Символическая функция: от аффекта к значению

Нам нужна небольшая подводка, чтобы обозначить смысл нашей лекции. Мы уже довольно много говорим об отношениях, хотя идёт только третий день. И, мне кажется, становится понятно, что отношения — важнейшая часть подхода и психотерапии вообще. Можно сказать, что отношения — более базовый уровень реальности, чем индивидуальность: в отношениях мы появляемся, рождаемся, транслируемся, всё это происходит в отношениях. Наверное, мы не будем долго останавливаться на этом тезисе, потому что он кажется очевидным.

Но дальше начинаются сложности. Чтобы отношения работали так, как мы говорим, чтобы они были исцеляющими, — а именно за этим клиенты приходят в терапию, — в них что-то должно происходить. Допустим, назовём это встречей между двумя людьми. Если встреча происходит, отношения начинают работать: помогают клиенту чуть лучше понять себя и что-то изменить в своей жизни.

Тогда возникает вопрос: какие условия нужны, чтобы эта встреча состоялась? Ведь отношения случаются не всегда. Мы можем стремиться к встрече, к отношениям, но обнаруживать себя в отношениях, которые нас не устраивают. И одним из хороших условий для встречи может быть доступность себя самому себе. Если у меня есть достаточно хорошая способность понимать, что со мной происходит, в каком я состоянии, что случается прямо сейчас, какие у меня потребности, то эта доступность себя для себя становится хорошим условием для встречи.

Если я сам себе недоступен, мне непонятно, откуда стартовать. Если точка, из которой я пытаюсь вступить в отношения, мне неясна, то и другой человек становится очень непонятным. Мы тогда не встречаемся, а скорее оказываемся на разных берегах одной реки: пытаемся достучаться друг до друга, но отношения наполняются торможением и сложными переживаниями.

Сегодня мы хотим поговорить о том, что нужно, чтобы я сам стал для себя более доступен, какие условия необходимы, чтобы я мог вступать в отношения. И одно из самых трепетных, тяжёлых переживаний, в которые мы можем попадать, — это стыд. О нём мы тоже будем говорить.

Когда стыд здоровый, творческий, он помогает нам сориентироваться внутри себя, обнаружить свою потребность. Если я сейчас не удовлетворяю какую-то потребность, я могу почувствовать, что как будто обхожусь с собой не очень хорошо. Стыд может ориентировать и вовне. Например, если я сижу в ресторане и начинаю говорить гораздо громче окружающих, через этот регулирующий аспект я могу немного сонастроиться со средой, стать более согласованным с ней. Но когда переживание переходит в токсичный стыд, происходят совсем другие феномены. Мы поговорим о том, откуда он берётся, как с ним обходиться и что вообще с ним делать.

Чтобы вступать в отношения, получать от них удовольствие, пользу и развитие, мне нужно понимать, кто, собственно, в эти отношения вступает. Без этого шага я всё-таки могу вступить в отношения, но, вероятно, окажусь в таких, которые мне не очень подходят. Понимание того, кто я сейчас и чего хочу, — довольно сложная штука. Способность понять, что со мной происходит, не даётся автоматически: она становится результатом более или менее хорошего психического развития.

В прошлый раз это называли попыткой придать смысл происходящему. Мне важно понять, что происходит. Эту попытку можно называть по-разному: приданием смысла, символизацией, символической функцией психики. Речь о способности придавать значение тому, что с нами происходит.

Я коротко расскажу о том, как эта функция начинает работать, через ранние этапы психического развития. Это важно, потому что в терапии происходит нечто похожее. Способность к символизации, к приданию смысла формируется в раннем развитии, и затем эта же функция может настраиваться в терапевтических отношениях. То, что происходит с нами, когда мы совсем маленькие, потом в некотором смысле воспроизводится в терапии. Терапевт выполняет по отношению к клиенту определённую материнскую функцию. Конечно, это не значит, что нужно немедленно начинать клиента кормить, — речь о другом.

Когда рождается ребёнок, совсем маленький младенец, у него ещё нет психики в привычном нам смысле. Есть состояние дискомфорта, неудовлетворённости, нечто такое, когда ему плохо. Задача матери на этой стадии — помочь сделать так, чтобы ребёнку стало хорошо: понять, откликнуться, попытаться определить, что ему нужно, и попасть своим откликом в его потребность.

Слов у ребёнка ещё нет. Он может кричать, шевелить руками, выкатывать глаза, и на основании этого взрослому нужно попытаться понять, что ему необходимо. Здесь важна способность не знать точного ответа, но ориентироваться, смотреть в определённую сторону, предполагать, что может быть нужно ребёнку. В терапии это очень похоже на способность терапевта предполагать, что может быть нужно клиенту, не выдавая это предположение за готовое знание.

Возможность удовлетворения связана с желанием удовлетворять, то есть с готовностью сохранять позицию: «Я пока не понимаю, что тебе нужно, но продолжаю пытаться понять, даже когда мне трудно». Задача терапевта не в том, чтобы точно угадать потребность клиента и увидеть его лучше, чем он сам себя видит, желательно уже на второй сессии. Скорее она в том, чтобы сохранять желание пытаться понять, когда ничего не понятно.

Не понимать иногда гораздо сложнее, чем понимать. Нам всем приятно находиться в состоянии ясности: когда понятно, это прекрасно. Но важно выдерживать и состояние непонимания, продолжая оставаться в контакте с ним. Это очень важный символический дар, который один человек может дать другому.

Есть и второй режим: когда я пытаюсь ответить на вопросы, что произошло, каким образом сформировалась моя эмоциональность, какой в этом смысл, как я в этом участвую, как придаю значение происходящему. Это уже позиция интерпретации. Я начинаю понимать, что мои психические феномены — эмоции, чувства, переживания — в некотором смысле являются моими конструкциями, что я участвую в их создании и так формирую свою эмоциональность.

Эта позиция позволяет стать субъектом: я уже не просто что-то претерпеваю, а активно участвую в создании своей психической жизни. Способность к рефлексии возникает благодаря символической функции, благодаря тому, что мы не просто переживаем происходящее, а пытаемся придать ему значение. Занимая активную позицию, мы творим свой психический мир. Эта функция очень важна, и она настраивается в терапии, но для этого нужно хорошо поработать.

Если посмотреть на это через способы разрядки возбуждения, можно выделить три пути. Первый, самый младенческий: возбуждение поднимается, не выходит вовне и разряжается внутри нас. Мы как будто взрываемся изнутри. Это психосоматический или соматический путь: мы начинаем кричать, замираем, у нас что-то болит, энергия куда-то разряжается. Этот путь есть у всех нас.

Второй путь — когда возбуждение не разряжается внутри, а уходит вовне. Мы начинаем отыгрывать: например, колоть дрова на даче, импульсивно что-то покупать, импульсивно ходить за едой. Это тоже помогает справиться с разрядкой через деятельность.

Третий путь, о котором говорил Маркс, — символический. Импульс поднимается, но я не разряжаю его ни внутри, ни вовне, а переношу в особое психическое пространство, где могу его контейнировать, обрабатывать, осознавать и понимать, что со мной происходит. Наша задача — и как клиентов, и как терапевтов — всё больше развивать этот третий путь. Но не стоит пугаться первых двух. Если бы мы всё время были настолько осознанными, мы бы, наверное, не выдержали. Если бы я осознанно водила машину, постоянно размышляя, кто меня подрезал и куда поворачивать, я бы уже сошла с ума.

В каких-то ситуациях автоматизм необходим. Но когда нам нужно встретиться с клиентом, друзьями или близкими, способность пребывать в осознанности действительно помогает исцелению. Как уже говорилось, мы рождаемся в отношениях и развиваемся в них. Если у нас нет доступа к возможности присутствовать в отношениях, это становится очень трудным и болезненным.

Теперь я хотела бы поговорить о первых двух путях через такое сильное переживание, как токсичный стыд. Он находится на границе между первым путём, когда мы разряжаемся внутрь, и вторым, когда пытаемся что-то отреагировать вовне. В токсичном стыде лежит очень сильное возбуждение, сильное желание, сильная потребность. Она должна быть направлена вовне, на удовлетворение этой потребности, но резко прерывается, и происходит как будто взрыв, инверсия энергии внутрь.

Все мы, надеюсь, переживали токсичный стыд. Что с нами происходит? Колотится сердце, мы становимся мокрыми, начинает кружиться голова. Это соматический отклик. В токсичном стыде мы теряем мысли, ничего не осознаём. Если такое происходит на лекции, я начинаю тупить: мыслей нет, ничего нет, я, как младенец, пытаюсь с этим справиться. Или я могу переживать это и пытаться снизить сильное напряжение какими-то действиями вовне, совершать манёвры, которые помогут с ним справиться.

Если немного поговорить о том, как токсичный стыд формируется и какая среда этому способствует, можно привести очень человеческие примеры. Этот стыд, который буквально сшивает тело, потому что тело всегда реагирует на токсичность, может формироваться очень рано, до восемнадцати месяцев. Это происходит, когда отклик среды — мамы или другого объекта, который ухаживает за младенцем, — не становится хорошим отражением переживания, не успокаивает ребёнка.

Бывает, что перевозбуждённый младенец или ребёнок нуждается в успокоении, а родители вместо этого перевозбуждают его ещё больше. Ребёнок прибегает, потому что упал, ему больно или он растерялся, а родители говорят: «Ёлки-палки, я же тебе говорила быть аккуратным. Почему ты был невнимательным, упал и разбил коленку?» Или: «Почему ты испачкал шортики? Нам сейчас на день рождения идти». Когда родители или среда не учат ребёнка успокаиваться, не дают ему этого навыка, а, наоборот, усиливают возбуждение, формируется привычка на возбуждение искать ещё больше возбуждения.

Когда мы устали, иногда хочется заняться чем-то ещё более возбуждающим: не расслабиться и не научиться обходиться с собой, а, наоборот, сверху ещё поддать. Например, послушать ещё одну лекцию во время перерыва.

Есть и другие ситуации. Ребёнок приходит и говорит: «У меня пятёрка», а мама или бабушка отвечает: «А вот Вася в олимпиаде участвовал, баллы на ЕГЭ зарабатывает, чтобы поступить. А ты участвовал в олимпиаде?» Когда того, что ребёнок приносит родителям, всё время недостаточно, это тоже подкрепляет ощущение токсичного стыда.

Или ребёнок оказывается очень другим, белой вороной, а среда в целом чужая и не распознаёт его как своего. Тогда укрепляется ощущение: «Я не подхожу, я не прихожусь ко двору». Как в анекдоте: шарики не того цвета, не той формы, не того размера. Я постоянно какой-то не такой.

Бывает и наоборот: формирование ощущения собственного масштаба и достаточности искажается, когда родители чрезмерно идеализируют ребёнка. Он приносит рисунок или пластилиновую скульптуру, и родители говорят: «Боже, Петенька, гениально, ты просто гениальный». Несколько лет он живёт в ощущении собственной гениальности, не очень соотносясь с окружающим миром. А потом мама отдаёт его в художественную или музыкальную школу, и этот «гениальный» ребёнок сталкивается с преподавателями, которые говорят: «Ну вообще-то это мазня, конечно, что ты делаешь».

Когда окружение дезинформирует ребёнка, не говорит ему о том, какой он на самом деле, или когда нет принятия, формируется постоянное ощущение: «Я какой-то не такой». Есть ещё такая многоходовочка справляться с токсичным, или истеричным, стыдом: не ощущать его, а скорее что-то делать. Это пограничная ситуация: когнитивные способности как будто отключаются, и я начинаю действовать.

В этот момент отсутствует символическая функция. Если сильный аффект захватывает человека, это может означать, что когда-то была нарушена связь с родительским объектом, который мог успокоить. Когда переживаний слишком много, в них может проявляться ранняя заброшенность, ранняя сепарация: обо мне недостаточно хорошо позаботились, и тогда я не смог справиться с переживанием сам. Я и сейчас не могу с ним справиться, потому что переживать что-то и справляться с этим мы учимся в присутствии другого человека.

Сильный аффект — это, по сути, след маленькой сепарационной травмы: меня бросили, оставили с чем-то слишком сложным. И здесь возникает парадокс. По логике вещей, если у меня сильное переживание, я нуждаюсь в том, чтобы меня успокоили, поняли, отреагировали моё состояние. Но, поскольку мне в этом состоянии очень тяжело, я, выбираясь из него, начинаю избегать возможности разделить его с кем-то.

Психика нуждается в том, чтобы, когда мне сложно, тяжело, когда меня что-то захватывает, я мог разделить это с другим человеком. Это, по сути, единственный шанс успокоиться и что-то понять о своём состоянии. Но если опыт контакта с такими переживаниями был плохим, я привычным способом организую избегание и начинаю справляться со сложными чувствами вместо того, чтобы их проживать.

О чём говорит Аджата? Если я погружаюсь в стыд, у меня, скорее всего, возникнет то, что психодинамически называется защитой от объекта. Я не позволю себе переживать этот стыд, не позволю себе побыть с другим человеком в этом состоянии, а буду делать всё, чтобы сложного переживания избежать. На сильный стыд я могу отвечать другим аффектом — например, бесстыдством.

Если я очень сильно опасаюсь собственной агрессии или агрессии другого человека, я могу стать очень классным, покладистым, послушным. Или, наоборот, могу стать слишком агрессивным тогда, когда хочу близости, но травмирован невозможностью её получить. Тогда я нападаю на человека, от которого, если посмотреть чуть глубже, хочу признания.

Получается очень парадоксальная и сложная профессия. То, что происходит на поверхности психики, то, что мы видим у клиента, — это лишь поверхностная часть. Скорее всего, то, что клиент демонстрирует в терапии, — это способ справляться со сложным переживанием.

И вот основная идея: когда мы сталкиваемся со способами справляться, когда есть сложное переживание и способ его избежать, именно на этом уровне происходит встреча. Если я хочу близости, но агрессивен по отношению к человеку, значит, я защищаюсь. Я нуждаюсь в близости, но сомневаюсь, что она возможна, не хочу страдать от того, что меня уже отвергали, и потому скорее нападаю. Я приглашаю комплементарные отношения: если я начинаю злиться, другой тоже начинает злиться, и никакой поддержки я не получаю. Я получаю привычное отвержение или ответ: «Сам дурак».

Для того чтобы встреча произошла, похоже, придётся отказываться от способа справляться и пробовать приближаться к тому месту, где тяжело, больно, плохо, одиноко. Встреча происходит в месте боли — боли некоторого дефицита, переносимой боли, переносимого страдания. Не там, где я уже научился справляться: «Мне меньше нужно, дураки, а я один молодец, всё сделал красиво». В этом месте встреча вряд ли произойдёт.

Задача психотерапии — обратить внимание на то, что, возможно, я сейчас в терапии использую какой-то способ избегать сложных чувств. И, если я хочу изменений, мне нужно посмотреть на то, чего я сейчас избегаю.

У психики сложная структура, разные слои. Когда я как терапевт попадаю рядом с клиентом в такое переживание, важно не пытаться немедленно справиться. Можно сказать: «Слушай, подожди, я сейчас чего-то не понимаю, я растерян, давай подумаем». Такая демонстрация того, что я могу быть рядом с тобой и не пытаться от этого отделаться, а как-то пережить это вместе, даёт очень важное понимание: от этих переживаний не надо никуда деваться, с ними можно быть. Это будет первой поддержкой для клиента.

Вторая важная часть: когда мы видим, что клиент или коллега в группе попал в такое состояние, не нужно в эпицентре переживания начинать его ободрять. Не стоит говорить: «Да что ты, со мной такое было, это всё переживаемо». Это ещё больше усиливает изоляцию, ещё больше оставляет человека один на один с его следами. Важно просто быть рядом.

Есть такая метафора: если я попадаю в сильное переживание и остаюсь в нём один, внутри запечатлевается чёрно-белый кадр, чёрно-белая фотография. На ней я один, в ужасе, сейчас умру; я дрейфую на лодочке в открытом океане и сейчас утону. Наша задача рядом с этим человеком — помогать ему разворачивать процесс переживания, делать его более ясным, эмоционально различимым.

Важно, чтобы человек мог из этой чёрно-белой картинки увидеть что-то ещё, почувствовать фон. Когда ты спрашиваешь: «Как ты это переживаешь? Может быть, ты замечаешь что-то ещё?» — он начинает рассказывать. И это тонкая точка: человека не пытались приподнять, не пытались успокоить или переубедить, а помогали разворачивать его переживание. И вдруг он замечает: «Ой, я вижу твои глаза, ты на меня смотришь». Это меняет внутреннее запечатление, этот штамп, и появляется новый опыт — опыт доступности, близости, контакта.

Это важно развивать и нам самим как терапевтам. Если мы вдруг попали в такую ситуацию, её важно разворачивать в более безопасной обстановке — например, в супервизорской группе. Если меня не приняли, мне, возможно, стоит пойти к коллегам или обратиться к тренеру, чтобы накапливать следы того, что я отражён, я увиден. Понятно, что это работа.