Пока можно стоять, начну с самого начала, а потом, когда устану, сяду куда-нибудь. Сейчас действительно начинается один проект, который в некотором смысле единичный. Не в том смысле, что лекции никто никогда не читал, а в том, что обучение разным терапиям, и гештальтерапии точно, обычно устроено как работа в закрытых группах, где публичных лекций почти не бывает. А формат открытой лекции, который был популярен в XIX и начале XX века, когда кто-то читал, а любопытные слушатели собирались, слушали, задавали вопросы, продвигались к философии, психологии, психотерапии, давно канул в лету. И это, конечно, жаль. С одной стороны, учеба в закрытых группах прекрасна: там проще поддерживать безопасность. С другой стороны, закрытость препятствует обмену идеями и интересами. И, похоже, публичная лекция может быть той формой, где можно ближе познакомиться со взглядами разных преподавателей. Может быть, это будет не единственная лекция, кто-то поддержит такой пример, и появится еще ряд встреч. В любом случае, как начинание мне это нравится, а чем закончится — неизвестно. Я, честно говоря, не держу в голове внешнего представления о том, что буду рассказывать в ближайшие десять минут, но надеюсь, что кривая контакта у нас куда-нибудь выйдет.
Нужно ли что-то сказать обо мне? Меня зовут Игорь Погодин. Я родом из Белоруссии, живу в Минске, работаю где придется. В Минске бываю редко, в основном живу на выездах в разных программах. В основном я занимаюсь преподаванием гештальтерапии. Гештальтерапией занимаюсь давно, хотя учился в разных направлениях и довольно долго искал свою идентичность. Можно сказать, что гештальтерапевтом я стал года три-четыре назад, когда смог смело сказать себе: «я — гештальтерапевт». Сегодня я выступаю перед вами именно в этом качестве.
По образованию я психолог, практически всю жизнь работал психологом. Был длительный период, связанный с армией — в общей сложности восемь лет, и это, конечно, наложило отпечаток на то, как я думаю и как строю отношения с людьми. С 1999 года я никак не связан с армией и занимаюсь тем, что связано с психологией и психотерапией. Какое-то время я преподавал в университете, когда еще сохранял, как оказалось, излишний романтизм относительно науки. Успел защитить кандидатскую диссертацию — это был исключительно волевой проект, а не творческий. В университете я работал до последних двух лет. Сейчас уже два года не работаю нигде: формально я безработный, а по сути — занимаюсь тем, что мне ближе всего, то есть творчеством.
Я действительно отношу психотерапию к искусству. Когда я думал, к чему психотерапия ближе — к науке, к философии, к ремеслу (многие говорят, что психотерапия — ремесло), мне это видится иначе: психотерапия — искусство чистой воды. В ней остается много пространства для творчества и поиска. И, собственно, об этом и будет рассказ на этих лекциях. Общее название — «Гештальтерапия контакта». Мы будем оставаться в логике гештальтерапии, и мне важно понимать, кто здесь в аудитории: кто занимается, занимался или закончил заниматься гештальтерапией; кто вообще не связан с психотерапией; кто не связан с гештальтерапией, но связан с другими терапиями. Вижу, что в основном все так или иначе в теме — прекрасно.
Предварительно сказать о содержании сложно. Очевидно, речь пойдет о контакте — о психотерапии контакта, каковой является гештальтерапия. Возможно, многое окажется знакомым; возможно, что-то разойдется с тем, что вы изучали в программах или читали в книгах. Может показаться банальностью — прошу относиться к тому, что я буду озвучивать, как к эксперименту. В первую очередь для меня самого. И если по ходу будут возникать вопросы, задавайте прямо по ходу. Это никого не отвлекает. То, что я буду говорить, — это некоторые взгляды, возможно, еще не окончательно оформленные в строгую концепцию, поэтому не судите строго.
Если говорить о приблизительной структуре, то сегодняшняя лекция будет о том, как изменился психотерапевтический контакт за последние сто лет и как он рассматривается в гештальтерапии, чем этот вид психотерапевтических отношений отличается от других. Может быть, немного затронем то, что гештальтерапия думает о человеке и о целях психотерапии сегодня. На следующих лекциях, возможно, подробнее остановимся на переживаниях, потому что психотерапия — это процесс, который так или иначе опирается на переживание. Люди, которые страдают той или иной нозологией, часто блокировали, деформировали или утратили возможность переживать. Наверное, какое-то время разговор пойдет о чувствах — как я их понимаю и какое значение они имеют для психотерапии. Возможно, затронем философские вопросы: оптимизм, этика, мораль, и то, какое это имеет значение для терапевта. Является ли терапевт моральным существом или аморальным. Гештальтерапию часто упрекают в аморальности — и в каком-то смысле справедливо, потому что идея гештальтерапии во многом находится вне пределов морали. Может быть, поговорим о кризисе и травме и о том, как они воспринимаются в терапии контакта. Если у вас появится желание послушать о чем-то особенно, в конце можете сказать — возможно, на этом удастся сфокусироваться больше.
Если вопросов перед началом нет, начну с контакта. С момента основания психотерапии контакт понимался как необходимое условие терапии: чтобы терапия состоялась, должны встретиться хотя бы два человека — терапевт и клиент — и между ними должен возникнуть контакт. При этом сам контакт долго не воспринимался как инструмент терапии. Он считался чем-то косвенным, вспомогательным: есть технология, методика, идеология — и на этом строится работа, а контакт как будто только обеспечивает возможность применения техники. Но затем, когда в 1951 году появилась гештальтерапия, ее основатели — Фриц Перлз и Пол Гудман — попытались сместить фокус, и вот это смещение и оказалось радикальным: контакт стал не просто условием, а центральным местом того, что вообще происходит.
Очень важная для меня мысль: желания формируются по кругу контакта, так же, как и чувства. Если, например, у человека не было опыта получения признания, то и желание признания может не возникнуть. Само желание становится возможным только после того, как появляется опыт, что это существует. Да, мы могли наблюдать, как другие люди в нашем присутствии получают любовь или признание — братья и сестры, коллеги, какие-то другие люди — и тогда мы узнаем, что есть такая потребность, и только тогда можем этого захотеть. Именно поэтому современная психотерапия во многом основывается не на «удовлетворении уже готовых желаний», а на формировании возможности желать.
Отсюда следующий шаг: я существую только поскольку существуют контакты. Если предположить, что я блокирую любые доступные контакты, то я должен перестать существовать. Один из самых базовых контактов — контакт с собственным существованием. Кто знает, что он существует? И тут становится видно, что даже это, казалось бы, очевидное, связано с опытом контакта. После просмотра фильма, после плача, после переживания радости мы иногда говорим: «почти нет контакта», и это не случайно. Человек — существо, которое питается образом. И когда человек говорит: «когда мне больно, я переживаю это в одиночестве», если внимательно остановиться и посмотреть, то обнаружится: даже в одиночестве переживания часто адресованы образу. Так же как музыка или стихи всегда отсылают нас к образу. Эти образы связаны с окружающими людьми, животными, идеями, но они не существуют «сами по себе» вне контакта: они привязаны к тому или иному роду контакта.
Даже идеи, которые появились у Фрейда, не могли возникнуть вне определенной среды и определенных контактов. Люди могли жить в одно и то же время, заниматься примерно одним и тем же — изучать человеческую психику, — но идеи у них появлялись совершенно разные, и завершали они свои жизненные и профессиональные траектории тоже по-разному. В этом смысле речь снова о контакте с образом. И здесь я бы сказал еще больше: если вы думаете, что существует контакт с другим человеком, то вы тоже ошибаетесь. Контакт с другим человеком в прямом смысле невозможен, потому что так или иначе мы контактируем с образом другого человека. У Хайдеггера есть фраза, в которую я правда верю: мы никогда не узнаем, какой другой человек. Никогда. Я никогда не узнаю, какова моя дочь Алиса, никогда не узнаю свою жену. Это невозможно. Все, что я могу получить, — доступ к феноменам, которые появляются в контакте: к радости, к злости, к печали. Это единственная реальность, другой нет.
Оптимистическая сторона этой идеи в том, что именно невозможность «узнать другого до конца» позволяет сохранять контакт. Представьте, что вы человека, который рядом, узнали до конца — и все. На этом жизнь закончилась бы. И другая сторона — немножко забегая вперед: представьте, что я про себя узнал все. Вы окончательно выздоровели, вы все про себя знаете. Тогда в этом смысле вы перестаете существовать как то, что называют личностью, перестаете иметь своеобразие и уникальность по отношению к другим людям. Мне вообще кажется, что то, что делает меня мной, — это совокупность травм и шрамов, которые я получил. Важные люди вступали со мной в отношения и, как это ни звучит грубо, «ломали» мне жизнь. Конечно, родители в первую очередь. Потом учителя, воспитатели, няни, бабушки, деды и другие близкие. Они так постарались, что я стал таким, какой я есть. Если представить, что я от всего этого избавился, что у меня останется? Ничего. И в этом смысле центрированность гештальтерапии на контакте радикально меняет цели терапии. Позже я скажу об этом подробнее, но первый опыт эволюции контакта как раз в том, что контакт превращается в единственную реальность существования.
Вторая вещь, которая вошла в психотерапию и тесно связана с гештальтерапевтическим способом думать, — теория поля. Сделать полноценный экскурс сейчас вряд ли получится, но пару слов сказать стоит. Мы живем не изолированно, мы живем в поле, где присутствуют другие люди и образы этих других людей. Существует ли физическое поле как реальность — вопрос теоретический, как и вопрос, существует ли физическая реальность вообще. Существует ли этот диктофон или мы просто договорились, что это диктофон? Существую ли я или вам кажется, что кто-то сидит на месте? Ради сохранения психического здоровья нам лучше договориться, что вы находитесь на лекции, видите меня, а не только образ. Но важно понимать: реальность, в которой мы присутствуем, во многом является результатом наших договоренностей. А сбой этих договоренностей часто маркируется как безумие.
В этом поле одновременно находится масса элементов. Я вижу глаза людей, слышу запахи, слышу, что происходит в моем сердце, чувствую, что происходит с телом. Вспоминаю истории из детства или из группы, которая закончилась час назад, вспоминаю истории своих клиентов и самих этих клиентов, тоскую по дочери и так далее. Я одномоментно сталкиваюсь с множеством образов, телесных ощущений, запахов. Как только я обращаю на что-то внимание, это становится феноменом. Каждый из нас, несмотря на то что мы сидим в одном пространстве и вроде бы должны видеть одно и то же, находится в совершенно разных феноменологических полях, потому что у каждого своя история, свои отношения, свое состояние, свои цели, свои сегодняшние события. Феноменологически поле очень разное: «в картинках» рядом с каждым присутствует разное. И из этого следует важный тезис: я — производная от этого поля. Я такой, каким вы меня сейчас сделали.
Основная идея феноменологии в этом месте звучит так: я такой, потому что ты есть. В контакте с дочерью я один, в контакте с клиентами — другой, с любимой женщиной — третий, с большой аудиторией, с образом аудитории — четвертый. Я все время меняюсь. Сложность возникает тогда, когда я утрачиваю контакт с необходимостью изменяться и в отношениях с дочерью, с аудиторией, с любимой женщиной остаюсь одним и тем же: делаю одно и то же, чувствую примерно одно и то же. Вы, возможно, ловили себя на том, что в разных ситуациях вы склонны испытывать какой-то один преобладающий набор феноменов: например, злость чаще, чем стыд, или тревогу чаще, чем радость и удовлетворение. Поле жизни все время меняется: в детстве оно одно, потом другое, и то, как складывалось поле моей жизни, таким я и стал.
Теперь важная идея, к которой я хочу подвести, — децентрализация. Это не новая идея, в философии постмодерна она едва ли не главная. Суть в следующем: все, что появилось в контакте, принадлежит только этому контакту. В супервизии, например, часто пытаются выяснять: «что из того, что происходит в сессии, принадлежит мне, а что клиенту?» По большому счету это бесполезная трата времени, иногда поддерживающая самоуважение. Мы вообще легко распределяем ответственность так, как нам выгодно. Если мы привыкли, что нас все время виноватили, то чаще всего подпишем ответственность себе, особенно если это неудача: «это я все сделал». А если удача — скажем, что это другой человек «виноват». В терапии это тоже часто видно: если случается что-то неприятное, клиент говорит «ну вот опять я», а если что-то получилось — «благодаря тебе».
То, что важно понимать: чувство, которое появляется в контакте с клиентом, с другом, с родственником, с мужем или женой, принадлежит этому контакту. Попытка приписать это кому-то одному носит волюнтаристский характер. Если я злюсь, то эта злость присуща контакту. Здесь полезно различать первичное и вторичное в опыте. Первичный опыт опирается на мои собственные ощущения. Эта идея появилась не в психологии, а в физике — у Эрнста Маха, философа и методолога науки. Он говорил, что единственная реальность — это ощущение, а идеи объекта и субъекта — лишь способ думать, способ приписать ощущения кому-то. В этом смысле можно сказать жестко: «я», «ты», «он», «она» — это абстракции поля, не больше и не меньше. Абстракции.
Упростим. Вы смотрите на человека напротив, и у вас появляется сильная тревога. Первое, что возникает, — «кто виноват?» И вы сразу находите: суровое выражение глаз, недовольный вид, какие-то ожидания. Мы очень быстро находим подтверждения, потому что психологически человек стремится подтверждать гипотезу. Это хорошо известно и вне психологии: идеал научного метода — нейтральность к гипотезе, которую можно принять или отвергнуть, — но в реальности мы стремимся убедиться, что мы правы. Посмотрите хотя бы на дипломные работы и диссертации: сколько из них отвергли гипотезу? В лучшем случае процента три. Мы хотим подтверждения. Поэтому как только возникает чувство, мы тут же приписываем его кому-то. И это хороший способ избежать переживания: раз «виноват» другой, мне не надо это проживать.
Есть пример, который ярко иллюстрирует, что все принадлежит контакту. После одной из групп, которую я вел целый день, мы много говорили о смерти. Люди рассказывали истории: что все умрут — кто-то раньше, кто-то позже, но все умрут. Вспоминали кладбища. Один участник рассказывал, что кладбище переносили в город, вскрывали могилы, и оказалось, что в 95% могил все гробовые крышки исцарапаны изнутри: люди пытались сдвинуть крышки, царапались, как будто пытались выбраться. Вот так мы «развлекались» весь день. У кого-то умер родственник, у кого-то — еще кто-то близкий. Я пришел домой в состоянии, когда, казалось бы, уже никаких клиентов принимать нельзя. И ко мне пришла женщина — первая встреча. Она рассказывала совершенно бессвязную историю: мысли скакали, тревога была безумная. Она дергала головой, смотрела на меня почти безумными глазами, тревога парализовала ее. Я подумал: «вот на тебе к вечеру — ситуация, где требуется срочное вмешательство», и начал прикидывать клинические шаги.
Прошло немного времени, и я вдруг понял, что уже она заставляет меня тревожиться. Я стал стремительно приближаться к мысли связываться с коллегами-психиатрами, чтобы как-то помогать клинически. А потом остановился и спросил себя: «а что с тобой происходит?» И тут пришла пора заподозрить собственное безумие. Потому что в этот момент я поймал себя на очень сильной тревоге: мысли прыгали туда-сюда, не связывались, хотелось сбежать, возникало ощущение ужаса. Я даже подумал: может, коллегам звонить по поводу себя. И тогда я спросил: «а есть ли что-то кроме этой тревоги в контакте с этим человеком?» И произошло что-то радикальное. Вопрос «чья это тревога» вдруг потерял смысл. Чья это тревога? Кто ее инициировал? Я, который пришел после группы про смерть, с этим ужасом внутри? Или она, с какой-то тяжелой ситуацией в жизни? Какое-то время попытка приписать перестала быть важной, и стали появляться новые чувства: сильное сочувствие, жалость, а потом — интересная радость от встречи. И что важно: пока я занимался тем, что обнаруживал чувства в своем сердце, она стала успокаиваться. Я почти ничего не говорил, просто смотрел. Тревога у нее стала меньше, мысли связались, рассказ превратился в стройный. Так закончилась сессия.
Поэтому, прежде чем приписывать ответственность за происходящее, важно остановиться и посмотреть. Вопрос не в том, кому принадлежит феномен, а в том, что он есть в этом контакте. Разница в том, что вместо поиска причины появления феномена лучше дать ему возможность «начать жить» в контакте. И здесь появляется еще одна практическая линия. Самое простое, что мы делаем с чувствами, — мы их не замечаем. Мы светим вниманием куда-то и замечаем одно, а в сторону стыда, например, не светим никогда. И раз мы туда не светим, дальше часто появляется тревога. Если я отказываюсь переживать стыд, боль, страх — не важно, — тревога начинает возрастать. И тревогу мы пытаемся как-то разрядить действием. Если бы совершили реакцию или эксперимент, на некоторое время отпустило бы, но только на некоторое. Пока я не начну замечать то чувство или желание, которое появляется в контакте, это будет возвращаться. И важно помнить, что «чувство» — это условное слово: психическое больше, чем чувства. Это желания, телесные ощущения, фантазии, образы, мысли, выборы, действия.
И бывает маленькое чудо: когда вы ловите себя на злобном вопросе «что делать?», стоит остановиться и задать другой вопрос — «а что есть?» И вдруг вы начинаете замечать то, чего раньше никогда не замечали. Вы можете обнаружить чувства, которых никогда не видели. Жизнь это не облегчит, а усложнит, но вы обнаружите то, с чем раньше не сталкивались. И это может быть знаком, что стоит к этому повернуться.
Теперь о том, как понимание контакта изменилось с появлением гештальтерапии. Пока слово «контакт» звучит слишком общо. Что такое хороший, качественный контакт? Иногда для этого используют слово «близость», говорят «близкие отношения». Гештальтерапия привнесла важный термин: граница-контакт. И это одно слово, не два. Это не «контакт плюс граница», как будто отдельно существует контакт и отдельно его границы. Граница-контакт — одно и то же. И важно понимать, что в контакте есть два аспекта. Первый — это место, где мы встречаемся, и это интуитивно понятно. Контакт — место, где Вася встречается с Петей, Игорь с Наташей. Но второй аспект не менее важен: именно в этом месте мы различаемся. В том же месте, где я включаюсь в контакт, я и радикально отличаюсь от другого. Только в контакте я могу понять, чем я отличаюсь от человека напротив.
Отсюда несколько ключевых тезисов. Лучший способ не переживать боль, страх и другие чувства — не быть в контакте. Если вы испытываете боль, непременным условием отказа от ее переживания будет разрушение контакта. В присутствии, будучи в контакте, вы не можете не переживать. Поэтому довольно часто, когда человек вынужден отказаться от переживания, он разрывает контакт. Например, ребенок испытывает нежность: бросается на шею папе, а папа отстраняет и говорит: «что это за телячья нежность», или его лицо превращается в камень. Или ребенок счастливый встречает маму, бросается к ней, а у мамы лицо каменеет, как после взгляда Медузы Горгоны: стальной, каменистый вид, землистый цвет лица, неподвижные глаза. Ребенок понимает, что делает что-то не так, вынужден разорвать контакт и отойти. А потом мама, с тем же каменным лицом, может сказать: «дочка, сынок, не нужно стыдиться своих чувств». И у ребенка «разрывает крышу». Детская психика часто не выдерживает такой нагрузки. Взрослый человек иногда может посмеяться, счесть это нелепым, но ребенок — нет. И тогда, если говорить на языке контакта, «разрывается» не психика, а контакт: человек становится неспособен к контакту. И вслед за этим он вынужден избегать контакта, то есть отказаться от переживаний.
Почему это происходит? По простой причине. Когда я вступаю в присутствованный контакт с другим человеком, я вдруг отчетливо начинаю замечать его. Видеть то, что раньше не видел: цвет глаз, дыхание, интонацию голоса. Если вы действительно освоите идею контакта, вам не нужно технически «наблюдать клиента» усилием воли — вы и так будете видеть. Феномены бомбардируют глаза и уши, вы открыты опыту. И одновременно вы отчетливо замечаете, что происходит с вами. Вы открыты. Это прекрасное чувство, и в этот момент могут происходить чудеса в терапии — просто от того, что контакт состоялся. Но самые сильные травмы происходят в этом же месте, потому что только здесь вы максимально ранимы, максимально открыты и не обеспечены никакой безопасностью. Именно в момент полного контакта происходит самая серьезная травма. И когда она происходит, мы блокируем контакт и больше не вступаем. Как правило, разрушение контакта связано с болью.
Чтобы не сталкиваться с этой болью, человек начинает блокировать возможность контакта. Потому что если я снова вступлю в контакт, мне придется снова переживать боль. В этом смысле посттравматическое расстройство может выглядеть очень по-разному, со всей пестротой симптомов, но с одним непременным условием: блокирование нахождения в контакте. Если человек вступает в контакт, боль переживать неизбежно. И получается парадокс: с одной стороны, мы стремимся к контакту, потому что в нем можно греться, меняться, получать новый опыт, выздоравливать. А с другой стороны, мы безумно бежим от контакта, потому что это самое опасное место в жизни: там мы беззащитны и ранимы.
После перерыва я расскажу о том, как люди имитируют контакт и что такое контакт, который несет терапевтически важное изменение.
