Давайте продолжим. Мне кажется, диктофонов становится с каждым днём всё больше: они буквально «размножаются». Прежде чем мы начнём, есть ли у вас вопросы? Всё ли из того, что я рассказываю, «ласкает слух»? Если не всё — это прекрасно. Хорошо, если вы не соглашаетесь с тезисами лекции и не спешите придавать своим идеям, ценностям и убеждениям окончательный статус. Лучше рассматривать это как ещё один взгляд ещё одного странного человека.
Вчерашняя лекция, как мне сказали, должна была быть помягче — кроме начала. Я понял. Тогда я продолжу в более мягком способе чтения, оставлю содержание более удобоваримым. А если останется время, к концу всё равно лучше расставаться с какими-то тезисами, с которыми не всегда можно согласиться.
Вчера мы говорили о чувствах: о ярости, злости, ужасе, страхе, тревоге, раздражении, стыде. Закончили на стыде — и ушли со стыдом. Это прекрасно. Я вчера сделал несколько ремарок про стыд, но, возможно, стоит добавить ещё кое-что.
Когда мы говорили о перфекционизме, важно помнить: с ним связан очень большой страх — я беру это слово в кавычки — сделать ошибку. Как правило, люди с токсическим стыдом не имеют права на ошибку. Потому что если они ошибаются, то это катастрофа: ошибка воспринимается как непоправимая. Токсический стыд является производным от смешения признания и любви, и если я делаю ошибку, то в моей модели мира я больше не могу претендовать на любовь. Я оказываюсь ненужным людям, и жизнь моя как будто разрушается.
Поэтому люди, которые ловят себя на сильном ощущении стыда, с опаской относятся к перспективе совершить ошибку. Именно по этой причине в терапии токсического стыда очень полезно делать ошибки. И даже терапевту полезно делать ошибки и признавать их: делать ляпы, говорить «ох, вот как оказалось», признавать, что промахнулся. Просить прощения тоже очень важно. Сделал какую-то глупость — всегда можно попросить прощения. Про вину мы дальше будем говорить, там это более характерно, но здесь я говорю о прощении как о способе обойтись с ошибкой, которую вы воспринимаете как ошибку.
При этом жизнь богаче наших планов, и то, что мы иногда считаем ошибкой, на поверку может оказаться самым мудрым решением. В терапии так тоже бывает. Мне вообще иногда кажется, что терапию в наш нарциссический век развивают ошибки терапевта — признанные ошибки терапевта. Потому что самое худшее, что мы можем сделать, — это 30–40 лет совершать одни и те же ошибки и называть это богатым терапевтическим опытом. А такое случается сплошь и рядом. Поэтому признание своих ошибок очень целебно. Иметь право на ошибки — это важно.
У Винникота есть прекрасная фраза: он говорит, что делает интерпретации, преследуя две цели — показать клиенту, что он бодрствует, и показать клиенту, что он тоже может ошибаться. Это великий аналитик, и эта идея очень хороша и для гештальтерапии.
Ещё одна важная идея относительно токсического стыда связана с образом. Мы говорили о том, что у человека может быть не очень стабильный образ себя, и ощущение «какой я» и «какой окружающий мир» формирует большую или меньшую устойчивость в жизни. Люди, которые сталкиваются с токсическим стыдом, как правило, очень жаждут признания. Признание в наш стремительный век — целебная штука относительно токсического стыда.
Я забыл сказать: телефоны отключите. Я тоже не отключил — сейчас сделаю то же самое, чтобы не мешать процессу лекции.
Проблема стыда в том, что признание и любовь смешиваются и превращаются как будто в одно и то же. Тогда признание становится путём к получению любви — но так получить любовь оказывается невозможно. И наоборот: любовь как будто используется для получения признания — это тоже не работает.
Есть ещё одна важная вещь: при токсическом стыде, как правило, нет внутреннего ощущения «какой я». Поэтому, когда я получаю признание, ассимилировать его оказывается некуда. Возможно, вы сталкивались с этим в работе с клиентами или в своей жизни. Когда мы говорим о стыде, речь часто идёт о некотором аспекте «ничтожного я»: я собой не горжусь, я «не подхожу», я как будто «со свиным рылом в калашный ряд».
И если человек в этот момент сталкивается с признанием — например, ему говорят: «ты красив», «ты умён», «ты талантлив» — что происходит? Чаще всего это как будто попадает внутрь, но долго не задерживается, потому что некуда попасть, негде этому ассимилироваться. Поэтому люди с токсическим стыдом принципиально ненасыщаемы: можно сколько угодно говорить, что ты красивый, талантливый, способный, но это не насыщает.
Это как в истории про лошадь барона Мюнхгаузена, которая оторвала ползадницы: она пила-пила, а не напивалась, потому что вода выливалась. Так же и с признанием: мы очень хотим признания, получаем его — и не можем с ним обойтись. Почему? Потому что признание — угроза моему образу. Да, образ противный, мерзкий, но более-менее стабильный. Если уж я решил, что я отвратительный, что я жаба, то в этом хоть как-то жить можно. А если я получаю обратное, то теперь нужно всё перестраивать. И понятно, что это в основном неосознаваемые процессы.
Ещё одна важная вещь, исходя из всего описанного про стыд, касается пафоса. Люди, которые приходят в терапию в ситуации токсического стыда (обычно стыда не осознавая), часто приходят с задачей самосовершенствования. Они говорят: «я хочу стать более совершенным». Может быть, не такими словами: «хочу стать более чувствительным», «хочу избавиться от проблем», «хочу, чтобы меня любили люди», «хочу стать совершенным аппаратом по осуществлению жизни». Последнее они, может, и не скажут, но текст часто сводится к этому. И в таких заявках много пафоса.
К вопросу о вчерашнем начале про психотерапию: мне кажется, одна из самых важных ситуаций в терапии и в жизни в том, что за этим пафосом кроется большой страх жить. Поэтому важно конфронтировать с пафосом. Почему? Потому что образ себя, который шаткий в отношениях с другими людьми и лежит в основе токсического стыда, может стать более устойчивым только в контакте, только в отношениях, в близких отношениях. Но токсический стыд разрушает контакт. Получается порочный круг: «прыщи на лице — нет мужиков; нет мужиков — прыщи на лице». Так же и здесь: я не вступаю в отношения с другими людьми — не знаю, кто я; не знаю, кто я — боюсь вступить в отношения, потому что боюсь столкнуться с сильным стыдом.
Сложность терапии токсического стыда в том, что попытки строить отношения с такими людьми будут сталкиваться с большой агрессией. Потому что вы угрожаете всему их укладу жизни. И они будут призывать вас к ответственности, говорить: «вы же…» — и так далее.
Дальше я перехожу к зависти. Другое обладает чем-то, чем хочу обладать я. В основе зависти всегда лежит желание: «я тоже хочу». Как мы дальше убедимся, это не всегда желание именно «столько денег», «столько славы», «столько признания», «столько успеха», «столько любви», но желание там есть всегда.
Чувство зависти — одно из самых репрессируемых в культуре. Не только современной: мне кажется, последние тысячи лет точно. Завидовать — как будто грязно, неправильно, отвратительно. Человек, который завидует, воспринимается как такой, от которого хочется избавиться. Поэтому лучше в своей зависти не признаваться.
Я опишу несколько типичных способов обращаться с завистью. Я рассматриваю эти способы как эволюцию обращения с завистью, в некотором смысле «эволюционную терапию зависти». Потом поясню, что имею в виду.
Первый способ — игнорирование зависти. Самый радикальный способ, и, мне кажется, относительно любых чувств самый радикальный способ — это их игнорирование. Он же самый патологичный. Если огромный объём желания должен быть похоронен, на это тратится очень много сил. Как правило, игнорирование зависти приводит к истощению, апатии, довольно часто к депрессии. Не так сильно, как в случае подавленной ярости или вины, но всё же. Например, нарциссические депрессии устроены именно так — по воле судьбы, ввиду подавления зависти. Снижается работоспособность или формируется симптом: работоспособность может остаться прежней, но появляется симптом, который берёт нагрузку на себя. Мигрень, например, очень хорошо годится для этого.
Человек при этом обычно описывает себя так: «я никому никогда не завидовал». У меня была клиентка, которая пришла с жалобами на сложные отношения с мужем и детьми, и когда я просил рассказать о себе, она почти первым делом сказала с большой гордостью: «я никогда никому не завидовала». Её истощение было предельным. И у неё была жуткая мигрень, на которую она жаловалась многие годы. Я не буду описывать весь процесс терапии, но самое интересное было в том, что когда она освободилась и признала, что всё же завидует довольно многим людям, она начала получать от этого большое удовольствие. И как только удовольствие появилось, через два месяца она сказала: «слушайте, а у меня же два месяца не было мигрени». Это первый способ — игнорирование зависти.
Второй способ — самый популярный. Он, как правило, избавляет от груза зависти лучше, чем остальные. Он устроен так: можно обесценить предмет зависти и, соответственно, объект зависти. Если верить Мелани Кляйн, у маленьких детей это описано очень ярко: они, обращаясь со своей завистью, могут «обмазывать» всё вокруг, портить только что отремонтированную квартиру родителей. Взрослый вариант — обесценивание.
Например, можно сказать: «такой недостойный человек, как Василий Петрович, не может обладать тем, чем он обладает; это несчастное стечение обстоятельств». Или в психологическом сообществе: кто-то выпускает новую книгу — обязательно нужно сказать: «боже, такого говна в жизни мы не видели, как можно было такое написать», и так далее. Но лучше всего работает, если обесценивается не предмет зависти, а сам человек, которому завидуют. Тогда «попускает» сильнее. Почему? Потому что трудно обесценить желание, которое внутри, а вот обесценить другого — проще.
Если вспомнить историю «Лиса и виноград» Лафонтена: «виноград-то зелён». По этому принципу с завистью справляться очень удобно. «Не больно-то и хотелось», — говорите вы и гордо удаляетесь. Обесценивание предмета и объекта зависти снижает напряжение: возбуждение тратится на то, чтобы бросить немного грязи в человека и в поле, насыщенное завистью. Становится легче, но счастья не прибавляется, жизнь не восстанавливается, витальные процессы остаются подавленными. Как правило, такие люди тоже приходят с множественными симптомами, чаще психологическими.
Третий способ — уже более зрелый, эволюционно. Он заключается в том, что вы смотрите на человека, у которого есть что-то: много денег, успех, слава, интересная книга, трое детей — да, этому тоже можно завидовать. И вы останавливаетесь и признаёте: «да, я завидую». Здесь появляется признание зависти. В первом и втором способе признания нет: «чему завидовать, такому идиоту?» или «такому… нельзя завидовать». А здесь я признаю: да, я завидую, и мне неловко, но у меня хватает мужества признаться себе. И я замечаю: «я же тоже этого хочу».
Тогда следующая часть жизни — возможно, две недели, возможно, 40 лет — может быть потрачена на то, чтобы получить то же самое и ещё больше. Если у человека, которому я завидую, миллион — заработать полтора миллиона. Если у него трое детей — «завести» пятерых. Я не люблю слово «завести» применительно к детям: звучит страшно, не по-людски. «Завести мужа», «завести детей» — как-то странно. Хомячка — да, хомячка можно «завести». Хотя у слова «завести» этимология множественная.
Но сложность в том, что когда я осознаю зависть и вижу: я завидую, потому что у него есть это, — это правда. Однако дальше можно сделать радикальную ошибку: подумать, что я хочу того же самого. В зависти действительно лежит желание, но никто не говорил, что это то же самое желание. Я могу легко взять кальку с другого человека и его способы жить. И спустя две недели или, не дай бог, 40 лет я могу понять, что жил зря, потому что мне это не надо. Помните, как с поддельными ёлочными игрушками: берёшь игрушку, смотришь — а радости нет. Так бывает и со званием академика наук, и с книгой, и с чем угодно: потратил жизнь — и понял, что всё зря.
Четвёртый способ — это способ мудрых людей. На третьем я пока остановлюсь, потому что дальше в записи идёт переход к другой теме.
Теперь про вину. Бывает так, что выносят ущерб, и вы — причинитель ущерба. Иногда это может быть только фантазия, но тем не менее в этом месте возникает сильное чувство вины. Здесь я бы развёл вину на два типа. Один тип — вина творческая, то есть оправданная, обоснованная. Вторая — токсическая вина. Об одной и другой мы сейчас поговорим.
Творческая вина — одно из первых социальных чувств, которые появляются у человека. Она действительно маркирует, что какой-то ущерб уже нанесён. И культура, в отличие от стыда, придумала массу способов, как с виной справляться: покаяться, попросить прощения, сходить на исповедь — и грехи отпустят. Можно сказать: «Прости меня, Христа ради», и услышать в ответ: «Прощаю». Или сказать себе: «Бог простит», и становится легче. Это работает, если вина оправданная, то есть её больше ничего не подпитывает, нет дополнительных ожиданий извне: я нанёс ущерб, покаялся — и меня отпустило.
При этом опыт и данные многочисленных исследований показывают парадоксальную вещь: лучший способ, чтобы «попустило» — и с виной, и с обидой, которая часто комплементарна вине, — это не прощение, а месть. Человеку, который испытывает обиду, становится легче быстрее, когда он мстит. И с виной то же самое: когда мне отомстили, меня сильно отпускает. Конечно, тут важно говорить о способах мести: они могут быть несоответствующими, когда это уже не наказание, а преступление. Но сам феномен — что «попускает» быстрее — подтверждается исследованиями.
Это известно и в семейной терапии. Например, если жена или муж сталкиваются с предательством — сексуальной изменой или предательством ожиданий и ценностей со стороны партнёра, — то более удачным прогностическим признаком оказывается не то, что пострадавший партнёр «простил», а то, что он нашёл какой-то адекватный способ отомстить. Тогда семья стабилизируется быстрее. Потому что наша эпоха и культура не очень предполагают смирение, а прощать чудовищно трудно. В этом смысле мудрых людей становится меньше: мудрить некогда, мы всё время куда-то бежим. Мудрость приходит жизнью, а жить мы не хотим. Современный век — это эксперименты с разными способами бегства от жизни. Поэтому прощение не слишком распространено, а если и распространено, то не всегда помогает.
С обоснованной виной, в целом, можно обращаться. Раньше, например, можно было купить индульгенцию — и совсем попустило, и делай что хочешь.
Токсическая вина, как правило, имеет множественную природу. Один из её аспектов — инверсия агрессии. В депрессии мы часто сталкиваемся с инверсивной агрессией в виде вины: когда я не в силах выразить ярость или злость близким людям, я чувствую себя хронически виноватым перед ними. На этом строятся многие созависимые отношения и многие депрессии. А выход из депрессии, как правило, связан с восстановлением витальности агрессии. Если всё время оберегать других людей и не выражать свою злость, можно очень долго с этим бороться и оставаться в токсической вине.
Второй аспект токсической вины часто основан на ожиданиях. Два человека, вступая в отношения — терапевт и клиент, муж и жена, родители и дети, партнёры по бизнесу, друзья, просто два человека, встретившись, — чтобы отношения функционировали, так или иначе нуждаются в договоре. Договор — это ценности участников контакта, ожидания друг от друга, санкции за нарушение контракта и так далее. У каждой системы есть свой договор, хотите вы того или нет. И чем больше пунктов договора осознаваемых, тем меньше вреда.
Проблема в том, что большинство пунктов договора в некоторых системах не проговорено. Тогда возникают ожидания, которые живут как будто сами по себе. Например, у одного есть ожидание, что второй должен выносить мусор, но это не проговорено. Или ожидание, что выходные нужно проводить вместе — у жены к мужу или у мужа к жене, неважно, — но это не проговорено. Таких ожиданий бесчисленное множество. И тогда начинаются выходные, вы живёте по своим планам, а другой человек переживает нарушение «контракта», который существовал только в его голове.
Ожидания могут быть и гораздо более жёсткими. Например, у мамы может быть ожидание от ребёнка, что он никогда не женится. Потому что мама мужа из своей жизни выгнала давно, а сына воспитывала как замену — и последние пятьдесят лет воспитывает именно для этого. Тогда в «договоре» появляется пункт: он должен всё время оставаться рядом. Это может выглядеть почти анекдотично, но последствия очень тяжёлые.
Была история с пятидесятилетним мужчиной, который пришёл на терапию и начал осознавать, что его вина может быть не очень оправданной. В пятьдесят лет он наконец решил жениться. Он никогда не был женат — он всё время собирался. Это как «Опять хочу в Париж». Он встретил милую женщину, влюбился, пришёл и сказал маме. Дальше начинается танец двух чувств, на котором держится любая созависимая система: обида-вина. Он говорит маме, мама отвечает: «О, как я за тебя рада», — и у неё случается сердечный приступ. Для маскировки он случается через два часа после радостной новости. Она попадает в больницу. Она не осознаёт своей обиды. Мужчина тоже не осознаёт своей вины. Но он оставляет попытки жениться, возвращается к маме, потому что ей нужен уход, и следующие два-три месяца находится рядом. Отношения с женщиной разрушаются. И так происходит последние двадцать лет его жизни: до тридцати у него даже идеи жениться не было, а потом каждый раз попытка заканчивается этим танцем.
Это, кстати, к вопросу о предательстве. Похоже, идея предательства из первой лекции зацепила многих, можно будет ещё об этом поговорить отдельно. Но здесь важно другое: обида и вина поддерживают друг друга, и система продолжает жить, пока пункты договора остаются непрозрачными.
Одна из самых важных идей терапии обиды и вины — сделать пункты договора прозрачными. Только тогда можно договариваться: возможно ли этим ожиданиям соответствовать, можно ли реализовать потребности, которые лежат в основании ожиданий, или нет. Иначе этот танец будет продолжаться бесконечно. Как правило, он будет маскироваться различными симптомами, на которые люди будут жаловаться. Танец может быть замаскирован чем угодно, вплоть до тяжёлых симптомов, которые начинают выполнять функцию удержания системы.
Я помню историю, когда ко мне пришла женщина, доцент университета. Я тогда работал в психологическом центре университета, лет десять назад. Она рассказывала, что не знает, как быть: муж спился и ушёл от неё к своей маме. И она периодически, возвращаясь из университета, проходит мимо окон мамы — они живут на первом этаже — заглядывает в окна, делает так и идёт дальше. Дальше в этой истории начинали разворачиваться уже другие симптомы в системе, но логика оставалась той же: обида и вина продолжают танец, пока договор не становится видимым.
Теперь про боль. Боль всегда возникает в том месте, где появляется угроза или разрушаются ценности человека, то есть что-то ценное. Там, где разрушается что-то ценное, возникает боль. Если ценности нет, то и боли в этом месте не будет.
Если взять самый острый феномен — острое горе, — то оно всегда возникает как утрата привязанности к чему-то ценному. Если объект не был ценным, ситуация горя не разворачивается и не воспринимается как горе. Мы привыкли думать, что горе — это реакция на утрату близкого человека, но это не так: люди переживают горе по разным поводам.
Впервые я увидел симптомы горя не у человека, потерявшего близкого. В то же время, когда работал в психологическом центре университета, декан одного из факультетов привёл девушку, которой удалили матку. То, что я видел тогда, и то, что я читал в книгах, и то, что позже видел у клиентов, переживающих утрату близкого человека, было практически идентично. В этом смысле боль связана с утратой ценности — того, что было ценным.
Второй важный тезис: боль всегда возникает в месте разрушения границы. Мои границы проламываются, игнорируются — в одну или другую сторону. Это может быть ситуация насилия, когда мои границы игнорируются и кто-то вторгается в меня, в психологическом и в физическом смысле. Например, изнасилование связано с очень сильной болью, к которой мы часто получаем доступ только после переживания стыда, но ядром всё равно оказывается боль.
Боль может возникать и в месте отрыва: когда с кем-то я был в отношениях, а этот кто-то ушёл. Это тоже рана: если мы были как одно целое, и человек уходит, возникает ощущение, что от меня что-то оторвали. Причём чем больше связей, тем хуже. Прогностически горе от утраты человека, с которым были очень противоречивые отношения, переживается тяжелее. Если вы потеряли очень любимого отца или мать, вы, скорее всего, справитесь быстрее, чем если потеряли отца, с которым отношения были близкими, но одновременно наполненными ненавистью и любовью. И терапия в этом процессе гораздо сложнее. Чем больше привязывающих способов строить отношения, тем сильнее боль, и тем больше усилий в терапии связано с переживанием боли.
Ещё одна важная вещь: боль иногда выступает не самостоятельным эмоциональным феноменом, а комплексным. Другими словами, боль часто является реакцией на отказ переживать какое-то другое сильное чувство. Например, вы испытываете сильную нежность к другому человеку, или злость, или отчаяние — любое сильное чувство. Источник этого чувства, основанный на какой-то потребности, остаётся, чувство становится всё сильнее, а проявиться никак не может.
Есть понятная метафора. Вы хотите в туалет. Сейчас мы сделаем перерыв — и вы удовлетворите потребность. Но если перерыва нет, если я говорю, что лекция закончится в двенадцать, то через некоторое время вам становится дискомфортно, потом ещё дискомфортнее, а потом вы ощутите боль. Мочевой пузырь вмещает много, но иногда лопается. Боль появляется в момент, когда стенки перерастянуты. Точно так же происходит с психологической «ёмкостью» — это метафора, никакой ёмкости нет, мы процесс. Но при невозможности выразить какое-то чувство оно через некоторое время трансформируется в боль.
Именно поэтому в работе с острыми кризисами и с хроническими ситуациями травмы через некоторое время вы сталкиваетесь с болью. И только когда боль попадает в «комбайн» процесса переживания, оказывается, что за этой болью скрывается масса других чувств: печаль, отчаяние, вина, стыд и так далее. Поэтому боль часто маркирует место, в котором мы отказываемся переживать очень сильные и важные для нас чувства. Когда я буду говорить о способе обращения с чувствами, расскажу об этом подробнее, в том числе и о боли. Чувств много, и, наверное, лучше одним способом объяснить, что такое переживание и чем оно отличается от простого высказывания или осознавания своих чувств.
Понятно?
