Ну хорошо, давайте начинать. У нас время лекции. С началом вас второй трехдневки. Хорошо, что у вас бодрые лица после отдыха, видно, что вы отдохнули. Не особо, да? Мы вчера съездили во Владивосток. Очень хороший город, понравился. Поели на китайском рынке, походили, погуляли, умудрились даже не сильно устать. Поэтому сегодня мы вполне в тонусе.
Мы сегодня с Максимом будем читать лекцию. Эту лекцию можно назвать так: механизмы сопротивления в гештальттерапии, и в частности механизмы сопротивления на интенсиве. Фокус, который мы будем вместе удерживать, направлен на то, как проявляются различные сопротивления в нашем контексте, в контексте того места, где мы находимся. Но это не значит, что в жизни вы этих вещей не заметите. Скорее наоборот: может быть, через группу, через личную терапию вы заметите, как вы обращаетесь с ними и в своей обычной жизни.
Прежде чем говорить про механизмы защиты, хорошо бы сказать про некоторые основания, на фоне которых можно дальше рассказывать. Потому что большинство людей на интенсиве не очень хорошо знакомы с особенностями гештальттерапии. Поэтому я вначале минут десять расскажу про два основания, на фоне которых мы уже будем говорить про механизмы защиты.
Первое основание можно обозначить так: мы чешем то, что чешется. Если у нас ничего не чешется, мы это не чешем. Если перейти от этого образа к более точному описанию, то это связано с тем, что пока вас ничего не напрягает, вы на это внимания не обращаете. Как только вы почувствовали какое-то напряжение, вы сразу стали замечать, что что-то не то, и стараетесь с этим что-то сделать. До тех пор, пока вы не чувствительны к напряжению, вы ничего для его устранения не предпринимаете.
Мне кажется, в нашей среде это очень хорошо можно представить следующим образом. До тех пор, пока вас комар не укусил и вы не почувствовали зуд и покраснение, это место вы ничем не мажете и не расчесываете. И в психической жизни такое же правило. До тех пор, пока вы, допустим, если вы девушка, не увидели красивого молодого человека и не подумали, что хорошо бы к нему подойти, вы своего одиночества не ощущаете. Как увидели, так сразу что-то и почувствовали: чего-то мне хочется. И в этом месте ощутили напряжение.
Это важное основание нашей психики: что-то для нас выделяется, что-то становится заметным, когда начинает нас напрягать. Вот сейчас можете это в процессе лекции замечать. Если вы будете внимательны к своему телу, то через какое-то время, как правило минут через пять, каждый из вас совершит какие-то движения, такие неосознанные, чтобы сидеть поудобнее. А если вы будете к себе внимательно относиться, то сможете замечать, что сначала у вас нога затекла, и только после этого вы уже стали двигаться. Хорошо бы такие вещи осознавать, видеть, и тогда мы понимаем, для чего вообще существует наша деятельность. Это одно основание.
Следующее основание — про то, что весь наш мир состоит из противоположностей, разнонаправленностей и полярностей, как мы здесь в терапии говорим. Если мы чего-то очень сильно не хотим, то ищите за этим желание. Если вы чего-то очень сильно хотите, то ищите за этим то, почему вы хотите этого избежать. Такая мудреная вещь, но вообще-то все наше существование ею довольно сильно пронизано.
К примеру, кого мы больше всего в своей жизни ненавидим? Ну как кого — самых любимых людей. Такая полярность есть: если я сильно люблю, то я сильно от этого человека завишу, и мне очень хочется от него избавиться. Потому что я понимаю, что в этом плане мое состояние зависит от его переменчивого настроения. Утром встаешь в хорошем настроении, ничего специального не хочешь. Смотришь на жену, а настроение у нее паршивое. Она устала, недовольная, еще и готовить тебе. И у тебя настроение тоже портится. Хотя ты ее любишь, но ты от нее зависишь. И в этом плане эти противоположности все время присутствуют в нашей жизни.
Мне кажется, вторая часть этого основания может быть представлена следующим образом. До тех пор, пока человек может удерживать в своем внутреннем мире, во внутреннем восприятии вот это двойственное отношение к людям и событиям, он достаточно устойчив, достаточно хорошо себя ощущает. Как только вы какой-то полюс отбросили — все, вас понесло. Если я очень долго нахожусь в отношениях, а потом в какой-то момент ощутил, что мой партнер мне сильно ненавистен, и взял, все бросил, и теперь один хожу, то через какое-то время могу опомниться и вспомнить, что я его вообще-то люблю, и теперь надо восстанавливать отношения. А непонятно, будет это возможно или нет. Такой способ отбросить один полюс всегда связан для нас с очень большими переживаниями, сильными эмоциями и большой неустойчивостью.
Очень хорошая метафора про этот противоположный, разнонаправленный мир была у Гераклита: противоположности — это как плечи лука, которые стягивает тетива. Если вы одну часть освободите, то тетива ослабнет, будет висеть непонятно как. А если она натянута, следовательно, и стрелять сможете, и лук в боевой готовности. Поэтому это внутреннее движение — все время один полюс отринуть — у нас есть. И за счет некоторых усилий нам приходится все время замечать, что есть и второй полюс.
Отношения с людьми не просто черно-белые, а связаны с дифференциацией. Я к человеку отношусь все время двойственно. Если, например, на группе сидит человек и говорит: «Вообще я смотрю на тебя и не хочу с тобой вместе находиться в этой группе, мне с тобой неприятно», — хорошо бы задуматься: а что еще к этому человеку есть? Какое влечение есть? И тогда, если эти два полюса сохраняются, возможно как раз какое-то движение к осознанию.
Обычно происходит противоположное: как будто если что-то одно почувствовал, то на этом можно остановиться. И вокруг ненависти или злости тогда только это отношение и устраивать. В обычной жизни так и происходит, потому что тогда напряжения меньше. Не приходится выдерживать неопределенность в поиске чего-то еще. Эту паузу на самом деле выдерживать очень сложно. Тогда проще отреагировать из неприязни. А другой полюс, который связан с любовью, чаще всего и упускается. И тогда задача в гештальте в том, чтобы человека в этой неопределенности удержать, чтобы что-то еще могло в этой тишине образоваться.
Или наоборот: если вдруг собрались очень милые друг к другу люди, и на протяжении трех дней они продолжают быть друг к другу милыми, то уже во время выходного дня, когда идешь по улице, начинаешь этих милых людей избегать. Зашел за домик, обошел, в третий раз по лестнице поднимаешься и думаешь: ну милый человек, но уже как-то не хочется встречаться. То есть обнаруживается второй полюс, это внутреннее движение, которого не стоит пугаться, а стоит к нему прислушиваться.
И тогда за счет этого можно собственную безопасность не простаивать, а выстраивать. Есть границы, и тогда я себя могу понятнее останавливать. Конфлюенция также очень хорошо обеспечивает важное переживание — переживание причастности. Потому что на группе что происходит? Когда мы говорили, что все время приходится делать выбор, как-то обнаруживать свой интерес, находиться в этом интересе до тех пор, пока он не станет такой вещью, которую уже нельзя игнорировать, а потом как-то за этим интересом двигаться. И вот, допустим, идет один человек в группе к другому и вдруг обнаруживает страшную вещь: что он, например, ему неинтересен. И тогда возникает очень сложное переживание. Это очень сложно переживать на группе. И тогда конфлюенция, это ощущение родства, общности, принадлежности, очень хорошо поддерживает. Потому что не надо делать выбор и не надо переживать всю эту перипетию движения.
Это хорошо видно по туристическим поездкам. Если вы языком не владеете, вот я не владею и очень хорошо это чувствую. Приезжаю в любую страну, последний раз были в Греции, и идешь, прислушиваешься: где же русская речь? Услышал русскую речь — и сразу поспокойнее стало. Какое-то единство с этими чужими. Смотришь на них: они, может, и странные, но тебе спокойнее от того, что свои. Это действительно такой механизм, он дает ощущение, что мы не одни, что с нами кто-то еще есть, что мы вместе. И он правда достаточно приятный и важный.
Есть еще забавная особенность. Каждая группа — может быть, вы уже сможете произвести такую дифференциацию своей группы — склонна к разным, достаточно привычным способам пользоваться механизмами. Например, есть группы, склонные к слиянию. Что это за группы? Это группы, которые проводят достаточно много времени вместе вне группы. Они тусуются, ходят на вечеринки, веселятся. Если кого-то забыли, они долго этого человека ждут. Стоят такой группкой и думают: боже мой, мы сейчас опоздаем, уже уедет этот теплоход, но мы ждем, как же, мы же не можем бросить, это же часть нас, это же наша нога, как мы без ноги-то?
И что, следовательно, в этих группах может происходить? Любое разрушение слияния будет сопровождаться, как Максим сказал, отвержением, но прежде всего раздражением. Не каким-то абстрактным, а таким: что-то не такое, как я. Я уже привык, что то, что хочу я, хочешь и ты, а то, что хочешь ты, я как бы уже привык, что тоже научился этого хотеть. А тут вдруг какие-то различия. И поэтому в группе тогда могут возникать разные формы скрытого раздражения. А если не скрытого — то это даже хорошо, значит, группа как-то эволюционирует в новую стадию, может встретиться с новым механизмом. Но в любом случае это будет сопровождаться недовольством.
Как так? Человек вдруг что-то захотел, сам взял это себе. Остальные все сидели, долго думали, что надо договориться, надо это обсудить, а он вдруг взял себе. И в этом месте еще очень много зависти возникает. Мы в слиянии как бы договорились, что живем, делаем одно общее дело. И тут вдруг человек берет и что-то делает для себя, не спрашивая: а можно я сейчас это сделаю, или давайте вы меня в этом поддержите. Он делает это для себя, как-то продвигается в этом желании, а остальные сидят и офигевают: ничего себе, что же такое происходит, что это за агрессивное действие по отношению к нам, к группе, к нашей идее.
Возникает много зависти, потому что я-то сейчас не очень могу это себе позволить, а кто-то уже взял и сделал, и он уже немножко в другом месте находится. Это как в моей практике с проблемами, связанными с сексуальной жизнью. У меня была интересная пара, которая пришла на консультацию и говорит: ходили в свингерский клуб, групповым сексом занимались, очень разочарованы. Говорят: хотели, чтобы было интересно, а удовольствия не все получили. А у них было представление, что это как группа, где все получат удовольствие, прямо гарантированно, оптом. Но ничего подобного не бывает. Это тоже про слияние.
Слияние еще очень позволяет экономить энергию. Опять же, все устали от выборов: то тренера выбирать, то терапевта, то еще что-то. А в слиянии выбирать ничего не надо, потому что можно просто куда-то идти за общей энергией и отдыхать. Это такое существование на энергетически сниженном уровне. Можно отдохнуть, посидеть, куда-то сходить. Другое дело, что иногда потом можно обнаружить себя в том месте, куда тебя совершенно не тянуло, и с удивлением думать: блин, а вроде шел куда-то, а ландшафты уже другие, и со мной что-то при этом происходит.
Слияние — это не только когда мы с другими людьми слились. Это еще и когда я про себя мало что понимаю: что со мной происходит, чего я на самом деле хочу. И тогда выход из слияния может происходить очень резко, когда я вдруг обнаружил, что мне что-то сильно не нравится. Не тогда, когда я постепенно прихожу к пониманию, что сейчас что-то происходит не так и я уже могу на это ориентироваться, а внезапно: вышел из слияния и понял, что я уже какой-то другой, мне это сильно не нравится, а поделать ничего нельзя, потому что есть группа, есть правила, есть наши обязательства. Про правила вообще очень много говорится на группах: как соблюсти баланс между моим личным и тем, как уже повелось, как здесь жить принято.
Если говорить про отрицательную сторону слияния, то оно останавливает индивидуализацию, буквально убивает ее на корню. Потому что если есть «мы», то, следовательно, какого-то четкого ясного «я» нет. И поэтому минус в том, что мои потребности, которые я мог бы удовлетворять как отдельный человек, я все время ставлю во власть группы людей или другого человека, с которым нахожусь в слиянии. Я не могу хорошо удовлетворять свои потребности, потому что мне все время нужно его согласие или какое-то общее поле вместе. В этом плане это такая жизнь на нижнем уровне энергии. Но, конечно, в какие-то моменты жизни она бывает хороша. Я думаю, что действительно, когда пары живут, вряд ли можно жить совсем без слияния. Потому что что же, каждый раз утром просыпаться и с этим человеком отношения выяснять? Нет, лучше уже что-то про него знать. Но при этом понимать, что рано или поздно эта граница будет разрушаться и будет хотеться чего-то собственного.
Следующий механизм защиты, или сопротивления, — это интроекция. Механизм интересный, следовательно, мной любимый. Интроекция — это когда у вас есть какие-то заготовленные, усвоенные от кого-либо установки: что правильно, а что неправильно, как нужно жить, выглядеть, общаться, а как не нужно жить, выглядеть и общаться. И эти установки есть у каждого.
С интроектами вообще приходится обходиться очень аккуратно. Потому что, с одной стороны, они помогают нам ориентироваться в жизни, сохранять связь с важными людьми, с культурой, с тем, что нам передали. А с другой стороны, если интроект начинает свербить и мешать, если он не переварен, не присвоен по-настоящему, а просто лежит внутри как чужое правило, то он вызывает напряжение. И тогда задача не в том, чтобы все это немедленно выбросить, а в том, чтобы как-то разбираться: что в этом для меня живое, что мне подходит, а что мешает.
То есть важно не просто отвергать то, что пришло от другого человека, а уметь сохранять то, что от него действительно ценно, и одновременно переживать то, что нам мешает. Потому что если это свербит и мешает, интроект вызывает у нас напряжение. И это напряжение возникает потому, что есть ощущение: если я откажусь от чего-то, тогда и отношения закончатся. Хотя отношения вполне могут продолжаться, просто уже на другом уровне.
Опасность интроекции в том, что когда-то о тебе действительно заботились, создавали какие-то правила, и это было важно. Но по итогу оказывается, что как будто у меня есть какой-то виртуальный друг, которого я кормлю и ради которого живу. Эти правила уже немножко не про меня. Когда мне было пять или семь лет, они попадали в мою потребность. Теперь я вырос, а правила остались те же, и как будто одежда уже не по размеру. А я все равно пытаюсь в нее влезть: понимаю, что штаны малы, но натягиваю их до колен и мучаюсь, не зная, что дальше делать. И вот в этом опасность: можно очень долго это игнорировать.
Группы, склонные к интроектам, часто устроены так, что люди только сели вместе в первый день — и уже договорились о правилах. Очень много времени посвящается тому, чтобы все обговорить: вот у нас такие правила, такие и такие. А дальше все, или большинство, неустанно следят за тем, чтобы эти правила выполнялись. Если вдруг кто-то захотел выйти, то как будто уже нельзя: сиди и терпи, потому что нельзя выходить из группы до тех пор, пока она не закончится. И дело даже не в том, что плохо сказать, куда ты идешь. Это как раз нормально — обозначить, чтобы люди не волновались. Но другое дело, если я воспринимаю это не как свободное сообщение, а как обязанность. Тогда появляются какие-то дикие обязательства.
Потом группа сидит, и договоренности о встрече сводятся к тому, что есть очередь. Первый, второй, третий, четвертый — есть правило. Кто первый в очередь встал, остальные должны стоять за ним. Даже если им очень сильно чего-то хочется, все равно нет: правила, значит, по очереди. Или давайте проголосуем: первый, второй, третий. То есть есть такая тенденция все свести к выработке какого-то универсального правила. Бывает, что весь интенсив проживается именно в этом: в попытке создать единое правило, которое могло бы всех удовлетворить. Но это прекрасно, когда я один, в крайнем случае нас двое. А когда нас двенадцать, такое правило почти невозможно выработать. Поэтому неизбежно возникают частные ситуации, в которых все равно придется что-то решать живым способом.
Еще одна склонность в группах с интроектами — это постоянное вспоминание каких-то очень значимых людей. По типу: почему мы так делаем? Потому что так наказал, или потому что Перлз написал, или Лена Костарева говорила, или Данила Хломов упоминал. Фигуры, которые обучают, очень легко становятся фигурами, поддерживающими интроекции, потому что рядом с ними люди чувствуют себя стабильнее. Но потом эти интроекции нужно жевать. А если человек не жует, то он так и ходит с именем Лены Костаревой внутри себя.
К этому месту как раз вспоминается история. Слава богу, надеюсь, здесь ни у кого нет наколки Лены Костаревой на плече. Это хорошо. Потому что была такая ситуация: у меня знакомая работала с клиенткой, и они долго разбирались, что же у нее за такая связь с мамой, почему она никак не может жить по своим правилам. А потом летом клиентка пришла в короткой блузке, а у нее на плече выколота фотография мамы и написано: «Люблю свою маму». Понятно, что с интроектами там придется работать долго. Утром встаешь, смотришь — мама. И как будто сразу спокойнее. Поэтому хорошо, что у вас такого нет. Хотя, может быть, уже и есть, просто все прижмурились. Но в том случае это действительно работало очень долго.
Поэтому интенсивные группы, которые все время вспоминают каких-то важных и значимых людей, предписывающих, как нам жить, обычно сложно договариваются. По интроектам был еще вопрос. Вопрос был в том, что бывает не только интроект как нечто подавляющее, но и как будто противоположный вариант: например, сильный, значимый отец, не физически сильный, а волевой, способный, и тогда возникает вопрос, не является ли это положительным смыслом интроекта. И здесь правда в том, что мы действительно не можем взять это ниоткуда, кроме как от того человека, с которым идентифицируемся. Мы становимся собой, идентифицируясь с какими-то значимыми фигурами. И это может становиться нашим ресурсом.
То есть здесь тоже есть полюса. Важные вещи мы берем, и это хорошо. Но мы можем брать и те вещи, которые нам уже не важны, а они все равно продолжают на нас влиять. И тогда это уже начинает нас разделять с собой. Другое дело, когда я вижу, какой у меня сильный, честный отец, значимый для меня человек, и эти качества поддерживаю в себе. Они могут поддерживать и другие мои проявления. Но если, например, из-за этого я не позволяю себе расслабиться или где-то опереться на женщину, если этот интроект начинает подавлять что-то другое, тогда он вызывает напряжение. А в целом возможность взять что-то ценное у значимой фигуры — это как раз важно.
Польза интроекции находится немного позже, чем польза слияния. Когда мы начинаем понемногу выходить из слияния, уровень физической и психической энергии возрастает, и это напряжение бывает трудно переносить. Тогда с помощью интроекций тревогу легко канализировать в какие-то правила. Я уже что-то делаю, начинаю что-то про себя понимать, какие-то важные вещи становятся для меня значимыми, и в этот момент мне становится сильно тревожно. И тогда интроекция — это хороший способ пустить энергию по привычному каналу. Ага, вот в таком случае так поступал кто-то из значимых людей. И в этом смысле интроекция как будто придерживает крышку возбуждения. Горшочек может наполняться, давление в нем подниматься, а потом рвануть. Интроекция помогает какое-то время это удерживать.
Еще один важный механизм, о котором сегодня хотелось рассказать, — это проекция. Проекция — это обратный процесс интроекции. Если интроекция — это когда я что-то извне делаю своим, то проекция — это когда я что-то изнутри беру и наделяю этим других людей. Наверное, вам это знакомо. Заходите в вагон электрички, смотрите на человека и думаете: лучше бы нам не встречаться. Или наоборот: я буду за ним ездить в этой электричке всегда. То есть вдруг какое-то качество, которое на самом деле не очень понятно откуда взялось, заставляет меня так к нему относиться. Я каким-то образом наделяю его чем-то и дальше начинаю иметь с ним отношения, хотя на самом деле этого человека почти не знаю. По каким-то косвенным признакам я что-то в нем распознал — и дальше уже живу с этим.
Самая забавная игра проекции в том, что какие-то собственные качества, которые мне не очень удается в себе принять, я проецирую и наделяю ими других людей. А дальше, как правило, начинаю с этими людьми сражаться. Но сражаюсь я на самом деле не с человеком, а с тем качеством, которое сам ему подарил. Если я, например, смотрю и вижу какого-то брутального, очень сильного мужчину, то дальше уже могу начать строить с ним отношения не как с реальным человеком, а как с носителем того, что я в него вложил.
Тут возник вопрос: а как задержаться в этом переживании? Вот я что-то обнаружила — и что дальше? Задержаться — это как? Ведь кто-нибудь же и про меня что-то фантазирует. И ответ здесь в том, чтобы не делать на этом основании мгновенный вывод. Не включать человека в поле своей фантазии так, будто ты уже все про него знаешь. Ничего не придумал, а уже уверен, что все понял. Это как анекдот про утку. А можно в этом задержаться и попробовать разбираться: а что это такое? Можно пригласить это во взаимодействие.
Например, тебе нравится Макс. И ты говоришь: «Я фантазирую, что ты меня хочешь». А он отвечает: «Нет, даже не думал». И дальше возникает вопрос: почему? И вы начинаете об этом разговаривать. Вот вы и задержались. И дальше Макс тебя не отверг, а вы стали исследовать, что между вами происходит. Вот так работает механизм проекции.
Тут же прозвучало замечание, что разговор двух людей в группе бывает невозможен: кто-то третий сразу говорит «А я?» — и возникает тема, что надо оставить эту проекцию и переключиться на другого человека. И тогда вот эта проецированная часть остается непроясненной. Но сама идея в том, чтобы не убегать сразу, а дать место исследованию того, что я уже успел вложить в другого. На этом, собственно, все. Спасибо вам. Хорошего дня.
