Я никогда не читал лекцию с микрофоном и, честно говоря, разленился. Через звук стал говорить меньше, а я уже начал капризничать. Может, звук подогнали — ну что ж, вот так. Судя по вопросам в перерыве, у слушателей обострилась тревога относительно собственного безумия. Хочу успокоить большинство из вас: вы не сойдёте с ума. Теоретически это возможно, но в целом — нет. Главное, чтобы вы думали, потому что бывает всякое. И несмотря на то, что безумие, возможно, неизбежно, нам всё равно приходится в таких делах угадывать, ориентироваться, различать.
Стыд — прекрасное чувство. Благодаря стыду появилась цивилизация. Благодаря стыду мы носим одежду, и это тоже немаловажно. Потому что если бы вы сейчас не носили одежду, то вряд ли бы… хотя, возможно, тогда вы просто не обращали бы на это внимания. Но в целом стыд — один из фундаментальных «кирпичиков» здания современной цивилизации. Благодаря стыду мы не нарушаем границы друг друга в той степени, в какой могли бы. С самого начала стыд призван выполнять одну важную функцию: он регулирует возбуждение в социальной ситуации.
Если говорить точнее, стыд выполняет функцию социальной регуляции возбуждения. В тот момент, когда у меня появляется потребность и возникает возбуждение, направленное на её удовлетворение, вдруг в какой-то момент это возбуждение останавливается. И стыд, пожалуй, вместе с завистью — рекордсмены по объёму возбуждения, которое содержится в этих переживаниях. Самые сильные желания часто «похоронены» именно в стыде и зависти. Поэтому стыду и зависти мы уделим больше внимания.
Мы живём в век, где всё смешалось: признание и любовь смешались. Успешность стала мерилом любви, которую мы получаем. Мы запутались: стремясь получить любовь, мы добываем признание; стремясь получить признание, мы пытаемся получить любовь. Мы путаем любовь и признание — и это важный фон для разговора о стыде.
Так что же такое стыд? Ещё раз: стыд — это остановка возбуждения в социальном поле. Я делаю что-то, что мне интересно: танцую, курю, говорю сейчас с вами. И вдруг появляется кто-то, кто это возбуждение останавливает. Здесь есть обязательная составляющая стыда: лишение поддержки в поле. То есть у меня есть отношения с людьми, которые участвуют в «постановке» стыда; это значимые для меня люди. Я получаю от них поддержку — и вдруг её лишаюсь.
Например, я читаю лекцию и лишаюсь вашей поддержки. Кто-то в первом, втором, пятом, восьмом — или во всех рядах сразу — засыпает и храпит. Этого, кстати, недостаточно, чтобы мне стало стыдно, но я могу представить ситуацию. Вообще само желание «чтобы мне стало стыдно» выглядит удивительно, но допустим. Или я замечаю, что вы меня покинули: зал встаёт и уходит. И возбуждение, которое переполняло меня в момент чтения лекции, вдруг останавливается. Куда оно девается?
Если у меня было желание рассказать вам о стыде, и на это тратилось много возбуждения, буквально каждая клеточка тела участвовала в этом процессе, и вдруг я лишаюсь поддержки важных людей — вы уходите, засыпаете или демонстрируете, что вам неинтересно, каким-то удобным для себя способом. Прерывание поддержки в поле останавливает моё возбуждение. Я замечаю, что вам неинтересно. Но возбуждение никуда не исчезает, оно должно реализоваться — и реализуется, как правило, на меня самого.
Тогда у меня начинают бегать мысли: «Вам неинтересно, я делаю что-то не так. Наверное, я плохой лектор. Наверное, я не поддерживаю контакт с аудиторией». Тело тоже реагирует: плечи поднимаются, напрягаются, голова опускается, становится всё сложнее смотреть на вас. Через некоторое время я краснею, сердце начинает бешено стучать, и появляется мысль: «Боже, скорее бы эта ситуация закончилась. Провалиться бы сквозь землю».
Одна важная особенность стыда в том, что стыд всегда относится ко мне — ко мне в целом. Не к действию, которое я совершаю, а ко мне как к человеку. И в этом радикальное отличие от вины. О вине я ещё поговорю, но сейчас важно различить: вина связана с действием, которое я совершил, и которое нанесло ущерб другим людям. Я что-то сделал — им больно, неприятно, они страдают — и за это действие я могу испытывать вину.
Стыд же, даже если он связан с конкретным действием, переживается так, будто я сам — негодящийся, неподходящий, ничтожный, отвратительный. Подберите эпитеты сами. Я воспринимаю себя как негодного, неподходящего, и у меня возникает ощущение, что я должен исчезнуть. Ситуация настолько невыносима, что выдерживается только в форме некоторого психологического суицида: я должен исчезнуть из контакта. Токсический стыд — рекордсмен по прерыванию контакта.
Я оговорился, произнеся слово «токсический», и здесь важно уточнить: стыд лучше рассматривать не как единый феномен, а как разные явления. Я бы различал стыд токсический и стыд творческий. Творческий стыд в этом смысле полезен: он маркирует место, где я предаю себя. Где я стараюсь быть не собой, а кем-то другим. Где я пытаюсь быть больше, чем я есть, выдавать себя за другого человека. И тогда стыд как будто говорит: «Это неправда. Ты не там, ты не тот».
Например, «стыд самозванца». Вы пришли на лекцию в своей обычной одежде, а потом оказались на каком-нибудь светском вечере, где все в смокингах. Все в смокингах — я в смокинге, люди в смокингах, зал соответствующий. А вы, например, в джинсах, шортах и футболке. Скорее всего, вы почувствуете стыд. И если вы правда хотите быть таким же человеком, как эти люди, но не являетесь им, то вы должны покинуть эту среду. А если вы являетесь — тогда, наоборот, вопрос в другом: почему вы пытаетесь выглядеть не собой.
Или другой пример. Вы закончили первую ступень программы, начинаете читать терапию и всем рассказываете, что вы читаете терапию. И почему-то, как только вы это произносите, внутри что-то ёкает: «Что-то не то, что-то здесь не то». Как правило, это сигнал, что вы стараетесь быть кем-то другим, потому что фактически вы ещё не являетесь терапевтом. Это творческий стыд: он маркирует место, где нужно что-то поменять, где важно вернуться к реальности и к себе.
Токсический стыд — другой. Он направлен на уничтожение психологического присутствия. Он связан с переживанием, что я не подхожу для окружающей среды, и я должен исчезнуть. Контакт при токсическом стыде прерывается. И дальше возникает вопрос: что люди делают, чтобы не переживать стыд, чтобы не выдерживать эту невыносимость.
Первый способ — заморозиться в контакте. Не переживать людей, которые рядом, а выполнять функцию механически, не живя в контакте. Это один из самых эффективных способов защиты. Часто он заканчивается некоторой «остынью»: усиливающейся бессонницей, особенно после интенсивного контакта с большим количеством людей. Возбуждение, которое могло бы развернуться в контакте, как будто не реализуется, и дальше появляются апатия, снижение работоспособности и так далее.
Другой способ, очень популярный в XX и XXI веках, — идеализация другого человека. Если я другого идеализирую, то сам становлюсь маленьким и могу «присосаться» к этому человеку. Я вступаю в контакт и говорю: «Вот это прекрасный человек». Но слово «прекрасный» здесь не так уж лестно, потому что за этим часто стоит идея, формирующая стыд: феномен подмены любви признанием. Как будто единственный способ получить любовь — быть успешным. И тогда идеализация становится способом удержаться от стыда.
Такие люди часто приходят на терапию, идеализируя своих терапевтов. И выбирают они, кстати, по принципу ранжирования: есть список терапевтов, но пойдут к самому «крутому», самому известному, самому дорогому — если деньги позволяют. А если не позволяют, всё равно пытаются пойти к самому дорогому, из последних сил, но зато с ощущением, что они приобщаются к величию. Пока есть идеализация, стыда как будто нет: я рядом с властью, я маленький, но «при деле».
Стыд возникает тогда, когда появляется возможность разоблачения. Стыд — феномен близких отношений. Если не вступать в близкие отношения, стыд не испытать. Поэтому одна из лучших профилактик стыда — ни с кем не сближаться. Потому что если вы начинаете сближаться, через некоторое время становится очевидным: вот-вот вас разоблачат. В поверхностных отношениях это может не выясниться никогда.
Например, вы влюбляетесь в молодого человека. Вы замужем, кстати. Кто хочет замуж? Поднимите руки. Не стесняйтесь. Я знаю, что вас больше. Одна рука поднялась, другая поднялась — уже хорошо. Значит, вы признались, что хотите замуж. Ладно, возможно, в этой аудитории люди не хотят замуж. Представьте что-то другое: например, вы устраиваетесь на работу. Кто хочет устроиться в клинику, в центр психологический? Вот, сразу видно, насколько аудитория ориентирована скорее на успех, нежели на любовь.
И вот вы вступаете в отношения — с молодым человеком, с девушкой, или профессионально: вас принимают на работу. Отношения начинают становиться ближе, и в какой-то момент появляется стыд. И проблема не в том, что стыд есть, а в том, что я не могу признаться, что я стыжусь. Потому что если я могу признаться, я могу стыд пережить. А если не могу — я начинаю защищаться.
Я влюбляюсь: «красивый, симпатичный, золотые руки, любит детей, умный, талантливый, не больной». Но дальше вместо того, чтобы стыд испытать и выдержать, мне нужно веское основание, чтобы не переживать. И эти основания быстро находятся. Я замечаю «недостатки»: он защищает мать, или у работодателя низкая зарплата, хреновый характер начальницы и так далее. Полюс идеализации быстро заменяется полюсом обесценивания. Идеализация и обесценивание всегда проходят вне зоны переживания.
В отличие от разочарования. Разочарование — контактное переживание, потому что в разочаровании всегда есть признательность. Так вырастают дети: чтобы ребёнок вырос, важно, чтобы он вышел из семьи, разочаровавшись в родителях. То же самое с терапевтом: терапевт не формируется без этапа разочарования в учителях. Разочароваться — значит понять, что они не идеальны, что они могут ошибаться. Клиенты в терапии тоже вырастают через этот опыт, хотя иногда они до него не доживают и уходят раньше.
В разочаровании есть признательность: родителям — за то, что они жили со мной, воспитывали; терапевту — за поддержку в трудную минуту жизни. Он несовершенен, и, возможно, уже не может дать мне того, что давал раньше. Я должен идти своим путём. И только когда случается разочарование, возможно расставание. При обесценивании расставание невозможно: при обесценивании я должен разорвать контакт, потому что я отвергаю и сбегаю. Молодой человек звонит, а вы уже не отвечаете. Вы снимаете трубку — и исчезаете из поля его зрения.
Как думаете, что происходит дальше? Вам надо жить, вы должны на что-то опираться — и вы вступаете в новые отношения. И так продолжается до бесконечности: вступая в отношения, вы идеализируете; дальше сталкиваетесь с тревогой стыда и самим стыдом; отказываясь его переживать, обесцениваете и «линяете» из контакта; и из этого разрыва вступаете в новый контакт. Контакта не было ни в одном случае. Это очень важная вещь: мы избегаем переживания одного из самых невыносимых чувств из нам известных. Действительно, это трудно переживать.
Следующий способ избежать стыда парадоксален. Вы видели людей, которые гордятся тем, что раньше было стыдно? Как в анекдоте про Норильск: «От Норильска не избавился, но теперь им горжусь». Со стыдом часто справляются посредством гордости или эпатажа. Оборотная сторона стыда — гордость. И чем сильнее гордость и желание эпатировать публику, тем, как правило, более сильный стыд спрятан внутри этой гордости.
В крайнем выражении токсический стыд проявляется в эксгибиционизме в самом широком смысле слова — и как сексуальная девиация, и как психологический эквивалент. Например, человек делает всё очень быстро, сближается «на показ». Но если проверить, оказывается, что близости никогда и не было. Это такой способ обойти стыд через демонстративное бесстыдство. Если говорить шире, можно заменять стыд действием: всё время находиться в поле внимания и жаждать этого внимания.
Кстати, кто-нибудь работал с эксгибиционистами как с сексуальным феноменом? У меня выборка небольшая, но практически в 100% случаев, с которыми я сталкивался, обнаруживался сильный токсический стыд. И лучшим способом избежать его для этих людей оказывалось именно такое «бесстыдство».
И ещё важный момент про идеалы и ускорение. Если бы я всерьёз понял, что армия — это моё, и правда всерьёз хотел стать генералом, но мне бы не удалось, я бы испытал сильное чувство стыда: я всё ещё не дотягиваю до идеала, я всё ещё не стал. Но самое интересное, что идеал часто недосягаем. Он как морковка у осла: всё время впереди. Я всё время буду испытывать стыд и всё время буду очень сильно бежать. XX и XXI век — это век ускорения. Мы все бежим.
И получается, что морковка всё равно впереди-впереди: чем быстрее я бегу, тем быстрее она как будто отдаляется. И вот это стремление к некоторому идеалу при условии полной пустоты внутри — потому что я не знаю, кто я — превращается в бесконечную гонку. Я становлюсь тем, кто всё время бежит за морковкой. И представьте, что я должен испытывать в тот момент, когда я встречаюсь с другими людьми, которые видели, как я бегу, и видят, что я ещё не добежал. Я переживаю очень сильное чувство стыда.
На этом остановимся, поговорим завтра. Сегодня было понятно? Благодарю вас.
