Сквозь слезы: типы личности и их ответ на потерю

Тема этой лекции — утрата: то, что сопровождает жизнь каждого из нас и что мы меньше всего хотим чувствовать, но переживаем вновь и вновь. Пока мы живы, мы будем сталкиваться с потерями. Изначально я хотел посвятить лекцию реакциям различных типов личности на утрату, но в процессе подготовки фокус сместился к разным видам потерь. Постараюсь совместить эти две задачи.

Мне бы хотелось, чтобы лекция запустила ваши собственные размышления. Будет интересно, если вы поделитесь ими после лекции или в комментариях к сообщению об эфире. Разнообразие взглядов всегда ценно: потом можно что-то перечитать и по-новому к этому отнестись.

Перед лекцией я вспоминал литературу и кинематограф, которые впечатлили меня темой потерь. Вспомнился фильм Дэвида МакКензи «Последняя любовь на Земле», где люди постепенно теряют обоняние, осязание, слух, зрение. Там запускается целая череда осознаний, связанных с утратами: не только способностей как таковых, но и того, как эти способности связаны с нами самими, с тем, как мы узнаём своё окружение.

В каких-то отношениях мы больше узнаём человека зрительно, в более близких включается, например, обоняние. А в каких-то отношениях хочется отдалиться и ни в коем случае человека не видеть и не слышать. В фильме отключение органов чувств тесно связано с появлением разных эмоций, и потеря каждой способности сопровождается утратой какой-либо эмоции.

Я думаю, что во время этой лекции у вас тоже может возникать много эмоций. Пожалуйста, замечайте их, прислушивайтесь к себе, старайтесь ощущать полноту своих переживаний. Эмоции, которые появляются, могут указывать на незавершённые задачи, потребности, требующие размышления и внимания. Возможно, лекция окажется для вас не только ментальным, но и эмоциональным, душевным процессом.

Несмотря на очевидность слов «потеря» и «утрата», за ними стоит опыт, который сложно распознать и непросто описать. Примерно так же трудно порой увидеть в близком признаки психического расстройства. Психика всячески закрывается, и люди часто не замечают ни депрессии, ни дебюта шизофрении — не потому, что плохо относятся к близким, а потому, что срабатывает защита, отсекающая саму возможность что-то заметить.

Если брать менее экстремальный пример, бывает очень сложно увидеть измену близкого человека — мужа или жены. Даже если что-то становится заметно, мы стараемся не объяснять это и просто не видеть, чтобы сохранить привычный гомеостаз и собственное спокойствие. Так же трудно заметить, что из отношений безвозвратно исчезло нечто важное. И так же сложно увидеть, что потеря человека порождает в нас не только горечь, но целый спектр переживаний. Об этом мы сегодня и будем говорить.

Утрата — это событие, связанное с потерей чего-либо значимого для нас. Когда вы чистите апельсин и выбрасываете кожуру, вы, конечно, не переживаете грусть. Если вдруг переживаете, стоит задуматься, что с вами происходит. Но если вы случайно выбросили в мусоропровод заботливо очищенную для вас мякоть апельсина, которую хотели съесть, — например, её почистила любимая женщина или престарелая мама решила о вас позаботиться, — вам может стать злобно, стыдно или печально. Особенно если этот апельсин был чем-то дорог. Утрата всегда связана с потерей чего-то ценного для нас.

Это также событие, за которым следует эмоциональная реакция. И важно, что она может быть какой угодно: не обязательно грустью, печалью или тоской. Тоска, кстати, означает, что в нас ещё есть надежда, что мы всё ещё переживаем возможность обрести утраченное. Грусть же наступает в момент осознания невосполнимости утраты: всё, встречи не будет, человек не вернётся, какая-то возможность не откроется.

Но кроме грусти могут возникать самые разные переживания. Один из клиентов переживал сложное, неожиданное увольнение с работы. У него появилось глубокое чувство отвращения — настолько сильное, что сопровождалось рвотными позывами и спазмами. Он не мог просто говорить об этом событии. Потеря работы и отсутствие необходимости за неё держаться, тревожиться, открыли ему доступ к накопленному отвращению к тому, как была организована его рабочая жизнь. Там было множество унижений со стороны начальства и травля среди коллег.

Мы видим ситуацию утраты, но переживание оказывается вовсе не горестным — это отвращение. Утрата как событие может обнажать разные пласты эмоционального содержания: чувства, которые мы сильно сдерживали и отодвигали в сторону. Поэтому утрата часто игнорируется, проскакивается, отрицается: мы интуитивно стараемся убрать от себя множество переживаний.

Но бывают и противоположные ситуации, когда мы мечтаем об утрате. Мы хотим, чтобы прекратилось нечто болезненное, вызывающее интенсивную неопределённость, из-за которой невозможно спать, есть, переключаться на другие дела. Моя бабушка рассказывала, что в 1943 году каждое утро просыпалась со страхом получить похоронку на отца, который воевал. Она была маленькой девочкой, но очень точно описывала, как в какой-то момент психика стала искать возможность прекратить это невыносимое ожидание.

Утрата может быть неожиданной и ожидаемой, касаться чего-то внешнего или собственных внутренних способностей и возможностей. Есть потери, которые мы не хотим допустить, и потери, которых желаем. Мы можем ощущать утрату чего-либо вовне или в себе, переживать её в настоящем или в будущем. Бывает и так, что утрата оказывается связана с прошлым.

Кажется, что прошлое уже произошло, лежит в нашем внутреннем рюкзаке и его нельзя изменить. Но мы постоянно меняемся, и вслед за нашими изменениями меняется восприятие прошлого — иногда радикально. Не сам факт события, а то, как мы его понимаем и переживаем. Психотерапия, в частности гештальт-подход, во многом занимается именно этим: работая в настоящем, мы переписываем прошлое, которое было обработано и сохранено нецелостно и поэтому продолжает тяготить человека.

Одна женщина на консультации много лет тосковала по прошлым отношениям и прошлой любви. Она надеялась, что мужчина к ней вернётся. Он не возвращался, но она заходила в его социальные сети, следила за жизнью, видела, как меняются его партнёрши, и это ещё больше укрепляло её надежду. На консультациях она всё время вспоминала его заботу, включённость, прекрасный секс. Она была наполнена яркими впечатлениями прошлого.

Несколько месяцев мы снова и снова возвращались к этим воспоминаниям, расширяли картину: как они жили, что между ними происходило. Постепенно стали появляться подробности. Выяснилось, что он не сдерживал обещаний, проявлял патологическую ревность, настаивал, чтобы из её жизни исчезли знакомые мужчины и подруги, с которыми она гуляла. Была сильная финансовая нестабильность, и в итоге оказалось, что он жил за её счёт.

Когда этот ворох подавленных воспоминаний стал всплывать и обретать силу, возникло совершенно другое переживание прошлого. В следующие месяцы, вспоминая эти отношения, женщина замечала, что её прошлое изменилось: в настоящем её уже не так тянуло к этому мужчине. Идеализация сменилась более реальным отношением к нему. Поэтому восприятие прошлого меняется, когда мы целостнее узнаём, что с нами происходило. Для этого часто нужен другой человек.

Теперь коснёмся утрат, связанных со смертью близкого человека и расставанием при отсутствии взаимных чувств. Что переживается сложнее: когда человек умер или когда он жив, но вы не можете с ним общаться, хотя вам этого хочется? Однозначного ответа здесь нет: всё зависит от значимости отношений и множества обстоятельств.

Но есть интересная динамика. Нередко утрата, связанная со смертью близкого, переживается менее сложно именно потому, что в ней присутствует факт определённости. Если мы знаем, что человек больше не ходит по земле, недоступен, не создаёт другую семью, не ездит в те же места, не рожает детей, не занимается прекрасным сексом с кем-то другим, мы не так интенсивно переживаем ревность, зависть, стыд и другие чувства.

Мы понимаем, что нам нечего реализовывать с этим человеком и что он тоже ничего не реализует. Его жизнь закончилась, иссякла. Даже разочарование в себе — от того, что мы будто бы потратили время зря, жили вместе и всё равно разошлись, — при смерти партнёра может не так сильно нас глодать. Физическая утрата иногда помогает психическому процессу приблизиться к завершению и интеграции.

Когда же партнёр жив, он становится местом огромного количества проекций, которые не так просто развенчать. Поэтому после утраты отношений иногда возникает месть: человеку, которому мстят, может казаться, что его буквально хотят уничтожить, желают ему смерти. Его существование не позволяет завершиться внутреннему процессу проживания горя у бывшего партнёра. Это непростые ситуации, но такая закономерность действительно часто заметна.

Я уже привёл несколько иллюстраций, показывающих разные события, которые актуализируют переживание утраты. Теперь хочу рассказать о наблюдениях, связанных с утратами в разных видах отношений. Эти категории можно дробить почти бесконечно, обнаруживая всё новые различия, полезные для понимания феномена утраты.

Например, утрата партнёра может переживаться совершенно по-разному не только из-за значимости человека. Если отношения начались в зрелом возрасте или в подростничестве, это будут разные потери. Когда мы теряем партнёра, которого знали с детства, с которым выросли, создавали семью, мы теряем связь с ранними воспоминаниями и с человеком, который был их свидетелем. А если отношения возникли уже в зрелости и длились не так долго, то чаще утрачивается не столько прошлое, сколько будущее, которое могло бы быть.

Это будут разные переживания утраты, а значит, и разная поддержка психолога, разная работа в психотерапии. Здесь всегда есть нюансы, которые полезно замечать и рассматривать. Я же дам общий фокус на каждый вид утраты.

Кроме того, я буду рассматривать утрату не только как внешнее событие — потерю человека или отношений, — но и как процесс психической жизни. Это процесс, в результате которого удовлетворяются определённые потребности человека. Когда мы кого-то теряем, мы сталкиваемся с тем, что какие-то наши потребности остаются без возможности удовлетворения, а состояния, в которых, например, грусть после расставания сменяется воспоминанием, продолжают разворачиваться внутри нас.

Воспоминание — это тоже продолжающийся внутри нас процесс отношений. В отличие от отношений с непосредственным, ежедневным или регулярным контактом с живым человеком, оно постепенно становится фоновым. Мы остаемся связанными с человеком через воспоминания, но эта связь уже не так вырывается на передний план. Иногда мы о ней вспоминаем, но психика никого никуда не выкидывает. Люди продолжают жить внутри нас как психические процессы, просто уходят на второй план, становятся фоновыми, необновляемыми событиями.

На рисунке можно увидеть, как происходит какое-то событие — например, завершение отношений с другом. В психике этот процесс остается, но постепенно иссякает и со временем может забыться. Однако при поездке на дачу, где вы вместе в детстве воровали яблоки, он снова актуализируется: появляется внутренняя история отношений с этим другом, но уже в виде воспоминания. Конечно, в психике все не так красиво и упорядоченно, как на рисунке: все перепутано, цепляется друг за друга, смазано и наложено. Но для общего понимания важно видеть, что это психические процессы, а не просто отношения, на которые мы реагируем. Мы реагируем потому, что внутри нас через психологическое поле живет определенная связь с человеком.

Если говорить о воспоминаниях, я вспоминаю стихотворение Тургенева: «Утро туманное, утро седое, / Нивы печальные, снегом покрытые… / Нехотя вспомнишь и время былое, / Вспомнишь и лица, давно позабытые… / Вспомнишь обильные, страстные речи, / Взгляды так жадно, так робко любимые, / Первые встречи, последние встречи, / Тихого голоса звуки любимые… / Вспомнишь разлуку с улыбкою странной, / Многое вспомнишь, родное, далекое, / Слушая ропот колес непрестанный, / Глядя задумчиво в небо широкое».

Тургенев здесь хорошо подходит потому, что после хорошо прожитой потери, после завершения чего-либо у нас остается легкий фон воспоминаний о прошлых отношениях. Он наполнен чем-то приятным, тем, что течет, наполняет нас, дает ощущение хорошего контакта. Это означает, что утрата, воспоминания о ней идут в хорошем режиме: ушло обострение, обработалось то, что тяготило.

В этой лекции я не буду говорить об этапах проживания утраты — об этом можно много прочитать. Но хочу обратить внимание на то, что одним из первых этапов работы психолога с человеком, испытывающим острую боль потери, является замечание и называние этой боли, работа с деактуализацией эмоционального состояния. Иногда нужна и работа с физическим воздействием утраты — попытка облегчить физическое состояние человека. Нам необходимо вернуть ему способность к саморегуляции, а уже потом исследовать особенности утраченного и заниматься восстановлением новой картины реальности.

Поэтому сейчас обратите внимание на себя. Какие вы сейчас, какие испытываете физические ощущения, какие чувства? Попробуйте их заметить и назвать. После этого ощутите, что вам важно для хорошего самочувствия. Дальше мы будем говорить о разных видах утраты, и хорошо бы уже сейчас дать себе отчет, в каком вы состоянии. Может быть, нужно поменять позу, сесть по-другому, походить, выпить воды. Возможно, на улице жарко, и вам важно выключить кондиционер или, наоборот, открыть окно, если не хватает кислорода. Если вы устали и чувствуете, что информации много и она не укладывается, спокойно выключите видео: потом сможете досмотреть его в моем телеграм-канале, на YouTube или в подкасте на Яндексе. Вы ничего не утратите. Главное — стараться делать эту работу по распознаванию утраты в хорошем, равновесном состоянии. Мы вроде бы слушаем просто слова, но они всегда оказывают свое действие, поэтому важно, чтобы это было вам полезно.

При горевании у людей часто возникают слабость, бессонница, потеря аппетита, заторможенность, подавленность. Эти состояния очень часто пытаются преодолеть. Близкие особенно тревожатся, когда человек лежит тряпочкой: его стараются поднять, предлагают гулять, ходить на работу, поработать, переключиться. Но важно помнить: когда эти состояния реактивны, то есть являются реакцией на событие и не переросли в хронические, они необходимы для торможения, для отсеивания прочей активности, которая могла бы отвлечь от проживания утраты. Есть даже страны, где после смерти близкого обязателен отпуск: на законодательном уровне выделяется время для горевания и проживания утраты. Поэтому важно быть внимательным к своему состоянию и искать тот потенциал, который у вас сейчас есть.

Перейдем к видам потери и реакциям на них. Первое — потеря партнера, супруга или супруги. Когда заканчиваются длительные отношения с партнером, мы часто оказываемся лишены человека, который восполнял какой-либо наш дефицит. Длительный партнер — это человек, с которым развиваются созависимые отношения. За долгие годы жизни люди учатся не теребить и не менять друг друга, а опираться на особенности мужа или жены. Мы можем использовать другого человека для того, что нам самим сложно. Возникает здоровая созависимость.

Например, при шизоидных особенностях, при склонности к изоляции и повышенной чувствительности к изменениям, партнер может налаживать связь с социумом, поддерживать появление новых контактов, приносить новую информацию из мира и таким образом обогащать другого. Одна моя клиентка после смерти мужа сказала, что снова стала маленькой девочкой, с ужасом смотрящей на окружающих взрослых. Это было переживание ее максимальной растерянности и непонимания. Она не знала, как платить за коммунальные услуги, как купить билеты на поезд, не смогла самостоятельно найти контакты друзей, чтобы пригласить их на похороны.

Другая клиентка долго ухаживала за мужем с хроническим заболеванием опорно-двигательного аппарата. После его смерти она совершенно не понимала, чем ей заниматься и кому вообще нужна. Она все прекрасно умела делать, но не понимала, для кого это делать. Ее утрата сопровождалась растерянностью. Ее день был наполнен заботой о муже: утром она делала ему массаж, помогала выйти из дома, отнести, довезти, посадить; вечером готовила ванну, помогала помыться. Она была счастлива, потому что была нужна. Когда это разрушается, человек остается с множеством собственных возможностей, но совершенно не понимает, что теперь делать. Для себя он жить не умеет — он умеет хорошо жить для другого.

При нарциссическом развитии партнер сильно восполняет недостаток уверенности и хорошего отношения к себе. Его потеря переживается как встреча с неспособностью почувствовать себя достаточно хорошим. В таких случаях партнер на протяжении отношений восхищается, поддерживает словами.

Ребенок же существенную часть жизни физически беспомощен, затем абсолютно социально некомпетентен, в подростковом возрасте эмоционально неуравновешен, а в юности часто попадает в ситуации, где родителю тоже нужно быть рядом. Родителю приходится долгое время быть включенным в непосредственную жизнь ребенка — в отличие от партнерства. Это другое качество включенности, другого душевного контакта, и оно длительно. В ситуации опасности родители защищают ребенка, а не себя.

После смерти даже взрослого ребенка родители переживают более интенсивную вину, чем после смерти партнера. И важно, что они реже злятся на погибшего ребенка, чем на умершего партнера. В случае с партнером можно добраться до ярости и сказать: «Что же ты, гад, не лечился?» По отношению к погибшему ребенку такая реакция возникает гораздо сложнее.

Потеря ребенка — это словно нарушение естественного хода жизни. Дети не должны уходить раньше родителей. В этом есть что-то чрезвычайно болезненное: родители переживают своих детей. Самые сложные могилы на кладбищах — это, конечно, могилы детей и подростков. Такая утрата всегда становится естественным сломом того порядка, который в нас заложен. Это одна из наиболее тяжелых утрат, в работе с которой приходится восстанавливать вообще доверие к миру. Случилось потрясение, все переменилось, этого не могло быть — и дальше человеку нужно вновь обрести ощущение, что есть законы, по которым мы живем. Не все законы работают точно, они могут нарушаться, но есть что-то, на что можно опереться. С потерей ребенка связаны очень сильные переживания, и важно их замечать.

Теперь можно перейти к потере родителя. Мы можем жить без длительных отношений с партнером, можем не иметь детей, но без родителей мы не живем. Даже если мы разлучены с ними, мы представляем, что они где-то есть. Поэтому это, пожалуй, самая частая форма потери, с которой встречается человек.

Если мы взрослые люди и теряем родителя, эта утрата ощущается как достаточно закономерная. Она не вырывается из уклада жизни. Моя бабушка за семь лет до смерти уже все собрала: у нее был маленький чемоданчик с тем, во что ее нужно одеть и что положить. Мы уже жили не в мифе, а в реальности того, что она готова к смерти, и это было естественно. Архаическая память о том, что родители уходят раньше нас, как бы болезненно это ни было, присутствует у всех. Таково естественное течение времени.

Важно понимать, что роль родителей с возрастом уменьшается. В отличие от детей, которые для родителей могут становиться все более нужными, поскольку хочется, чтобы ребенок заботился о тебе, с родителями происходит другая динамика. Помимо них появляются другие люди, которым мы небезразличны, которые заботятся о нас, интересуются нами. Наша социальная сеть расширяется, мы отдаляемся от родителей, привязываемся к другим, и зависимость от них уменьшается.

Горевание может осложняться, например, если взрослый ребенок финансово зависит от родителей или отчаянно стремится заслужить их признание и получить ту заботу, которой недополучил в детстве. В таких ситуациях потеря родителя может ощущаться как исчезновение основного вектора, направления в жизни, которое позволяло всегда возвращаться на заданный курс.

Одна клиентка сказала после смерти мамы: «Я вообще потеряла самое главное в своей жизни. Я всегда на нее злилась. Я могла на это опереться в те моменты, когда в моей жизни случались странные вещи, когда все шло непонятно. Я на нее злилась, вспоминала ее, могла ей позвонить — она сразу начинала меня злить. Этот вектор, как струна, стоял все время». Она на это опиралась, на эту незавершенность: «Ты не додала мне, я всю жизнь буду тебе это помнить». Когда мамы не стало, что-то начало меняться, и этот вектор, эта струна расстроилась.

При нарциссическом развитии человек может потерять в родителях людей, которые давали ориентиры и стимулировали к развитию, даже если постоянно относились к нему с недовольством. Он чувствовал: «Они мной недовольны», — и на этом шел вперед, греб как не в себя. Один мужчина очень тяжело переживал смерть отца, который много лет — с его детства — выражал сарказм, недовольство и иронию по поводу выбора семьи, жены, профессии, места жизни, профессиональной сферы. Мужчина с детства старался доказать отцу свою состоятельность.

Потеряв отца, он столкнулся с непониманием собственных желаний: «Что я хочу?» Раньше все было устроено понятно: «Я покупаю машину, папа узнает и говорит: “Говно”. Я думаю: так, надо купить другую, это что-то не то». Вся жизнь была построена на том, чтобы постоянно соответствовать отцовскому ожиданию и заслужить его заботу. После смерти папы он не понимал, чего ему нужно самому. Если не найдет кого-то другого, то, возможно, сможет переработать это через кризис, и тогда появится собственное чувствительное желание.

Люди с зависимой организацией могут проживать глубокую вину после смерти родителя, вспоминая то, что, как им кажется, они должны были сделать при его жизни. Конечно, такое чувствуют многие из нас. Вина, как правило, — нужное переживание, она связывает с родителем. Но патологическая вина, которую невозможно никак отпустить, может становиться способом сохранить связь с умершим родственником. После смерти его нередко идеализируют, а все негативные переживания обращаются на самого себя. Пока человек был жив, ты хотя бы приезжал, видел его, сталкивался с ним в реальности. А после смерти он всё больше оказывается в идеальной картинке. Всё, чего ты не замечаешь в этом человеке, превращается в твой собственный недостаток, и тогда ты постоянно чувствуешь себя виноватым.

Например, после смерти матери одна взрослая женщина ругала себя за то, что в детстве была непослушным ребёнком и могла бы больше времени посвящать матери. Ей казалось: если бы она вела себя иначе, мама, наверное, не ругала бы её. Хотя мать была садистична в воспитании дочери: наказывала её голодом за плохие оценки, не кормила, заставляла зимой стоять раздетой у открытого окна. Если девочка шумела во время игры дома, мать могла подойти и дать ей оплеуху. В подростковом возрасте она подстригла дочь наголо, потому что та захотела сделать себе причёску. Мать была крайне жестокой, холодной и в пожилом возрасте, но после её смерти дочь всё равно обращала обвинение на себя.

Часто папе подражать трудно: он взрослый, у него всё сложнее. А брату, который старше тебя на три-четыре года, подражать можно. Можно увязаться за ним в компанию — вдруг примут, дадут вместе палкой погонять кошек или даже возьмут к костру. И ты начинаешь ориентироваться на него. В сложных семьях, например там, где были алкоголизм или семейное насилие, дети могут находить друг в друге привязанность и поддержку. За счёт братско-сестринских отношений они могут смягчать последствия жестокого воспитания.

Брат или сестра могут занимать разные роли в семейной системе. Они могут формировать низкую самооценку, постоянно притесняя и унижая, а могут, наоборот, становиться основой безопасности и доверия. Это тот, кто рядом с тобой, кто постоянно тебя дополняет. Потеря сиблинга часто переживается как утрата части собственного опыта, который формировался совместно и был разделён с этим близким человеком. Это потеря первого свидетеля становления: мальчика, ставшего мужчиной, или малышки, ставшей девочкой на глазах брата или сестры.

Это остаётся в нашей памяти, в нашем ощущении. Ты теряешь человека, который видел закулисье твоих отношений со взрослыми, жил с тобой в одной комнате, просыпался на соседней кровати. Ты первым утром видел его, а потом уже маму и папу.

Один мой клиент очень трогательно переживал потерю брата. Он сказал: «Я потерял человека, который в детстве заворачивал меня в ковёр и прыгал по нему, пока я не заору. Но до сих пор самые лучшие моменты моего детства, которые были дома, связаны с его запахом, который мне дороже любого парфюма». В этом было столько трогательности присутствия, что это описание до сих пор производит на меня сильное впечатление.

Потеря брата или сестры часто проживается так, словно прошлое становится немного ненастоящим. Без того, кто был рядом с тобой долгие годы, что-то утрачивается: ведь, казалось, вы должны были быть вместе, всегда разделять это. Возможно, кому-то это знакомо. Даже сложные отношения с сиблингами всё равно могут сильно связывать нас с реальностью, делать наше переживание жизни более полным.

Следующая потеря — потеря друга. Нельзя сказать, что она легче или сложнее потери близких. Друзья сопровождают нас на каком-то отрезке жизни: в детском саду, школе, институте, на работе. Это люди из окружающего мира, не связанного с семьёй. Им можно рассказать то, чем невозможно поделиться с братом, сестрой или родителями.

Друг — это как ларчик, секретик, который где-то лежит. Помните, в детстве мы собирали камушки и прятали их во дворе: выкапывали ямку, обустраивали её так, чтобы получалась скрытая коробочка. Туда клали камушки, мальчики — солдатиков, девочки — ленточки, записки от тех, кто им нравится, в кого они влюблены. Друг — это такой ларчик, в который мы что-то кладём. Он где-то есть, и мы можем пойти, побыть с ним вместе: там хранится что-то ценное для нас.

Наличие друзей расширяет наше представление о формах отношений, которых нет в семье, о других семьях. Оно позволяет глубже заглянуть в психическую жизнь человека из другой системы, в другой способ воспитания. Мы знакомимся с чем-то новым.

Взрослые друзья сначала часто бывают соратниками по делу или людьми, связанными общими интересами. Позже эти отношения могут перейти в более близкий контакт, а могут остаться товарищескими или сойти на нет. Меня в литературе очень тронула книга Ремарка «Три товарища». В романе трое друзей — Роберт, Отто и Готфрид — прошли вместе войну. Их объединило военное время, потом они открыли своё дело и продолжили дружбу через это общее дело. Так часто бывает у взрослых людей, особенно у мужчин. Женщины, как мне кажется, умеют дружить вокруг чего-то другого.

У Роберта заболевает девушка Пат, и друзья стараются ему помочь. Очень трогательно описано, как они заботятся о нём, как постоянно остаются рядом. Когда Пат становится значительно хуже и требуется срочная медицинская помощь, они сталкиваются с тем, что врач отказывается приехать, не верит в серьёзность ситуации, всячески от неё открещивается. Тогда Отто и Готфрид решают обманом заставить его поехать с ними. Они приходят к врачу под предлогом, что хотят осмотреть автомобиль, убеждают его сесть в машину, а затем буквально похищают и везут к Пат, чтобы он оказал ей помощь. Это проявление дружбы, когда ты готов ради человека сделать какую-то ахинею, пойти на риск, даже на риск такого похищения.

Пат в итоге умирает, но от этого ценность книги не исчезает. Важна ценность дружбы. Роберт остаётся со своими друзьями, и благодаря им, благодаря их отношению к нему, к нему возвращается жизнь. Мне кажется, он вряд ли смог бы так пережить эту потерю, если бы рядом не было этих «ларчиков».

Друзья часто бывают более самоотверженными, искренне преданными, потому что история отношений с ними не обременена детскими травмами. В отличие от родственников, которым мы всегда можем что-то припомнить, друг появляется, когда ты уже достаточно зрелый человек. Нет такой истории, что он кидался в тебя камнями в детстве. Поэтому с другом ты чаще оказываешься в ситуации доверия и познания. И, что важно, друга можно выбрать — мы выбираем друзей, что бы ни говорили. В отличие от родственников, которые нам просто достались.

Потеря друга — это потеря наблюдателя, через которого можно было посмотреть на свою жизнь из безопасного места и доверить ему самое главное, самое ценное.

У Ремарка действительно очень светлое отношение к тому, что после смерти есть жизнь, несмотря на его страхи. На этом я хотел бы остановиться. Я описал достаточно много категорий и постарался показать, как может трансформироваться ощущение утраты. Возможно, стоит сделать ещё один семинар о более системных вещах, связанных с проживанием утраты. Мне хотелось, чтобы сейчас у вас сложился такой объём.

Такие смыслы всегда важны. Это то, что я хотел сказать в конце как форму поддержки, как то, на что мы можем сами опираться. А сейчас я предлагаю вам откликнуться на лекцию: не обязательно вопросами, можно просто поделиться комментариями, идеями, чувствами, мыслями. Не обязательно говорить что-то серьёзное или вдохновляющее всех. Если хотите высказаться, включайте камеру — будет интересно вас ещё и увидеть.