потом могут это обнаружить, останавливают вас. Иногда сначала останавливает страх: страх сделать что-то и потом испытать стыд. Но, возможно, стыд и есть более первичный способ регуляции, и его не обязательно блокировать страхом.
Особенно если стыд хорошо осознается, страх здесь не нужен. Страх чаще появляется там, где не хочется признавать стыд. В случае творческого стыда это бывает часто, а в случае токсического — почти всегда. Тогда стыд заменяется переживанием страха: «Мне страшно вступать в контакт с другими людьми». Мы называем это, например, социальной фобией. Но в ее основе зачастую лежит вовсе не страх, а стыд.
Со страхом сталкиваться проще. Страх, в отличие от ужаса и тревоги, в какой-то степени управляем. Со стыдом сложнее: он сжигающий, и управлять им нельзя. Если меня заметили — все, я уже не могу с этим справиться. Тогда остается избегать контакта с другими людьми. Осознавание стыда — того, что меня видят нежелательным, не таким, каким я хотел бы выглядеть, — заменяется страхом: «Я боюсь других людей».
Это проще переживать, потому что, если я боюсь других людей, я могу просто с ними не встречаться: не соглашаться идти на телевидение, не соглашаться публично читать лекции и так далее. Но на самом деле речь идет о стыде. Если стыд слишком трудно осознавать, мы имеем дело со страхом.
Было замечено, что маленькие дети, когда начинают ползать и ходить, иногда прячутся за кресло или в угол, когда хотят покакать. Но это не совсем так: многие дети показывают свои какашки и гордятся ими, другие их размазывают, а некоторые даже едят. Тем не менее с самого рождения у ребенка начинает формироваться стыд, и реакция стыда естественна.
Пока мы не говорим о токсическом стыде, речь идет о стыде, который относится к конкретной ситуации, к конкретному действию. Такой стыд выполняет естественную, хорошую и правильную функцию. Слава богу, что стыд есть. В каком-то смысле наша цивилизация существует благодаря ему. Если бы сейчас лишить нас всех стыда, все началось бы, конечно, с Вали, но дело не ограничилось бы поцелуями: кто-то начал бы гадить, громко пукать, ругаться матом — страшно представить, что еще могло бы происходить.
Так же, как важен стыд, важен и страх. Бесстрашные люди живут недолго. Если действительно лишить человека страха, он может просто шагнуть с подоконника семнадцатого этажа: сесть, свесить ноги, а затем пойти вперед. Страх хранит человека. И стыд тоже важен.
Например, вы преувеличиваете себя и говорите клиентам, что вы самый лучший терапевт и у вас тридцать лет опыта работы, несмотря на ваши двадцать семь. Скорее всего, произнося это, вы испытаете стыд. Это естественный стыд: он загорается как лампочка и говорит, что вы, кажется, сейчас предаете себя. Поэтому, когда загорается лампочка стыда, стоит спросить себя: в каком месте я сейчас предаю себя? Именно себя, не другого человека.
Конечно, человек может и не испытать стыда. Так бывает, если стыд переживается как нечто очень опасное, если не сформировалось представление о границах или если эти границы разрушены. При психозе, например, могут разрушаться и представления о границах, и образ себя. У людей с шизофренией сексуальная активность может быть связана не только с повышенным либидо, но прежде всего с тем, что у них хуже с границами. Если человек утрачивает образ себя или какие-то базовые основания, стыд просто не может возникнуть: ему нечего регулировать. Тогда человек начинает совершать действия, не испытывая этой регулирующей реакции.
С творческим стыдом, в общем, понятно. Но есть сложность: хотя стыд является реакцией на контакт, он не живет в контакте и не относится к конкретному другому человеку. Другой здесь лишь наблюдатель. Поэтому со стыдом обращаться сложнее, чем с виной. Мы сейчас говорим о творческих стыде и вине, потому что токсическая вина, которая может приводить к депрессии и суициду, тоже очень опасна и не менее трудна для переживания.
Но с творческой виной справиться легче, потому что она относится к реальному человеку и реальным действиям. Стыд не относится ни к реальному действию, ни к реальному человеку. Это как будто все люди сразу: образ меня может быть увиден каждым из восьми миллиардов людей на планете.
Конечно, стыд может быть сильнее в специальных отношениях, особенно перед статусными фигурами. Если он относится к науке или профессии, то сильнее переживается перед преподавателями, научными руководителями, коллегами, а не обязательно перед родителями. Если речь идет о сексуальности, стыд будет сильнее проявляться в соответствующих контекстах.
С виной культура придумала множество способов обходиться. Можно покаяться, попросить прощения, искупить вину, дать денег за причиненный ущерб. Можно наложить епитимию: сорок дней читать молитвы, затем несколько дней не есть и снова прийти исповедоваться. Есть Прощеное воскресенье, когда более легкие обиды и прегрешения прощаются таким общим способом: «Прости меня, пожалуйста». — «Бог простит». Сам пост тоже можно рассматривать как суровую епитимию, хотя, конечно, он посвящен особой цели и не сводится к этому.
Иногда особенно хорошо от чувства вины помогает адекватное возмездие. Можно попросить прощения, искупить ущерб, дать деньги, но осадок все равно может остаться. Если же тебе отомстили корректно, так, чтобы это не запустило новый круг мщения, если месть оказалась соразмерной или чуть меньше, то вина может отпустить сильнее.
Когда человек совершил убийство, это, конечно, очень трудный случай. Но если вина связана с конкретным действием, она может быть адекватной. Творческую и токсическую вину можно различать по степени ее адекватности. Если мать рвет на себе волосы, говорит: «Я плохая мать, я уйду из жизни», потому что ее дети не настолько счастливы, как ей хотелось бы, и это чувство возникает не только по отношению к детям, но и к мужу, родителям, всем окружающим, если контексты меняются, а вина остается, — тогда она становится токсической. Она уже не относится к реальному действию.
Если человек убил — он виноват. Как с этим быть, отдельный и очень сложный вопрос. У меня нет богатого опыта работы с людьми, которые кого-то убили и обратились в терапию. Положа руку на сердце, такого опыта у меня вообще нет.
В связи с грехом может возникать стыд, но сама идея греха регулируется виной, а не стыдом. Почему? Потому что стыд в этом месте вообще не может возникнуть: по определению человек грешен. Если Библия сообщает, что все грешны, образ не может особенно пострадать, потому что мы никак не выделяемся. А вина — может. Даже выражение «грехи прощаются» отсылает к вине, а не к стыду.
Стыд может накладываться на идею Бога, но тогда он уже социально обусловлен: его регулирует общество, в котором я живу, родители, семья, коллеги и так далее. Это не связано непосредственно с самим христианством. Адам и Ева увидели себя голыми; до этого они ходили голыми, а потом вдруг стали друг для друга наблюдателями, стали стыдить друг друга. Но изгнаны из сада они были после того, как совершили действие: нарушили запрет. Это была первичная вина, а не наказание за наготу.
Токсический стыд не подчиняется динамике ситуации: он присутствует все равно. Значит, человек носит с собой нечто хроническое. В терминах Self-парадигмы есть некая динамика образов, которая постоянно формирует токсический стыд. Если стыд всегда относится к образу себя — «я не подхожу», — то почему он сохраняется, что бы я ни делал? Причиной может быть опыт отверженности. Но сама динамика запускается тем, что существует некий идеальный образ.
Этот идеальный образ никак не привязан к реальности и живет вне зависимости от контекста. Как бы ни складывалась ситуация, как бы человек ни подстраивался, идеал принципиально недостижим. Поэтому, что бы он ни делал, он будет чувствовать себя замеченным в своей ничтожности.
Идеальный образ формируется в контакте с близкими людьми. Стыд — одно из первых социальных чувств. Речь не о том, что он каждый раз рождается в контакте, а о том, что когда-то он первично появился в контакте. В дальнейшем человек всякий раз организует ситуацию так, будто на него смотрят, и формирует некий идеал, к которому стремится. Он не соответствует идеальной картинке сейчас — и не сможет соответствовать ей никогда, потому что идеальную картинку нельзя окончательно описать. Человек может рассказать о своем идеале, но даже если выполнит в реальности все перечисленные требования, все равно испытает стыд. Этот образ живет очень сепаратной жизнью.
Если говорить не об истории, а об отношениях здесь и сейчас, такой идеальный образ существует для того, чтобы не встречаться, не присутствовать в контакте. У человека с токсическим стыдом, как правило, нет опыта контакта, нет опыта того, что со мной могут быть рядом несмотря ни на что. Поэтому постоянно присутствует страх быть отвергнутым. Человек создает идеальный образ себя и вступает в отношения с таким же идеальным образом другого.
Self-парадигма, если говорить гештальтистскими словами, — это некоторый аналог хронической ситуации низкой интенсивности. Я привычным образом делаю одно и то же, думаю одно и то же, вне зависимости от контекста. В такой динамике существуют идеальный образ себя и идеальный образ другого, между которыми идет постоянный танец.
Чтобы чувствовать себя ничтожным, нужны два условия. Во-первых, я не должен дотягивать до идеала. Во-вторых, другой должен меня видеть. Идеальный образ часто перемещается то ко мне, то к другому. Так организуется контакт при токсическом стыде: идеальный образ присваивается либо мне, либо другому человеку. Тогда применительно к себе получаются высокомерие или ничтожность, а применительно к другому — идеализация или обесценивание.
При творческом стыде такой интенсивности переживания нет, потому что творческий стыд предполагает, что я могу обнаружить другого. В этом смысле возможна терапия и творческого, и токсического стыда — в тот момент, когда токсический стыд становится осознаваемым. Если другой не бросает меня, несмотря на то что я сейчас предал себя, появляется навык использовать стыд как маркер, а не мучиться от него.
Довольно часто человек начинает восхищаться другим, а себе оставляет ничтожный образ. За счет этого он и живет: чувствует себя сильным и устойчивым, только пока находится в отношениях с этим прекрасным другим человеком. Но любить в такой ситуации невозможно, потому что невозможно любить того, кого не существует. Человек сталкивается с отчаянием от невозможности любить, с напряжением, которое накапливается, и с местью. Представьте, каково постоянно ощущать себя маленьким и ничтожным рядом с прекрасным, совершенным, чудным человеком. Рано или поздно напряжение может вылиться в месть.
Тогда динамика может перевернуться: идеальный образ присваивается себе, а другому достается противоположный полюс. Этот «футбольный мячик» идеального образа может прыгать сколько угодно. Человек оказывается в гневе и говорит о разочаровании. Но разочарование предполагает, что сначала было очарование, а очарование и разочарование требуют контакта с реальным человеком. Обесценивание же предполагает отсутствие такого контакта.
Профилактика токсического стыда — присутствие контакта. Если его нет, другой со своими реальными чертами не вырисовывается; его заменяет идеальный образ, который затем начинает перемещаться с одного места на другое. Опыт присутствующего контакта формирует возможность чувствовать: да, у меня есть косяки, но в целом я достаточно хороший, меня любят.
Присутствие контакта питает человека, как дозаправка в воздухе. В этом присутствии человек формирует образ себя. Это общее место психологии личности: психика появляется только в контакте с другими людьми. Без других людей нет того, что называют личностью. Так же не появляется и образ себя, если нет присутствия контакта; его заменяет идеальный образ.
Если родителям безразлично, что происходит с ребенком, как он страдает и что переживает, но им очень хочется, чтобы он учился в лучшей школе, ходил в лучший спортзал, приносил пятерки и был лучшим учеником, это прямой путь к токсическому стыду. Формируется только идеальный образ. Но и полное безразличие может привести к тому же. Главный фактор не только в ожиданиях родителей.
Иногда родители формируют детей как расширение самих себя: то, чего не сделали они, должны сделать дети. Оборотная сторона ресентимента — когда человек чувствует, что жизнь не удалась, и в отчаянной попытке рожает детей, чтобы они сделали то, чего не сделал он. Чтобы дети стали учеными, хотя самому не удалось закончить и десять классов. В моей семье это было так: дед дослужился только до майора и хотел, чтобы мой отец дослужился хотя бы до полковника. Как вы думаете, чего хотел мой отец? Так жила вся эта династия: то, что самому не удалось реализовать, пытаются завершить в следующем поколении, осуществить незавершенные мечты.
Само по себе то, что ребенок ходит в лучшую школу, лучший класс или лучшую секцию, не плохо. Проблема возникает, если это сочетается с отсутствием жизни, если родители психологически отсутствуют в жизни ребенка, если нет присутствия контакта. Тогда ребенку нужно на что-то опираться, и здесь появляется место для идеального образа. Он легко усваивается, потому что ребенок всегда был в «лучших местах». Формируется суррогат: вместо любви приходят достижения.
Если я достигаю всего, что запланировал, в срок, это становится очередной дозой избавления от стыда. Достиг — как будто вколол себе дозу, отпустило. Достиг — снова вколол. Не достиг — труба. Человек все время живет так: становится лучшим учеником в школе, потом в университете, пишет лучшую магистерскую, кандидатскую, докторскую. Главное — не останавливаться.
Но остановиться все равно придется. Кто-то останавливается перед смертью, кто-то, слава богу, умирает, не успев остановиться. Если же остановка случается, это чудовищно: как у наркомана, которому не хватает дозы. Образ больше нечем подпитывать, и начинается его тотальное разрушение. Если к этому присоединяется кризис, угроза становится особенно тяжелой. Например, по статистике соотношение суицидальных попыток к завершенным суицидам в старческом возрасте почти один к одному, в отличие от подросткового возраста, где оно примерно один к ста. Эти кризисы очень сложны.
Остановиться — значит вдруг обнаружить, что очередными дозами больше не уколешься, обернуться назад и осознать, что семьдесят или восемьдесят лет прожил зря, потому что все это было не нужно. Многие коммунисты жили с определенной идеей, а потом эта идея рухнула — и это ужасно их ломало. Например, люди, которые два года служили в Афгане, сталкивались с тем, что все, что имело для них смысл, больше смысла не имеет. А жить по-другому они не могут, поэтому идут в горячие точки, чтобы получить очередную дозу, или спиваются. Алкоголь здесь уже не доза, а анестезия, способ приглушить этот дисбаланс.
Именно по этой причине стыд играет огромную роль в формировании алкоголизма. Поэтому Портер Фронт и назвал свою книгу «Стыд, вина, алкоголизм». Стыд в этом названии стоит на первом месте.
У человека, который сформировал идеальный образ, отсутствует право на ошибку. Любая ошибка угрожает образу жизни. Если любовь заменена достижениями, то пока я достигаю, достижение равно любви: есть суррогат присутствующего контакта, как будто я живу. А если не достигаю — смерть. Поэтому многие люди достигают очень многого, не останавливаясь. Но стоит остановиться — и все рушится. Терапия для таких людей зачастую и оказывается остановкой.
Почему люди творческих профессий часто не удерживаются в терапии? Я говорю о тех, кто действительно создает новое: пишет стихи, картины, сочиняет музыку. Если они начинают по-настоящему переживать свою жизнь, интенсивность творчества может становиться все меньше и меньше. Это не относится к любому творчеству вообще, но относится к случаям, когда творчество основано на токсическом стыде. Талант при этом никуда не девается. Когда творчество в широком смысле основано на тревоге, а стыд здесь лишь частный случай, это может быть тревога другого свойства: блокированный ужас, зависть или что-то еще.
То же бывает с бизнесменами. Они редко удерживаются в терапии, когда решена их главная сложность. Пока есть неразрешимая проблема, например постоянные трудности в отношениях с женой, человек за счет этого живет и все время говорит об этом в терапии. Но как только он выходит на уровень переживания собственной жизни, осознания и переоценки ценностей, его бизнес довольно часто останавливается. Он продолжает им заниматься, но приходит и говорит: «Зачем? Я вроде чувствую себя хорошо, мне хочется все это продать и путешествовать».
Или, например, сейчас у меня есть клиент, который, как только начал интересоваться собой, стал рассказывать, что его друганы, с которыми они вместе занимались, уехали в другой город и сейчас мультимиллионеры, а у него…
