Гештальт подход и психоанализ: структура vs. процесс

На круглом столе, который был утром, прозвучали положения, связанные с дихотомией процесса и структуры. Я хотел бы задать себе и вам вопрос: достаточно ли нам понимания психотерапии как процесса? Можно ли психику, имеющую отношение к структуре, свести к набору психических функций, разворачивающихся в виде процесса? Или структуру можно игнорировать и помогать клиенту, не задумываясь о том, что происходит в его психике?

Мне кажется, здесь важно понять, о ком мы говорим, когда говорим о клиенте, как именно мы его представляем. Чтобы оказывать поддерживающую или изменяющую психотерапию, нужно понимать, кого мы имеем в виду и на кого направлено наше воздействие. То, как мы называем клиента, существенно: за каждым определением разворачивается своя система мышления.

О клиенте можно говорить как о личности, персоне, организме — например, когда мы говорим о границе «организм — окружающая среда», о контактной границе. Есть понятие индивида, и вокруг него психоаналитики, конечно, много спорят. Есть анекдот о встрече Лакана с Леонтьевым: Леонтьев хотел спросить его о космосе, а Лакан вскочил, начал махать руками и говорить, что космоса не существует. Разговор двух великих людей не получился, потому что космос в понимании Лакана — это упорядоченная система, где у каждого есть своё место, изначально определённое. Такого чёткого структурного космоса, конечно, не существует.

Когда аналитик говорит слово «индивид», для него этого понятия тоже, в некотором смысле, не существует. Индивид предполагает целостность, равенство моего представления о себе и моего знания о себе. Психоаналитическая перспектива говорит, что индивида как нечто, стремящееся к целостности, похоже, не существует.

В гештальт-подходе возникает любопытная конструкция. С одной стороны, мы говорим о целостности опыта, о целостном клиенте, о целостности как интеграции полярностей. Но, с другой стороны, известно утверждение, что гештальты не закрываются. Стремление к целостности похоже на стремление к горизонту: мы видим цель, видим точку на горизонте, пытаемся к ней прийти, но прийти не можем.

Если мы стремимся к целостности, то можем спросить: существует ли вообще внутренняя структура? Можно ли всё описать через понятие эмерджентно развивающегося полевого процесса? Здесь мы попадаем в поле философской традиции, которая также описывает этот конфликт.

Экзистенциалисты утверждают важную идею свободы: нет субъекта как некоторой заранее данной истины; есть то, что я сам творю со своей жизнью, то, что я сейчас делаю с тобой. У меня есть свобода делать с тобой всё, что я хочу. Это заложено в представлении об экзистенциальных данностях: мы обречены на бессмысленность, на одиночество, и нам нужно что-то сделать с этой жизнью. Свобода оказывается главной идеей, вокруг которой разворачивается представление о субъекте.

Структуралисты и постструктуралисты, напротив, говорят, что наше поведение структурировано определёнными правилами, законами и понятиями. К свободе, о которой говорят экзистенциалисты, мы, возможно, можем прийти, но по умолчанию свободы у нас скорее нет: есть некоторая заданность. Тогда возникает важный вопрос: можем ли мы перейти от этой заданности к свободе?

Свобода, как мне кажется, не даётся по умолчанию. Состояние свободы, которое является признаком экзистенциального изменения, ещё нужно обрести. По сути, вопрос свободы — это вопрос о том, можно ли преодолеть структуру, детерминирующую поведение. Похоже, что сначала есть некоторая структура, она определяет поведение, а вызов человека состоит в том, чтобы как-то встать над этой структурой, над этим детерминизмом.

На стыке этих понятий появляется важное понятие субъекта. Субъект — очень интересное измерение, и у него много определений. Мне нравится афоризм Елены Костюловой, написавшей книгу, которая, кажется, так и называется: «Субъект — это тот, кто говорит “нет”». Субъект — это тот, кто чему-то сопротивляется, создаёт для себя собственную реальность. Эта реальность начинает его поддерживать и становится основанием: субъект должен стать основанием для самого себя, не быть определённым какими-то структурами.

Возможно, один из тезисов состоит в том, что такой субъект появляется в ходе психотерапии.

Когда сексуальность рассматривают как метафору развития, более универсальную, чем сексуальный инстинкт, возникает риск выплеснуть ребёнка вместе с грязной водой. Психоаналитики рассматривают сексуальность шире. Сексуальность, либидинальность включает, с одной стороны, попытку с кем-то связаться. Либидинальные драйвы, либидинальные инстинкты — это попытка установить связь. Если, например, Кернберг сводит драйвы к двум, выделяя либидо и агрессивно-деструктивную историю, то либидо направлено на установление связи с объектом, на контакт, на привязанность. Деструктивность разрушает связь и контакт либо, будучи направленной на самого себя, может приводить к разрушению внутренних структур.

В этом смысле либидинальность образует связь. И тогда, простите, коллеги-гештальтисты, та агрессия, которую мы называем дентальной, вполне может быть названа либидинальной: это не только про прокусить и вцепиться, но и про то, чтобы до чего-то дотянуться.

С другой стороны, в либидинальности есть попытка трансцендирования, попытка выйти за собственные пределы. В сексуальности, либидинальности заложена метафора преодоления себя. В сексуальности рождается новая жизнь: мы развиваемся, немного дальше отодвигаемся от того, чем являемся.

Если вспомнить Лакана, то для него либидинальность означает попытку ответить на вопрос: «Кто я такой?» Это смелая попытка, потому что я пытаюсь заглянуть за изнанку собственной субъективности. В романтической метафоре я тот, кто родился в результате потери контакта с матерью, пережив сепарационную травму. В момент этой травмы у меня нет сознания, я не могу описать себя словами, могу только переживать сложный невыразимый опыт. И затем в течение жизни пытаюсь спроецировать этот опыт на другого человека: через влюблённость, через поиск того, что Лакан называл объектом маленькое а, объектом — причиной желания.

Моё стремление влюбляться и связываться — это попытка понять, что для меня сейчас важно. У каждого, думаю, есть опыт, когда влюблённость, восторженная любовь подводят нас к пиковому переживанию: это самое важное, что может с нами случиться. В этом смысле сексуальность действительно является попыткой ответить на вопрос «кто я?» — на самом глубоком, фундаментальном уровне.

Конечно, это осуществляется через связь с объектом. Возможно, через медитацию можно как-то заглянуть в глубину себя, но мы устроены так, что пытаемся ответить на вопрос о себе через связь с другим. Сексуальность — это стремление прорваться к чему-то, чего я не знаю о себе, и через любовную игру, через связь обнаружить важную для себя истину.

Когда мы говорим о пищевой метафоре, этот романтический характер сексуальности и либидинальности выпадает. Чтобы питаться, действительно не обязательно быть субъектом: амёбы тоже питаются, хотя у них ещё нет разделения полов. Но стремятся ли они в этом процессе понять себя? Это отдельный вопрос.

О влечении к смерти пока говорить не будем — это отдельная история. Давайте лучше обратимся к бессознательному. Это тоже очень важная концепция. В гештальт-подходе признают, что есть вещи, не попадающие в поле нашего осознавания, то есть неосознаваемое или неосознанное. Это можно соотнести с фигурой и фоном: то, что я осознаю, — фигура, а то, что не осознаю, — фон. На первый взгляд эти концепции похожи.

Но для психоаналитической ориентации бессознательное — это активный процесс. Это не просто то, чего мы пассивно не замечаем; это процесс, связанный с действием защитных механизмов. Бессознательное находится на другом уровне, чем сознательное.

Когда мы говорим об осознаваемом и неосознаваемом, мы, по сути, говорим об одной плоскости, разделённой на две части: в одну мы смотрим, в другую — нет. Если приглядеться, неосознаваемое тоже можно ввести в поле внимания. Но тогда мы лишаемся понятия топики, то есть структуры. Здесь как раз начинается разговор о структуре: похоже, существуют разные уровни. Сознательное — один уровень, а бессознательное — другой, и получить к нему прямой доступ мы, в принципе, не можем.

Говорили, что бессознательное является конструктом. Я бы с этим немного не согласился: бессознательное не является только лишь конструктом. Мы можем судить о нём по различным артефактам бессознательного, которые появляются в жизни. Фрейд говорил о сновидениях, оговорках, описках. Сейчас мы говорим и о сновидении наяву, и о теории поля Ферро, об итальянских постбионианцах. Любое такое действие приводит к появлению некоторого феномена.

В терапевтических отношениях мы видим, что на сцене клиента и терапевта появляется что-то ещё. И тогда становится возможной работа с репрезентированным опытом, который в некоторых случаях существует как набор ингредиентов. Именно с этими ингредиентами нам приходится работать в терапевтических отношениях.

Поэтому концепция цикла контакта, как мне кажется, очень хорошая, но недостаточная. Когда мы работаем с циклом контакта, мы, по сути, возвращаемся к слиянию: убираем различные проекции, интроекции, эго-темы или ретрофлексии и приходим в точку, где клиент может посмотреть внутрь себя и сказать: «Я сейчас такой-то, у меня такое-то состояние, я хочу того-то и буду эту потребность удовлетворять».

Но когда мы говорим о нерепрезентированном опыте, получается иначе. Мы убрали механизмы защиты, пришли к слиянию, а там в психике как будто дыра. Возможности сказать: «Я сейчас такой-то» — нет, потому что эта психическая функция не была сформирована в ранних отношениях, в месте сильного аффекта.

Тогда мы возвращаемся к известной и очень интересной идее: гештальт-подход изначально был придуман для работы скорее с невротическими клиентами. У нас с коллегами на эту тему тоже началась дискуссия. Некоторые прекрасные коллеги, например Фёдор Коноров, говорят, что нашли в книгах доказательства того, что гештальт-подход очень хорошо работает с пограничными состояниями. У меня есть возражения. Мне кажется, что инструменты гештальт-подхода действительно могут помочь справиться с пограничным состоянием, но для эффективной работы нам всё-таки нужны модель и концепция. А собственной развитой модели и концепции пограничных состояний в гештальт-подходе нет — нет того развития, о котором мы говорили. Возможно, мы с Фёдором ещё продолжим эту дискуссию.

Когда речь заходит уже не о невротических, а о пограничных и психотических клиентах, мы обнаруживаем место, которое пока не существует в виде опыта. Тогда работа направлена на то, чтобы помогать клиенту этот опыт развернуть и прожить. В этом и практическая ценность понимания структур: за феноменологией, которую клиент предъявляет и разворачивает, важно видеть смысл происходящего. А этот смысл становится доступен, если у нас есть концепция раннего развития.

Мы предполагаем, что существуют определённые психические этажи, стадии психического развития: психотическая, пограничная, невротическая фазы. Хорошо, если кому-то удаётся до них дойти и закрепиться. На каждой фазе стоят собственные задачи развития, существуют и различные подфазы, которые, например, очень хорошо описывает Стивен Джонсон в книге «Психотерапия характера». Тогда за предъявляемой феноменологией мы можем увидеть некоторую незавершённую задачу развития, которую клиент сейчас разворачивает.

Возникает вопрос о глубине: что же было и как возникают сложности человеческой жизни? Если психоаналитичность ищет причинность в глубине, то гештальт говорит: да, это важно, но важно и то, что происходит здесь и сейчас; давайте смотреть из полевой перспективы. Может казаться, что это упрощает вопросы, но для клиентов невротического уровня такого подхода, в общем-то, вполне достаточно.

Другое дело — более нарушенные клиенты. Тогда мы понимаем, что за тем, что делает клиент, есть очень важный пласт опыта. Если его игнорировать, клиент может долго ходить на терапию, быть ею очень доволен, рассказывать товарищам, какой у него классный терапевт, как хорошо его понимают и поддерживают, но его паттерны при этом не будут меняться. В этом может быть сложность. Нам приходится принимать во внимание наличие ещё какого-то компонента, а чтобы понять, какой он и что он значит, нужна модель для интерпретации.

Например, клиент говорит, что очень плохо реагирует на перерывы в сеттинге. Нам важно понимать, из какого опыта это идёт: из привязанности, из ужаса отвержения, из психотического ужаса оставленности, из проблем отношений или из нарциссических вопросов. Эту деконструкцию всё-таки приходится производить.

Полевой процесс — очень важная штука, но структура и процесс, вероятно, сложно связываются между собой. Есть практика, в которой мы что-то делаем спонтанно, присутствуем, и есть эпистемологический разворот, когда мы пытаемся осмыслить свои действия. Часто эти вещи плохо совпадают: мы что-то делаем процессуально, затем пытаемся это понять и думаем: «Боже, с точки зрения моей теории то, что я делаю, — полная ерунда, но почему-то это сработало». Или наоборот: сделал всё правильно, а это не работает. Это тоже сложное место.

Но, по-моему, важно пытаться смотреть и в эту перспективу, особенно когда речь идёт о клиентах, у которых есть уровень опыта, выпадающий из дихотомии сознательного и неосознанного. Для психоаналитика неосознанное — это динамическое бессознательное и предсознательное: оно не осознаётся, но может возникнуть, если я начну об этом думать. А есть бессознательное, которое проявляется только в виде артефактов, потому что оно иначе работает, у него другая логика. Мартин Бланк писал об этом: там нет того, что мы привыкли видеть в сознательном.

Я думаю, что то, о чём говорит Борис, — духовный фастфуд, — конечно, питает, но потом получаются такие щёки. Это не очень хорошая история. Сложность этого опыта в том, что он настолько не присутствует в психике, что для его появления необходимо усилие терапевта. Если терапевт этого усилия не делает, все усилия клиента направлены на то, чтобы плохой объект не появился. А если мы не знаем об этом, то не будем совершать нужного усилия: будем работать в зоне, которая клиенту понятна и уже репрезентирована.

Мой любимый анекдот: можно искать ключи под фонарём, а можно там, где их потеряли. Погранично организованный клиент будет приглашать терапевта под фонарь: «Давайте ходить вот здесь, а туда, где болото и лягушки, не пойдём, там страшно». Для этого нам и нужна такая концепция.

Мне здесь сильно помогает идея Кернберга о том, что структуру можно рассматривать как соотношение аффекта и защиты от аффекта. Есть некоторый аффект, и если мы говорим о сложном, нерепрезентированном пограничном опыте, этот аффект очень силён. Попадая в психику, он оказывает разрушительное действие. Поэтому все усилия направляются на защиту от него. Когда к нам приходит клиент, мы, по сути, имеем дело именно с этой защитой, причём очень интенсивной.

Когда мы пытаемся переходить на симпатический уровень, мы пытаемся дотянуться до аффекта, от которого клиент старается избавиться. И нам хорошо бы понимать, что это за аффект и как он устроен. В этом нам помогает представление о задачах психического развития на каждом этапе — психотическом и пограничном.

Я уже приводил пример Кохута. Если мы действуем в режиме непосредственного удовлетворения потребности клиента, то остаёмся хорошим объектом. Но это хороший объект, который не присваивается. Пока клиент ходит к терапевту и напитывается чем-то, ему хорошо, но это просто повторение зависимого паттерна. Когда я выпиваю, мне тоже хорошо; когда перестаю пить, становится плохо. Это может быть метафорой такого процесса.

Скорее, в терапевтических отношениях важно создать и поддерживать условия, при которых может появиться плохой объект. Мы можем создать достаточно хорошие и надёжные отношения, чтобы выдержать его появление на сцене: не разрушиться и понимать, что сейчас это необходимо. Тогда у клиента появляется возможность встретиться со своим плохим объектом, познакомиться с ним.

Плохой объект — это не просто «я вижу терапевта плохим». В отношениях с плохим терапевтом я переживаю себя отвратительным. Пограничный опыт — это захваченность переживанием. Не какая-то часть меня плохая: весь я становлюсь плохим. Это очень сильно захватывает, и перед нами встают совершенно другие задачи.

С идеей интеграции я согласен. Но интеграция требует усилия, чтобы то, что мы будем интегрировать, вообще появилось. Когда мы говорим о невротическом опыте, всё как будто проще: можно рассадить полярности по стульям, выдерживать их и интегрировать. Я могу пойти на такой эксперимент, потому что у меня уже есть некоторое наблюдающее Ego, которое смотрит со стороны и говорит: «Ну да, здесь я сейчас злой. Злой и злой. В эксперименте можно немножко и позлиться». Здесь уже есть символическая функция: я могу символизировать это, придать этому значение.

Но когда мы погружаемся в пограничный опыт, это не просто часть меня злится и сидит на отдельном стуле. Я весь злюсь, весь попадаю в состояние ярости, весь оказываюсь в переживании плохости. Наблюдающее Ego, которое могло бы сказать: «Всё нормально, это модель, это терапевтическая ситуация», пропадает. Всё обрушивается, и терапия становится очень опасным местом. Поэтому, чтобы что-то интегрировать, сначала важно поддержать возможность проживания этого опыта.

Когда коллеги говорят, что гештальт-подход хорошо работает в пограничных состояниях, я думаю, что в нём действительно достаточно механизмов и техник, чтобы дать клиенту возможность прожить этот опыт. С этим я согласен. Но нам нужно обладать знанием, чтобы этот опыт в принципе появился. Похоже, иногда приходится быть достаточно фрустрирующими там, где клиент приглашает нас в привычные для него отношения.

Мы довольно много внимания уделили понятию бессознательного. Работа в психоаналитическом ключе предполагает придание важности процессам, происходящим в бессознательном, и тому, что проявляется как артефакт бессознательного. Как романтично пишут аналитики, бессознательное создаёт разрыв в нашей сознательной деятельности. Мы часто пытаемся быстро заполнить этот разрыв чем-то понятным: готовым знанием, объяснением, действием. Но важно удерживать его открытым, чтобы мог проявиться обмен между сознательным и бессознательным.

Бессознательное хранит определённую истину о субъекте. Но чтобы эта истина проявилась, терапевту необходимо создавать соответствующие условия. Если вернуться к дихотомии структуры и процесса, то у нас есть два вида опыта. Поэтому необходимо иметь, с одной стороны, представление о структуре, а с другой — о психической функции, которая позволяет перерабатывать и формировать опыт.

В гештальт-подходе, как мне кажется, эта тема развита не очень хорошо; больше она разработана в психоаналитических подходах. Речь идёт о фокусе на том, как работает мышление: наше мышление, мышление клиента.

Клиент может сказать: «Я просто хочу, чтобы у меня не было скандалов с супругой, а вы предлагаете мне переживать себя маленьким мальчиком, которого оставляет отец. Как это вообще связано?» Но это проявляется в терапии: как перенос, как контрпереносная реакция. И тогда нам, особенно в работе с пограничными клиентами, приходится выдерживать приверженность терапии, даже если клиент атакует саму терапевтическую позицию: «Это вообще не то, что мне нужно. Вы мне не помогаете, вы не работаете для меня, мы непонятно чем занимаемся».

Терапевту важно быть устойчивым в ситуации, когда сложные пограничные клиенты атакуют и позицию терапевта, и его идентичность. Мы знаем, что проективная идентификация сильно влияет на переживание себя как терапевта: рядом с клиентом можно почувствовать, что, похоже, пора уходить из профессии.

Понимание структуры, как мне кажется, делает работу терапевта более стабильной и устойчивой. Когда возникают мощные диадные отношения с пограничным клиентом, в теории появляется некоторый третий элемент. За него можно держаться, он позволяет немного успокоиться.

Это нужно, чтобы сохранять этическую позицию. Именно она позволяет незавершённым ситуациям, структурным дефицитам и травмам развития развернуться в терапевтических отношениях. Тогда мы можем исследовать тот опыт, который был утрачен, чтобы мог появиться этот плохой объект. Для этого и нужна такая этическая позиция.

— У меня много откликов. В гештальте есть Self, условно говоря, как архив данных о себе. Как вы считаете, недостаточно ли описания Self для того, чтобы зафиксировать эти структуры, которые могут быть представлены и в Personality, в том числе через проекции, прерывания, эготизм? Этого недостаточно, чтобы пойти в глубину и развернуть эти объекты из подвала?

— Я бы сказал, что для невротического клиента этого достаточно. Когда мы говорим, например, о Personality, функции Id, функции выбора и обращаемся к функции Id, то есть пытаемся понять, что со мной происходит, какие есть телесные и эмоциональные процессы, наши телесные ощущения всё равно могут даваться в виде определённых репрезентаций.

Если я спрашиваю себя: «Что сейчас со мной?» — смотрю, думаю и понимаю, то уже работает символическая функция, благодаря которой возможно осознавание. Работают и функция, и Self-процесс. Но когда мы говорим о пограничном опыте, у клиента может быть парализована эта Ego-функция. Я начинаю обращаться к телу или к тому, что со мной происходит, попадаю в сильное аффективное переживание, которое не могу психически переработать и могу только отреагировать.

Здесь уже не работает выбор. Возникает скорее компульсивное действие. Например, человек искренне не хотел кричать на супругу, но она что-то сказала — и он словно сошёл с ума, накричал, а потом они неделю не разговаривают. О какой работе функции выбора здесь можно говорить? Никакого выбора не было: человек оказался затоплен аффектом и сделал что-то, чтобы создать некоторую безопасность внутри собственной психики, разрушая при этом другого человека.

Особенность пограничной динамики в том, что мы пытаемся облегчить своё состояние за счёт использования другого или влияния на него. Разрушили плохой объект — и сразу стало хорошо. Но нельзя сказать, что это полноценная работа Ego-функции и Self-процесса. Здесь как раз происходит паралич функции.