Символическая функция и механизмы изменений в психотерапии

Коллеги, спасибо большое, что вы сегодня собрались. У нас семинар Максима Бестова на тему «Символическая функция и механизмы изменений в психотерапии». Максим Бестов — врач-психиатр, сертифицированный и аккредитованный гештальтерапевт, супервизор и тренер Московского гештальт-института, преподаватель Высшей школы экономики, автор книг и публикаций и желанный спикер в «Ясном».

Спасибо за приглашение. Дорогие коллеги, сегодня мы попробуем прикоснуться к довольно сложной и интересной теме символизации. Я скорее обрисую некоторые контуры — возможно, чтобы возбудить интерес к самостоятельному изучению.

Символизация касается и самой попытки что-то рассказать другому: облечь уже присутствующий в психике опыт в слова так, чтобы это было другому интересно и понятно. Этим мы сейчас и будем заниматься. Я попробую что-то из себя извлечь, а вы — услышать, перекодировать услышанное во что-то для вас знакомое, найти ассоциации и параллели, связать это со своим опытом. Получится такой перформативный процесс: я попробую что-то рассказать, вы — понять. Возможно, в этом месте возникнет взаимодействие.

Взаимодействие между двумя живыми людьми очень важно для символизации, потому что она осуществляется между. Поэтому задавайте вопросы прямо по ходу: пишите в чат или поднимайте руку. Если что-то окажется непонятным, если я буду излагать невнятно или что-то потребует более подробного объяснения, пожалуйста, обращайтесь. Будем вместе что-то создавать.

Я начну с нескольких слов о том, почему эта тема для нас важна и каким образом символизация связана с механизмами психических изменений, в том числе происходящих в терапии. Чтобы понимать, что лежит в основе терапевтических изменений, важно понимать, что является страданием для человека и как оно устроено. Задача терапии, по сути, состоит в том, чтобы перевести некоторое страдание в более или менее упорядоченный опыт, с которым человек может иметь дело. Страдание в некотором смысле парализует работу психики, создает большое напряжение в повседневной жизни и поэтому нуждается в том, чтобы мы что-то с ним делали.

Если делать неизбежные упрощения, источником страдания для психики можно назвать аффекты, то есть эмоциональные переживания как реакцию на происходящие события. В аффектах есть элемент субъективности: я не просто что-то оцениваю, а воспринимаю это как происходящее для меня и придаю происходящему оценку. То, что случается, мне подходит или не подходит, доставляет удовольствие или, наоборот, неудовольствие. Часть аффектов для человека приятна, а часть оказывается сложной.

Важно также понять, откуда возникают аффекты и переживания. Они встроены в определенную структуру субъективного опыта и субъективных значений. Аффект возникает не просто так: ему предшествует система убеждений, ценностей, когнитивных фреймов или, можно сказать, символическая система. Когда что-то случается, я соотношу это с уже существующей системой ценностей и смыслов и, исходя из этого, делаю вывод о том, хорошо происходящее или плохо.

Когда мы работаем с переживаниями, в том числе в гештальт-подходе, для нас важны не аффекты сами по себе. Они важны настолько, насколько от аффекта мы можем перейти к исследованию внутреннего мира, в котором этот аффект возникает. Нам важно обнаружить связь между аффектом и системой представлений.

Например, у человека возникает обида. Мы понимаем, что она появляется не просто так: ей предшествует определенная система представлений, в частности ожидания от поведения другого человека. У меня есть ожидание, я получаю другое поведение, разочаровываюсь, обижаюсь, расстраиваюсь. Или злость: она тоже сигнализирует о том, что до возникновения аффекта существует определенная структура внутреннего мира. Я могу переживать случившееся как слишком вторгающееся и пытаться отделиться от неприятного. Либо моя злость может быть связана с тем, что я хочу к чему-то приблизиться, и тогда мне нужно быть достаточно агрессивным.

Таким образом, аффекты возникают в системе репрезентаций, то есть в системе представлений и придания смыслов. Отсюда можно сделать достаточно простой вывод: мишенью терапевтической работы становится исследование того, как устроен этот внутренний мир. Мы можем, условно говоря, менять аффект, меняя систему распознавания и придания смысла. Очень часто клиенты страдают от значения, которое однажды придали происходящему и не могут затем перепридать.

Например, клиент может жаловаться на пограничный опыт: ему кажется, что он страдает от того, что партнер представляется ему вторгающимся, абьюзивным, холодным или отвергающим.

Символическая функция помогает переработать аффект, придать ему некоторую форму. Если этой функции недостаточно, аффект зашкаливает. Это, в свою очередь, приводит к формированию систем убеждений, внутри которых аффект поддерживается. Можно провести грубую параллель: страдание связано с нарушенной аффективной регуляцией, а нарушенная аффективная регуляция — с нарушением работы символической функции.

Когда мы говорим о страдании, важно сказать несколько слов о том, как мы понимаем психику. Есть очень важная модель, предложенная психиатром и затем распространившаяся на всю медицину: психопатология описывается биопсихосоциальной моделью. Ее важность в том, что она описывает и психику.

Психика как психическая составляющая биопсихосоциальной модели формируется на стыке двух процессов. Первый — внутренний, биологический: то, что связано с работой тела. Тело принадлежит человеку, внутри него появляются процессы, возбуждение. Если говорить о самых ранних этапах развития, это возбуждение нуждается в том, чтобы благодаря внешнему отклику ему была придана какая-то форма. Наследственность и свойства нервной системы встречаются с формами социального отклика — ухода со стороны первичных опекающих объектов. На встрече биологического и социального появляется то, что в дальнейшем формируется в психику.

Индивидуальная психика возникает на стыке внутреннего и внешнего, как результат взаимодействия. Все, что появляется в психике как мое персональное свойство, раньше было результатом взаимодействия. От качества этого взаимодействия зависит состояние психики, с которым клиент будет жить дальше.

Можно сказать, что психика состоит из некоторых первичных кирпичиков, строительного материала. Такой кирпичик психического выражается словом «переживание». Это хорошее понятие, потому что оно очень комплексное: в переживании присутствует большой объем психического опыта, включающий несколько слоев.

В переживании обязательно есть телесный компонент: ощущения, телесные феномены и состояния, которые я могу уловить. Затем появляется эмоциональная реакция: я субъективно описываю то, что со мной происходит, и говорю, что это хорошо, плохо или нейтрально. Еще выше возникает когнитивное измерение, разнообразные смыслы. Я могу сказать: «Со мной что-то происходит, это плохо или хорошо», — и связать это «плохо» или «хорошо» с тем, что именно со мной происходит.

Целостное переживание также является результатом работы символической функции. У клиентов мы часто наблюдаем состояние, при котором психика как будто состоит не из хорошо обожженных цельных кирпичиков, а из таких, которые где-то разбились, треснули, утратили кусочек или облицовку. И когда мы пытаемся отрефлексировать происходящее, целостного переживания не возникает.

Например, клиент может находиться в телесном возбуждении и не мочь сказать, что с ним происходит, не мочь назвать это. Или, наоборот, он оказывается в телесном безмолвии: мы обращаемся к телесным ощущениям, пытаемся найти что-то витальное — и не находим. Либо человек находится в возбуждении, может назвать эмоциональную реакцию, но не может связать ее с чем-то конкретным: «Мне плохо, но я не знаю, почему мне плохо». И это плохо, в том числе потому, что неизвестно, от чего оно происходит, становится невыносимым.

Вместо целостного опыта, который можно назвать репрезентацией, мы тогда видим отдельные кусочки, проторепрезентации. Что-то уже есть, какая-то психическая функция сформировалась, но дальше она не развивается, не поднимается к более целостному переживанию. Это вызывает страдание: если мне плохо, но я не могу понять, от чего мне плохо, то у меня нет ощущения, что мне можно помочь. Тогда тяжелое переживание оказывается бесконечным.

Так могут проявляться и соматические симптомы. Есть еще важный момент: на психику можно смотреть как на механизм, работающий по принципу, который хорошо описал Кернберг. У нас есть некоторый аффект, и если он недостаточно символизирован, недостаточно репрезентирован, то есть вызывает страдание, психика начинает от него защищаться. Плохо работающая символическая функция подставляет психике аффекты, с которыми трудно справиться, и, не имея возможности психически их переработать, она начинает защищаться. Результатом этой защиты и становится страдание, с которым клиент приходит к нам.

Во многом психопатологию можно рассматривать как страдание, связанное с защитой от аффекта. Например, человек может быть агрессивным, холодным, нарциссическим, дистанцированным, контролирующим. Но такое поведение может быть защитой от аффекта, связанного с переживанием близости, зависимости, уязвимости перед другим человеком. Если этот опыт для меня невыносим, я выстраиваю защиту. Проблема в том, что, становясь нарциссическим, контролирующим и независимым, я сам от этого страдаю: не получаю человеческой теплоты, люди воспринимают меня как злого и не хотят общаться. Я пытаюсь строить партнерские, доверительные отношения, но ничего не получается: партнер все время оказывается плохим, и я тоже оказываюсь каким-то плохим.

Получается, что я начинаю страдать уже от собственной защиты от аффекта. Плохая символическая функция закручивает пружину страдания, а дальше возникает вторичное страдание.

Может ли быть так, что аффекта просто слишком много — например, при землетрясении, когда разрушен целый город? Ведь это естественная реакция на чрезвычайную ситуацию, и никакая символическая функция как будто не справится. Или предполагается, что она может переработать любой аффект?

Понятно, что при пиковых переживаниях и интенсивном стрессе в первую очередь срабатывает физиологическая реакция. Но дальше важно, каким образом происходит травматическая переработка опыта. Этот опыт нужно переработать так, чтобы травматический аффект не разрушил психику. Травма — это как раз история, в которой есть физиологическое возбуждение, эмоциональная реакция, «бей, беги, замри», но не осуществляется элемент осмысления. Тогда травма представляет собой разрыв в психическом аппарате.

Здесь и важна символическая функция: она может залатать этот травматический разрыв, помочь клиенту переработать переживание и сделать его частью своей биографии. Либо в этом месте остается разрыв, которого клиент всячески избегает, и тогда, например, мы получаем человека с ПТСР: он постоянно оглядывается, не может расслабиться. Повышенная бдительность и контроль становятся результатом вторичного совладания с аффектом, который не был переработан. По сути, мы страдаем от последствий работы защитных механизмов, компенсирующих плохую работу символической функции. Если очищать эту луковицу слой за слоем, мы так или иначе придем к символической функции.

Одна из ее главных задач состоит в том, что с ее помощью мы делаем происходящее внутренним психическим опытом. Не все, в чем мы участвуем, попадает в психику, и это хорошо: иначе мы просто не выдержали бы огромного объема воспринимаемого. Символическая функция позволяет что-то присвоить как мой собственный психический опыт.

Между историей о шизопараноидной и депрессивной позициях есть важный переход: что-то со мной случается, но это не мое, я не являюсь автором этого, это не полноценная часть моей психики. Оно просто со мной происходит — и переживается мучительно. Задача символической функции — присвоить этот опыт, сделать его своим, обжиться в нем.

Возникает вопрос о различии между важностью смысла, символической функции и авторства, с одной стороны, и позицией, где, наоборот, превозносится избавление от авторства и освобождение от ожиданий, — с другой. Возможно, здесь мы говорим о разных вещах, называя их одним словом. Если смотреть на внутреннюю психическую жизнь, авторство очень важно: вокруг него возникает целостное переживание «я».

Развитие должно перевести человека из состояния абсолютной естественной зависимости в состояние взаимозависимости, когда возникают взрослые отношения. На невротическом уровне я нуждаюсь в другом, но, чтобы удовлетворить свою потребность, мне нужно задуматься о том, что происходит в голове у другого человека. Нужно выполнить довольно сложную психическую работу, чтобы оказаться в отношениях.

От качества работы символической функции зависит, насколько я могу находиться в этой взаимозависимости. Если она плохо настроена в ранних отношениях, опыт уязвимости может превратиться в травматический опыт хрупкости. Тогда во взрослом возрасте мне трудно вступать в отношения: уязвимость переживается не как возможность обратиться к кому-то и получить ресурс, а как личный недостаток, как свидетельство того, что со мной что-то не так. Вокруг этого выстраиваются нарциссические защиты и возникает невозможность вступать в отношения.

От того, насколько гладко прошла сепарация и насколько сформировалась возможность опираться на внутреннюю репрезентацию объекта, зависит, как человек будет строить отношения дальше: будут ли взрослые партнерские отношения питательными или разрушительными, от которых придется защищаться, в основном через нарциссические механизмы.

Критическое, нападающее самоотношение можно понимать как проявление нарушения этих символических функций: оно затем выражается в нападении на себя и в невозможности вступать в отношения. Это перерабатывается защитой в форме нападения на себя.

Символическая функция — это, по сути, феноменология клиента: то, как он определяет, видит и конструирует мир. При этом любая реакция сначала физиологична. Затем мы поднимаемся по уровням и создаем переход от тела к психике, а внутри психики — от бессознательного к сознательному. Об этом писал Фрейд: существуют несколько таких переходов.

Сильный аффект вполне может остаться на физиологическом уровне. Травму часто замечают именно по телесным феноменам: человек еще не может ничего сказать о ней эмоционально, но телесно демонстрирует травмированность. Может снижаться эмоциональная экспрессия, появляться зажатость, ригидность, мышечный каркас. Аффект, грубо говоря, застревает на телесном уровне. Переход между сомой и психикой произошел, но не до конца; это как будто осталось в промежуточном месте.

Поэтому мы смотрим динамически: удастся ли дальше, например в терапии, создать из телесного ощущения больше связей, сформировать вокруг него эмоциональное отношение и отношение на уровне смысла, то есть поднять этот опыт выше? Или он останется на уровне тела?

Вопрос о том, является ли символическая функция производной Ego-функции или Personality, если смотреть через концепцию Self, трудно разрешить напрямую: это понятия из разных эпистемологических вселенных. Ego-функция и Personality — гештальтистское представление, а символическая функция — психоаналитическое. Но можно осторожно предположить, что символическая функция отвечает за перевод телесного возбуждения в представление. Тогда ее можно рассматривать как функцию, связывающую феномены с Personality, хотя такие параллели довольно смелые.

Переход от зависимости к взаимозависимости связан с этапами развития, и к этому стоит вернуться отдельно. Пока важно еще раз посмотреть на две функции символической функции. Она создает внутренний мир, а затем мы пытаемся развернуть этот внутренний мир в отношениях, в контакте с окружающим. По сути, мы строим отношения из того, что содержится в нашей психике. Прежде всего символическая функция создает репрезентацию на месте отсутствующего объекта.

Максим, у меня есть вопрос. Как происходит переход из зависимости во взаимозависимость, формирование таких ступенек?

Это тоже вопрос на миллион. Давайте я попробую сказать об этом чуть позже, потому что тогда придется поднимать тему этапов развития. Ваш вопрос оставим на закуску, а пока двинемся дальше и потом постараемся вернуться.

Если немного расширить представление о символической функции, то первое, о чем я уже говорил: она создает репрезентацию на месте отсутствующего объекта. Ее задача — решать сложную проблему сознания: каким образом телесные и сенсорные процессы переводятся в психическое. Символическая функция делает из телесных феноменов психические функции. Потому что иногда этого перевода не происходит: телесные феномены и сенсорные ощущения могут оставаться просто телесными.

Соответственно, у нас возникают связи между тем, что происходит со мной, и тем, что происходит в моих отношениях. Символическая функция отвечает, например, за такую важную способность, как ментализация. Ментализировать — значит быть способным думать о психическом состоянии другого человека.

Это очень важная штука, потому что она отражает невротический уровень функционирования. Когда я могу дать себе отчет в том, что происходит со мной и в моем внутреннем мире, допустить, что у другого человека есть отдельная от меня психика, — это уже довольно высокий уровень развития. А затем еще и начать думать о том, что может происходить в этой психике, выстраивать свое поведение исходя из представлений о внутреннем мире другого человека. Даже сказать это сложно, а ведь нужно еще суметь сделать это в жизни. Наши клиенты часто как раз страдают от того, что эта функция ментализации нарушена.

Есть означаемое — то, как я что-то поименую, — и означающее; между ними существует связь. Символ, по сути, и обозначает эту связь. Очень важное измерение символического — его гибкость. Символ предполагает различные толкования, или, грубо говоря, скольжение означающих.

Когда мы что-то символизируем, то есть придаем чему-то значение, мы думаем: «Вот это так, но, возможно, через какое-то время, если появятся другие данные, значение изменится». В символе заложена эта изменчивость. Сейчас я считаю так, а позднее могу считать иначе.

В этом символ отличается от знака, потому что знак означает какое-то конкретное представление. Когда я, попадая в пограничный опыт, думаю, что мой партнер сейчас является воплощением абсолютного зла, я выпадаю из символического измерения. Это уже не символ: здесь есть одно конкретное значение. Это состояние психической эквивалентности: «Я так чувствую, поэтому так и есть».

Поэтому для нас важна пульсация символического: насколько сохраняется его характер, насколько я могу усомниться, изменить представление. Все мои представления зависят от той точки зрения, с которой я смотрю на происходящее. Символ — это метафора связи, и важно, чтобы эта связь оставалась гибкой.

Символ можно рассматривать как хорошую метафору психического развития. С одной стороны, символ — результат сепарации. Вначале есть диадные отношения: мать и ребенок находятся в плотной связи. Затем мать отделяется, и на месте отсутствующей матери возникает символ. В ее присутствии мне нужно как-то символизировать, назвать, присвоить этот опыт, сказать: «Вот это хорошо».

С другой стороны, символ уже намекает на деполизацию. Когда мать уходит, мы сразу начинаем фантазировать, что она уходит куда-то, что существует какое-то третье место и что мать уходит к кому-то. Получается, что уход матери и попытка символизировать ее отсутствие намекают на существование большого мира, независимого от этой диадной пары. Это, конечно, довольно печальная история, в том числе нарциссический крах.

Символ также является метафорой чего-то третьего, потому что символ — это слово. А слово не принадлежит мне: не я конструирую слова, они приходят откуда-то, из некоторой коллекции означающих. Есть какой-то большой Другой, набор этих слов, и мне приходится учиться ими пользоваться. Они созданы не мной.

Поэтому символ — прикольная метафора Эдипа. Для нас важно, чтобы диадные отношения были достаточно хорошими, чтобы мать достаточно напитала ребенка своим присутствием и могла уйти. Но уйти она должна обязательно: если она не уйдет, на месте Эдипа будет черти что — отсутствие Эдипа, такой архаический Эдип. Тогда никакого развития мы не увидим. Но и преждевременная, плохая сепарация — тоже не очень хорошая вещь.

Важно еще раз подчеркнуть: символ является результатом взаимодействия, следствием контакта. Он не появляется просто так, а возникает в контакте субъекта и объекта и несет в себе результат этого взаимодействия. Когда мы будем говорить о терапевтических изменениях, это важно понимать.

Помните, я говорил, что психика возникает в результате встречи биологического и социального? Символ появляется так же. Есть потребности ребенка, есть ответ матери, который либо успокаивает эту потребность, либо, наоборот, разгоняет меня еще больше. И есть результат этой встречи: некоторое успокоение аффективного переживания, потому что кто-то разделяет со мной мое состояние.

Здесь возникает всем известная коммуникативная функция проективной идентификации. Я разделяю с кем-то свое непереносимое состояние; на территории психики другого человека оно перерабатывается и возвращается мне как чуть более понятный, немного измененный материал. От этого взаимодействия я успокаиваюсь, аффект снижается. Ощущение разделенности и контакта становится строительным элементом психики.

Репрезентация и символ в раннем психическом развитии — не результат моего усилия, а результат взаимодействия. Моя психика состоит из результатов хороших взаимодействий. От того, насколько различные аффективные состояния были упакованы во что-то, насколько они были поняты, насколько отклик соответствовал моим потребностям, зависит, возникнет ли у меня переживание упорядоченного или, наоборот, не очень упорядоченного внешнего мира.

Это важная и в каком-то смысле романтичная история. У Лакана есть классная идея: самое главное желание — это желание желания другого. Я хочу быть желанным для другого. В теме репрезентации это тоже отражается. Если меня успокаивают, то в этом имплицитно содержится желание другого меня успокоить. Тогда репрезентация содержит часть другого: его интерес, любопытство, доброе ко мне расположение.

Если я напитываюсь этим, моя психика, как иногда романтично говорят аналитики, оказывается заполнена внимательным, теплым, любящим взглядом. Тогда она становится для меня приятным, уютным местом.

Но бывает, что часть моего опыта тоже встречает ответ, только этот ответ не очень добрый: «Да сколько можно, ты надоел, как же мне тяжело все это выносить». Тогда этот кусок репрезентации становится частью моего переживания себя. Клиент может говорить: «Я переживаю себя так, будто со мной что-то не так, будто я плохой — причем плохой на глубочайшем онтологическом уровне. Лучше бы я вообще не появлялся на свет, и все, что бы я ни делал, плохо».

Почему это происходит? Потому что это результат раннего впечатления от ситуации встречи. Наш внутренний мир — результат восторга или разочарования в отношениях. Репрезентация — результат встречи, более того, результат отношения ко мне. Если мы думаем о терапевтических отношениях и о том, за счет чего в длительной терапии происходят изменения, то можем предполагать, что они происходят как раз благодаря возможности по-новому интерпретировать опыт.

Переходный объект может сформироваться только тогда, когда накопился достаточный уровень облегчения от контакта.

В чате был вопрос от Марии Фролёвой: «Максим, а ранняя сепарация — это когда?» Термин «ранняя сепарация» у меня сейчас был не очень удачный. Я имею в виду скорее не раннюю, а преждевременную сепарацию.

Связь становится невозможной в такой ситуации: ребенок должен наполниться хорошим присутствием матери, чтобы, грубо говоря, ее уничтожить — в смысле забыть и отвернуться. Я могу отвернуться, только если уже достаточно наелся, мне нормально, и из состояния удовлетворения я могу посмотреть на что-то еще, психически стереть мать.

Бывает, что я не могу наполниться и поэтому не могу перестать смотреть. Но отношения могут закончиться на этой стадии. Тогда получается, что я не могу отказаться от того, чего не приобрел. С этим травматическим опытом я могу прийти во взрослую жизнь и выстраивать отношения так, чтобы воспроизвести и репарировать эту травму.

В зависимости от интенсивности травматизации это может переходить в разные виды зависимости. В тяжелых случаях — в химическую аддикцию, когда люди особенно не нужны: «Знаете что, люди, вы слишком скучны, я лучше займусь чем-то более приятным». Это могут быть состояния эмоциональной зависимости или нарциссические переживания, когда я также отрицаю свою нуждаемость в других людях.

То есть преждевременная сепарация происходит до того, как сформировалась репрезентация хорошего объекта — ее можно по-разному называть, например бессознательной репрезентацией хорошей груди. Если это происходит раньше, мне очень сложно устанавливать связь: я не вижу возможности получить от другого то переживание успокоения, которое мне необходимо.

Хорошо. Давайте теперь еще скажу про некоторые важные вещи, возможно, как раз про этапы. Процесс формирования репрезентации включает несколько этапов, это описывает французская психоаналитическая школа. Здесь мы задаемся вопросом: из чего состоит опыт, в том числе нереализованный, и где хранится опыт, который пока еще не репрезентирован.

Есть несколько уровней регистрации психического опыта. Об этом еще писал Фрейд. На самом базовом уровне регистрации происходящего есть перцепция — сенсорные и телесные ощущения, некоторые мнестические следы, которые не требуют даже присутствия психики. Это просто телесный слепок, телесный след произошедшего.

У младенца такой след становится основой галлюцинаторного удовлетворения. Когда мать отошла, а нужда уже возникла, младенец может воспроизводить приятные ощущения, которые были у него в момент контакта. Это основа галлюцинаторного удовлетворения и, в том числе, психической жизни.

Дальше, как говорит Фрейд, эти первичные мнестические следы перерабатываются работой сновидения в психический опыт, более доступный для осмысления. Когда человек спит, образы, картинки, представления становятся результатом перевода телесных ощущений в визуальную форму. Этот следующий уровень можно назвать репрезентацией вещи. Система репрезентаций начинается именно с формирования репрезентаций вещей.

Клинически репрезентация вещи — это переживание реальности на уровне преимущественно телесного опыта. Например, клиент приходит в группу, видит новые лица, напрягается, тревожится, мало говорит, а в конце говорит какую-нибудь гадость и уходит. Мы можем рассматривать это как автоматизированное, плохо осмысленное действие. Оно не достигает уровня осмысления; если попытаться исследовать, что с человеком происходит, скорее будут доступны телесные переживания: «У меня бьется сердце», «Мне дискомфортно», «Мне скучно». Репрезентация вещи — это кусочек опыта, связанный с телесным, сенсорным ощущением или впечатлением.

Следующий уровень регистрации — репрезентация слова. Это попытка выразить свое состояние другому человеку. Она важна потому, что часто нам кажется: «Мне-то все понятно», — но, когда мы начинаем что-то объяснять другому, оказывается, что мы ничего толком не понимаем. На телесном уровне может быть ощущение полного контакта с собой или с другим, не нуждающееся в словах, — это и есть репрезентация вещи. Но при попытке говорить получается несвязная чушь, невозможно подобрать слова.

Репрезентация слова предполагает сложную психическую работу. Я не просто что-то сообщаю другому, а попадаю в поле отношений: вижу в нем адресата, что-то о нем фантазирую, говорю в надежде что-то получить. Здесь появляется огромное поле. В феноменологии есть понятие интенции: это попытка установить связь, когда у меня есть потребность, дефицит.

В пространстве диалога мы видим человека, который адресует свое послание кому-то другому. Значит, у него есть нехватка, ему что-то нужно. Он пытается пофантазировать, какой ресурс есть у другого, что именно ему самому необходимо, какой ответ он может получить. Получая реакцию, он понимает, подходит ли она его нужде. Если не подходит, разговор продолжается: человек снова пытается выразить то, что хочет выразить.

Это очень сложная задача, потому что символ прикрывает сепарационную травму, прикрывает отсутствие матери. С одной стороны, слово закрывает это зияние психического; с другой — оно никогда не выражает до конца то, что я хочу сказать. Поэтому так важны интеракции, повторяющиеся попытки выразить себя так, как мне необходимо, чтобы другой человек, используя свой контрперенос и внимательность, смог отразить меня более или менее подходящим образом. Мы лишь приближаемся к тому, что невыразимо: невозможно сказать так, чтобы это полностью меня выражало, потому что есть бессознательное, потому что я всегда чего-то не говорю, что-то утаиваю.

Сепарационная травма — это утрата объекта, который о нас заботится. Он уходит, и на это разочарование нужно что-то положить. Я остался один, но мне нельзя оставаться совершенно одному, иначе психика может развалиться. Поэтому символ становится опорой. Он возникает как результат опыта: «Зато у меня это было, и это было хорошо». Конечно, символ не может удовлетворить полностью, потому что слово никогда не заменит реального человека. Но оно дает передышку, позволяет не впасть в отчаяние, когда этого человека нет.

Слово, символ становится метафорой связи: через него я могу соединяться с тем, кто меня оставил. Это особенно относится к дальнейшей жизни, когда мы становимся взрослыми, депрессируемся, переходим в большой мир. Каким посредником для связи мы располагаем? Символом. Он может словно протягивать мне руку по направлению к другому, а может быть чем-то, что, напротив, отталкивает меня от другого.

Механизм изменений в психотерапии состоит в том, что клиентский аффект разворачивается в поле терапевтических отношений. Благодаря внимательному участию терапевта, его попыткам на территории собственной психики понять, декодировать и деконструировать бессознательное послание клиента, его интенцию, это послание начинает получать форму. Терапевт как антенна пытается его расшифровать, дает отклики, пытается понять, куда движется процесс.

Это работа тонкой настройки — тоже метафора связи и контакта. Психоаналитики, наблюдающие за детьми, говорят, что ранняя коммуникация осуществляется через телесную подстройку, телесное зеркаливание: мать без слов реагирует на движение ребенка, и ее отклики могут успокаивать его или, наоборот, оставлять в одиночестве. В этом смысле задача терапевта — выполнять материнскую функцию: подстраиваться и контактировать в режиме вопроса и ответа, нужды и отклика, как в блюзе. Терапевт пытается своим откликом ответить на бессознательную нужду, которая проявляется.

За счет этой работы на месте аффекта у клиента должна сформироваться целостная репрезентация, включающая работу, происходящую на стороне терапевта. Эта репрезентация становится символом нашей связи: я сейчас не одинок, я смог разделить сложный опыт, который был сложен именно потому, что раньше мне было не с кем его разделить. Теперь этот опыт разделяется, и благодаря присутствию другого он становится чуть более понятным.

Когда на недостаточную репрезентацию опыта удается поместить репрезентацию, формирующуюся в отношениях, в этом месте и происходят изменения в терапии. Это меняет внутреннюю структуру человека, интенсивность его аффекта. Если считать психопатологию защитой от аффекта, то изменение структуры аффекта позволяет отказаться от части защитных механизмов, результатом которых является страдание: они перестают быть нужны. Тогда мы работаем не столько с реальными событиями жизни и не с тем, какие выборы делает клиент, сколько с тем, как работает его психика, если понимать психику как способность присваивать происходящее в виде психического опыта, в виде репрезентаций.

Взаимозависимость — это сложная ситуация, в которой я могу развернуть рядом с другим человеком свой эмоциональный процесс. Я пытаюсь символизировать его, прийти к репрезентации слова. Я понимаю, что у меня есть потребность и дефицит, что от другого зависит возможность удовлетворить этот дефицит, но для этого нужно вступить в сложные и непредсказуемые отношения, где еще неизвестно, получится ли что-то. Я рискую и удерживаю это усилие — это и есть взаимозависимость.

Зависимость, напротив, возникает, когда я не могу символически выразить свою потребность и начинаю эмоционально манипулировать, обманывать, принуждать, действовать через поведение, не говоря прямо о том, что мне нужно. Неспособность к символической функции приводит к зависимости.