Незамеченное горе

Спасибо большое за такой разнообразный интерес. Приятно, что он и личный, и профессиональный. Давайте попробуем погрузиться в тему. Сначала будет небольшая теоретическая часть, чтобы наметить ориентиры. В гештальт-подходе достаточно много литературы о работе с гореванием, но, готовя эту мастерскую, мы сосредоточились на опыте потери близких: людей, животных и так далее, именно на их уходе.

Безусловно, это очень напоминает опыт, который мы называем опытом утраты. Хронологически, концептуально и идеологически он очень похож, отчасти похож и на опыт травмы. Но, говоря о горевании, мы всё-таки очерчиваем ситуации потери живого существа, прежде всего человека. При этом взгляд, который мы предлагаем, может быть полезен и для рассмотрения других ситуаций.

Когда мы встречаемся с опытом горевания, мы сталкиваемся с тремя важными вещами. Они нужны и для понимания этого опыта, и для построения терапевтической работы. Первая — неожиданность. Страдание усиливается самим фактом неожиданного ухода.

Есть понятие опережающего горя. Оно часто встречается в работе с пациентами с тяжёлыми диагнозами или в ситуации длительного ухода. Человек ещё жив, ещё присутствует, но исход этой истории уже понятен. Тогда возникают переживания, которые подготавливают нас к опыту горевания. Опережающее горе — это период тяжёлой болезни до момента смерти. Оно некоторым образом облегчает острое горе: его фаза проходит не так интенсивно. Но фактор неожиданности всё равно остаётся очень существенным.

Обычно страдание имеет тенденцию уменьшаться с течением времени. Это всем известно, это даже зашито в языке. Когда вы говорите с человеком, переживающим утрату, один из первых вопросов — «Когда?». Опираясь на это «когда», вы понимаете, в какой фазе своей работы находится человек.

Традиционно в нашей культуре горевание хронологически привязано к периоду календарного года. В этом есть специальный смысл: важно, чтобы все события, которые происходили вместе с умершим человеком, теперь прошли без него и получили новое осмысление.

Поэтому в работе с клиентом важно уточнять: была ли смерть ожидаемой или внезапной, догадывался ли человек о болезни близкого, как это было обставлено в семье, велись ли с ушедшим разговоры или нет. Вся эта работа строится вокруг фактора неожиданности.

Есть и ещё одна важная часть, связанная с событиями. Когда мы теряем близкого, мы вспоминаем не только его день рождения или именины. Например, мы собираемся за своим столом в собственный день рождения — и в первый год особенно остро ощущаем пустоту места, где раньше был этот человек. Или мама, потерявшая мужа, ведёт ребёнка в школу и переживает, что раньше они шли вместе, а теперь в этот первый год рядом нет папы.

Такие состояния часто не замечаются в терапии, а сам человек может их вытеснять. Он приходит на сессию в очень тяжёлом состоянии, а потом выясняется, что недавно было радостное событие, праздник или собственный день рождения. Возникает вопрос: почему так плохо? И тогда становится понятно почему. Это тоже способ сориентироваться, заметить и понять происходящее, особенно в первый год.

Второе важное обстоятельство состоит в том, что страдание усиливается из-за потери привычных ритуалов. Мы лишаемся ритуалов, которые связывали нас с умершим. Если это партнёр, то исчезают привычные действия совместной жизни. Если это родители, то уходит опыт воспоминаний, уходят люди, которые помнили вас таким, каким вы сами себя уже не помните.

Сила привычки дана нам не случайно. Гештальт-терапевтам, конечно, часто интересна новизна, но здесь проявляется другая сторона вопроса: привычки, стабильность, ритуальность очень нужны. Это фоновая часть жизни, составляющая её основу.

Есть простой пример: утром вы выходите на кухню, а чашка, из которой вы обычно пьёте кофе, не помыта или её трогали. И пить кофе с удовольствием уже вряд ли получится. Но взрыв утраты гораздо существеннее, если речь не о предмете, а о человеке, с которым связан большой кусок жизни. Исчезновение этого человека формирует специфическую пустоту.

Люди, переживающие горе, иногда говорят: «Я хожу по квартире и не могу найти себе место». Но дело не только в том, что они не могут найти место для себя. Они не могут обнаружить другого, рядом с которым раньше ощущали своё место. Это другой опыт.

Здесь мы помогаем клиенту восстанавливать некоторую ритуальность, уже новую ритуальность его жизни, активируем его Personality. Это специфическое направление работы, связанное с восстановлением ритуальности.

Пожилая клиентка, потерявшая мужа в семьдесят лет, ходила на терапию. Терапевт предложила ей ритуал, которого раньше не было, и долго поддерживала его в течение года: каждое утро клиентка писала терапевту «Привет», а та спрашивала: «Как дела?» Клиентка отвечала: «Проснулась». Всего несколько фраз. Но раньше именно это делал муж.

Терапевт в этот момент стала переходным объектом и поддержкой ритуального действия, что очень помогало. Позже эта женщина рассказывала, что смогла сама писать такие сообщения своим детям. До этого она не переживала себя как инициатора, как активного человека, способного что-то делать. Поддержка ритуала позволила ей затем связаться с другими. Ритуал помогает нам быть связанными с кем-то через путь, где мы ожидаем заведомо известный результат. Поэтому важно постараться пронести эти ритуалы дальше, каким-то образом их трансформировать.

Третий аспект, с которым мы встречаемся в горе, — переживание самого страдания. Когда мы говорим, слышим или читаем: «Он горюет», мы сразу понимаем, что человек делает очень сложную работу, сопряжённую с большой душевной болью. А наше восприятие устроено так, что интенсивной душевной боли мы стараемся избегать.

Очень сложно в какой-то момент сказать: «Я сын», — если сейчас уже нет мамы или папы. Ты сталкиваешься с тем, что невозможно соотнести себя с кем-то важным. А если это удаётся, можно попасть в очень болезненное состояние. Этот перелом идентичности, её изменение, тоже захватывает нас в момент утраты. Мы теряемся, не знаем, какие мы, нам сложно опознать и себя, и другого. Это место, которое часто приходится восстанавливать и замечать в терапии. Человек может быть растерян в том, кто он и какой он.

Есть несколько способов проскочить эту пустоту, эту невозможность проекции. Мы либо начинаем сильно ускоряться: внезапно появляется грандиозное количество дел, которые необходимо сделать. Нужно немедленно поставить памятник, оградку, взять на это кредит; возникают срочные рабочие дела. Человек буквально несётся.

Либо происходит обратное: мы постоянно чувствуем себя сонными, обездвиженными, никуда не хочется, реакции становятся заторможенными. Возникает потеря витализации. В какой-то момент это может помогать, но затем становится проблемой, связанной с переживанием горя. Эти способы могут чередоваться: человек бывает то очень активным, то, наоборот, крайне пассивным.

Мы также можем попасть в меланхолическое состояние. Прошёл уже год или два, а человек всё вспоминает утрату, грустит, переживает, как будто всё время искусственно извлекает её и длит. Он постоянно размещает себя в этой боли, словно не ищет новых путей выйти из неё. Такое меланхолическое состояние тоже может быть защитой, в которой человек удерживает себя.

У Хичкока есть фильм «Головокружение», Vertigo. Это история мужчины, который по просьбе друга наблюдает за его женой, увлекается ею и оказывается захвачен её необычностью. Потом она поднимается на высокую колокольню и бросается вниз, а он становится свидетелем её самоубийства.

Дальше мы видим, как он, находясь в состоянии утраты и вновь и вновь её переживая, встречает в магазине женщину, очень похожую на погибшую. Он знакомится с ней и делает её объектом своей утраты: одевает так же, как одевалась умершая, предлагает ей говорить так же, злится, когда она использует манеры, не соответствующие его требованиям. Он старается восстановить свою потерю и жить с ней. Такая меланхолическая реакция часто становится препятствием.

Если вы теряли близкого, вам, вероятно, знакомо желание найти похожего человека. Особенно если отношения были неожиданно прерваны и в них было что-то очень ценное: мы цепляемся за качества утраченного человека в других людях и исподволь начинаем развивать эти качества в них, создавая своего рода клона.

В терапии приходится замечать такую незавершённую утрату: клиент находится в меланхолическом состоянии, ищет бесконечного повторения, выбирает похожих партнёров, оказывается в тех же ситуациях и продолжает свою меланхолию.

Если посмотреть, как запрятывание горя может проявляться через разные аспекты личностного опыта, то у клиента с зависимыми чертами мы увидим два полюса. Один связан с гиперактивацией, сверхнормальностью, другой — с заторможенностью. Опыт потери в таком случае может оставаться незамеченным за счёт усиления страдания и заботы о том, кто рядом.

У меня была многолетняя клиентка, пришедшая в терапию после смерти мужа от инфаркта. Он умер внезапно, примерно в сорок два года. Это был её единственный брак, у них был единственный ребёнок. Она была очень зависимой и решила, что должна очень хорошо заботиться о сыне, который остался один. Забота была настолько интенсивной, что «шаг влево, шаг вправо — попытка к бегству, прыжок на месте — провокация».

Она действительно заботилась о сыне: он окончил институт, написал диссертацию. Но никак не женился, и она очень активно искала ему хорошую девушку, ходила с ним на свидания. Понятно, что шансов отделиться у него было немного. Зато её опыт заботы был размещён в нём.

С ней было очень сложно говорить об утрате мужа. Терапия строилась специфически: три-четыре сессии — она уходила, потом возвращалась, снова три-четыре сессии — и уходила. На четвёртой сессии мне хотелось предложить поговорить о смерти мужа, и это становилось совершенно невозможным. Она уходила, затем возвращалась и говорила, что хотела бы говорить о сыне. А мне хотелось говорить о муже. И никак не получалось.

Опыт сепарации детей часто связан не только с личным переживанием их ухода, но и с опытом потери. Это может быть потеря супруга, родителя или кого-то другого. Эта тема заставляет нас охватывать дополнительные круги: если фиксироваться только на сепарации ребёнка, можно сильно застрять и никуда не продвинуться. Это проективное движение, помогающее не сдвинуться дальше и не обнаружить саму утрату.

Ещё один способ смотреть на запрятывание горя — через шизоидные особенности. Здесь также можно увидеть два полюса. Один — усиление изоляции, растерянности, потеря способности искать новые формы для удовлетворения бытовых потребностей. Другой, когда энергии немного больше, — формирование странных, нетипичных интересов, которых раньше у человека не было. По сути, это маниакальные защиты шизоидного типа.

Человек может вдруг пойти в кружок макраме, хотя никогда не любил работать с нитками. Или начать ходить в горные походы. Почему именно туда? Потому что включается тело. При шизоидном складе часто не хватает чувствительности к телу, и когда происходят большие эмоциональные события, люди нередко идут туда, где тело будет задействовано.

Это может быть йога, где тебя никто не трогает, но ты сидишь в асане, тянешься и ощущаешь себя. Или пеший поход: ты идёшь в веренице, тебя никто не трогает, но тело в этот момент работает. Поэтому здесь важна телесность.

Мы можем увидеть специфические формы реагирования. Если расположить все реакции адаптации к ситуации горевания — да и вообще реакции адаптации — на континууме, то окажется, что они лежат между двумя полюсами. Один полюс — сверхнормальные, избыточные реакции, связанные с гиперактивацией. Всё, что у человека есть, просто усилено в несколько раз. Очень грубо и условно, но, если добавить сюда личностные особенности, можно было бы сказать, что это реакции нарциссического полюса.

Другой полюс — субнормальные, недостаточные реакции, в которых есть тенденция к экономии энергии и ресурсов. Этот полюс можно назвать реакциями шизоидного круга: замедление, аутизация, изоляция. Если и возникают энергетические всплески, они имеют локальный, странный, часто сверхценный характер. Энергия как будто есть, но её немного, поэтому она проявляется экономно и выглядит как отдельные пики реакции.

Теперь попробуем систематизировать сигналы, по которым можно догадаться, что клиент избегает проживания горя. Один из них — различные дистимические реакции. Дистимия — это хроническое, умеренное снижение настроения. Здесь нет отчётливого депрессивного эпизода, но нет и состояния, когда человеку по-настоящему хорошо. Однажды я спросила клиентку тридцати девяти лет: «Когда вы последний раз чувствовали себя хорошо — полной сил, работоспособной?» Она ответила: «В десятом классе». Стало понятно, что она уже пару десятилетий живёт в опыте дистимии: нет очерченной депрессии, но нет и хорошего уровня энергии и работоспособности даже на короткие промежутки.

Интересно, как работа с вещами умершего устроена в иудейской традиции. Там есть эти сорок дней: родственники совершают специальные действия с вещами ушедшего человека, сортируют их, что-то выбрасывают, что-то обязательно отдают другим людям, чтобы те могли этим воспользоваться. На это отведено время, никто никуда не торопится. Сороковой день нужен для того, чтобы все вокруг сделали эту работу: вещи нашли своё место, и человек нашёл своё место.

В этом нет поспешности, но есть работа. С одной стороны, это работа, с другой — ритуал, предписанный способ действовать. И это может быть очень целительно, потому что человек совершает нечто, что не является только его личным выбором: много поколений до него делали так, и люди после него будут делать так же.

С терапевтической точки зрения здесь важен принцип фигуры и фона. Если домашние предметы остаются болезненными настолько, что от них невозможно избавиться, хотя в какой-то момент это было бы рационально, то можно предположить застревание. Какая-то фигура не может смениться следующей. Пока сохраняется эта болезненность, это будет знаком того, что что-то заторможено, не прожито.

Иначе звучит ситуация, когда человек спокойно говорит: «Я понимаю, что могу это выбросить, но не хочу. Я хочу оставить, это память». Тогда это его выбор, о котором он может говорить без напряжения. Если такой спокойной возможности нет, вещи продолжают оставаться на переднем плане, и следующая фигура не может возникнуть.

Ещё один частный случай — трудность впускания нового, удерживание старой формы. Например, человек продолжает делать что-то в память о близком, хотя это ему никогда не нравилось: «Я не любила яичницу, как моя мама, но теперь в память о ней буду давиться и есть яичницу». Или человек живёт в разрушенном, неудобном пространстве и не меняет его, пока снаружи не станет совсем невыносимо: пока не сломается окончательно зарядка, не отвалится что-то в доме, не начнут мучить насекомые.

В этом есть символический и проективный смысл: то, чего человек не допускает внутри, ему приходится организовывать снаружи, доводить до разрушения. Нужно, чтобы внешнее стало настолько болезненным, что дальше уже невозможно терпеть. То, что мы не проживаем внутри, мы можем организовывать снаружи.

Телесность в этом месте тоже будет включена: эмоциональный опыт может становиться доступным через тело. Это похоже на то, как человек в период горевания словно создаёт себе заболевание. Мы знаем из исследований пограничной динамики, что иногда перенести опыт душевной боли в физическое страдание оказывается специфической формой облегчить эту боль. Человек может болеть в память о матери или как будто имитировать её состояние.

Тема горя очень близка к травматическому опыту. Иногда клиент лишь мимолётно прикасается к чему-то давнему, и этот опыт может быть травматическим, поэтому остаётся недоступным. Что делать терапевту? Вначале работать так же, как с травматическим переживанием: создавать ресурсы. Если человек ещё не готов и отрицает то, что произошло, задача терапевта — быть памятью, которая напоминает: есть это событие, от которого ты хочешь отказаться.

Важно не поддаться тому же способу, что и клиент, не сделать событие полностью вытесненным. В терапии можно регулярно возвращаться к нему, даже если клиент говорит: «Я сейчас не готов с этим работать, я не хочу». Терапевт становится тем, кого клиент хотел бы совсем убрать из этого места, но постепенно, если к этому присутствию удаётся привыкнуть, переживание становится более доступным для работы.

Сейчас можно сделать небольшую работу для себя — в гаджете или на листе бумаги. Выберите человека, которого больше нет в вашей жизни, кого вы потеряли, и последовательно ответьте на несколько вопросов. Что ты значил для моей жизни? Что я значил для тебя? Чему мы научились друг у друга? Какой вклад мы внесли в жизнь друг друга? И наконец — поблагодарите другого за проведённое вместе время и отпустите его, сохраняя в своём сердце.

Это должны быть ваши слова, но такой план может помочь. Попробуйте написать этот текст в той степени, в которой у вас сейчас получится. Затем можно объединиться в пары, сказать партнёру, кому адресован текст, и прочитать написанное. Задача партнёра — услышать вас и в обратной связи сказать, каким он увидел человека, которого вы потеряли, что к нему почувствовал, какой образ этого человека возник перед его внутренним взором. Не переживания к вам, а именно отношение к тому человеку, о котором вы писали.

Важно не торопиться: медленно озвучить текст, дать партнёру откликнуться, описать возникший образ, а потом уже обсудить общий эмоциональный фон, который появился в вашей паре.

Когда вы рассказывали о тех, кого потеряли, большинство называло этих людей. И возникало очень трогательное чувство: как будто вы не одни. Это похоже на ощущение, когда у человека появляется кто-то близкий и ему хочется показать его другим, чтобы его увидели. Тогда переживается нечто ценное — что вас видят вместе. Когда вы называли тех, кого потеряли, возникало именно такое трогательное, почти чудесное ощущение.

Наташа Кедрова, которую мы переживаем как своего учителя, однажды сказала: «Галя, это просто неудобная форма любви». Работа горя — неудобная форма любви.