Еще раз всем доброго утра. Мы начинаем лекцию, и у нас так устроено, что каждая лекция рождается из событий интенсива. Мы никогда заранее не можем предположить, какую именно тему будем читать, потому что не знаем, какой день проживем. И вот вчера на тренерском сборе, когда мы обсуждали фигуры, которые проявляются в разных группах, стало заметно, что одна фигура тянется еще с первой трехдневки и не исчезает до сих пор. Это фигура признания, потребности в признании. Как будто бы во всех группах есть эта потребность: она очень важная, иногда завуалированная, но она есть.
При этом признание — это такой результат, который нельзя получить через достижение. Признание можно получить только в отношениях с людьми, только от значимых других. Данила коротко сказал мне про нарциссизм, и да, действительно, есть нарциссический путь — пытаться получать признание через достижения. Например, налеплять на себя кучу грамот, обвешивать квартиру сертификатами, получать много высших образований, всем об этом рассказывать: что у меня есть и то, и другое, и пятое, и десятое. А внутри все равно остается эта «черная дыра» тоски по признанию, и она как будто никуда не девается, она ненасыщаема. Потому что признание — это не про достижения, а про отношения.
И в этом смысле тема признания, которая циркулирует по интенсиву, не существует без понятия идентичности. Идентичность — это «я и другие люди». Кто я в отношениях с другими людьми? Идентичность — это мое переживание и мое знание о том, кто я. В этом есть и когнитивный компонент, и эмоционально-переживательный. Это мое знание и мое переживание того, кто я, принадлежащий к очень разным вызовам социума. Кто я как женщина, кто я как мама, как жена, как сестра, как подруга, кто я как котерапевт в профессиональном признании, кто я в профессиональном сообществе. Вопрос «кто я?» встает перед нами каждый раз, когда мы проходим жизненные кризисы.
Первый раз этот вопрос встает в подростковом возрасте. Потом он возвращается в разные периоды: кризисы 30-летия, когда возникает концепт личной смертности, кризисы среднего возраста, когда мы сталкиваемся со своими ограничениями. Каждый раз мы пересматриваем свою концепцию идентичности, мировоззрения, ощущение принадлежности разным стратам социального общества и сообщества, и каждый раз меняем какую-то картинку реальности про себя. Кто же я? Мы снова и снова отвечаем себе на этот вопрос на протяжении разных периодов жизни.
Если говорить языком гештальтерапии, то функция идентичности в большей степени описывается работой функции Personality. Это мое знание о себе. Но знание, не пережитое в отношениях, не становится идентичностью, не становится ощущением принадлежности к какой-то группе людей и отношений, а остается просто моим, возможно изолированным знанием. Поэтому достижения сами по себе ни к чему не приводят, а только в отношениях возможно получить признание и возможно обрести идентичность — женскую, мужскую, профессиональную, потерапевтическую, любую.
Идентичность — это еще и ответственность за ответ на вопрос «кто же я». У Бахтина есть фраза: «Я — единственная точка в мире, из которой я исхожу. Все остальные точки в мире я нахожу». Поэтому каждый из нас, теряя свою идентичность, теряет очень многое: способность ориентироваться в мире, способность находить другие точки, других людей, строить мосты отношений. В конечном счете, теряя эту точку внутренней сборки, связности и интегрированности себя, человек теряет возможность действовать в своих интересах, как будто теряет право на авторство своей жизни. Теряет право делать работу, которую делаю именно я, понимая, что это я и это моя жизнь.
Идентичность — это процесс, который не дан нам свыше как что-то, что включено в наше осознавание само собой, без усилия и без работы. Разные идентичности мы осваиваем в разных группах. Мы осваиваем идентичность ребенка в семье. Мы осваиваем принадлежность к социальным структурам, когда идем в детский сад, в школу, поступаем учиться, попадаем в профессиональное сообщество, начинаем заниматься профессией. Я достаточно долгое время занималась личной философией практикующего терапевта и надеюсь, не перестану этим заниматься. Практикующему терапевту неплохо бы понимать свою философию, иначе он будет реализовывать чужие ценности и потеряет авторство своей жизни и своей практики. Поэтому профессиональная идентичность — очень важная составляющая, и при этом важно не прикидываться кем-то другим.
Например, если я тренер, то было бы странно, если бы я пошла в клиентскую группу: думаю, я бы многих напугала. Хотя очень хотелось бы. Трудно прикидываться не тем, кто ты есть. И у нас есть такая проблема: человек — единственное существо на Земле, которое все время пытается быть кем-то не тем, кто он есть, а кем-то немножко другим, немножко лучше, краше, моложе, более опытным или, наоборот, менее опытным, старше. Например, когда 25-летний терапевт изображает из себя очень многоопытную 45-летнюю даму и смотрит на клиента так, как будто «ну да, конечно, я понимаю, все это было в моей жизни». Нет, конечно же.
Очень важно получить признание. Признание своей идентичности можно получить только в отношениях, оставаясь самим собой. Здесь есть баланс идентичности и аутентичности, потому что образ счастлив быть не может, счастлив может быть только сам человек. Можно придумать себе грандиозный образ и под него «чистить» себя, под этот портрет, но не получается. Все равно проступают реальные черты, реальные проблемы, все видно и понятно. Иногда мы думаем, что другим не видно, что мы мучаемся, растеряны, напуганы, и что это какие-то стыдные чувства, которые надо скрывать. Но это важные чувства, потому что признание — это не признание себя как достижения, а признание того, что есть на самом деле.
Например, у меня рост метр восемьдесят один сантиметр. Это не достижение, это просто факт моей жизни. Если я его не буду признавать, я буду лбом тыкаться во все двери, которые были построены раньше, в средневековые времена, для людей меньшего роста. Признание — это признание просто того, что есть.
Если добавить к этому то, что важно в гештальтерапии, то там как будто нет «плохого» и «хорошего». В этом смысле нарциссизм — а как без этого развиваться, как без этого двигаться? Если я хочу что-то выучить, то в этот момент я этого еще не знаю, но мне хочется продвинуться, измениться, стать лучше. Есть здоровая составляющая нарциссизма, есть здоровый нарциссизм, и это нормально. И нет таких слов, которые однозначно «плохие». Многие коллеги, например, говорят: «ну как же, есть плохое слово унижение». А я говорю: может быть здоровое унижение. Если это терапевтическая работа, то это нужно ограничить по времени, по последствиям и по прочим параметрам, потому что любое ужасающее событие, относящееся к вашему прошлому, уже в прошлом. Мы имеем дело с рассказом об этом событии, и с этим можно работать, обнаруживая и признавая нормальную величину — такую, какая у меня есть.
Лена говорила про признание, а я бы отошел на шаг и сказал про распознавание, про узнавание. Каждому из нас важно, чтобы нас узнавали: чтобы меня распознавали, знали, что это за человек, с какими характеристиками и особенностями. Чтобы понимали: вот этот, черт возьми, зануда, а этот, наоборот, хороший рассказчик; с этим можно приятно провести время, а вот это лучше не делать. Этот легкие спиртные напитки не пьет, а только покрепче, но немного; или вообще ничего не пьет, ему нельзя — и это тоже нормально. Чтобы знали, что с ним о политике лучше не говорить, а то забьется в судорогах на тему всеобщего мира или еще чего-нибудь, а про рыбалку — пожалуйста. То есть чтобы мы узнавали и знали друг друга, и тогда я принадлежу к тем, кто меня узнает.
И тут есть интересная особенность, если вернуться к человеку и к образу. Если к признанию относиться как к нарциссической потребности, то это потребность, чтобы признали мой образ. А я никак не могу ему соответствовать. Тогда начинаются дикие лихорадочные усилия, потому что образ счастлив быть не может, а меня реального не распознают. Это огромная проблема в психотерапевтической работе. Мы садимся напротив клиентов и начинаем быть терапевтами, потом становимся супервизорами, потом ведем группы, обучающие проекты, программы, и оказываемся в роли, которая еще дальше от человеческой. И люди очень часто распознают наши образы. Им кажется, что обращаясь к нам, они обращаются к нам, а на самом деле они обращаются не к нам, а к нашим образам. А мы реальные им не нужны. Это вызывает тоску, печаль, огорчение, ощущение, что проекции и переносы, как ярлыки, приклеились, и дальше невозможно ничего с этим сделать.
Поэтому мне кажется, что каждому человеку, чем бы он ни занимался, а особенно если мы принадлежим психотерапевтическому сообществу, важно оторваться от идеи получать признание только как терапевт, только как супервизор, только как тренер. Важно при этом оставаться человеком и сохранять вторую часть отношений. В свое время Боб Резник пытался вообще исключить перенос из теоретической схемы гештальтерапии и в описании терапевтических отношений заменить его диалогом. Но у него это плохо получилось, потому что с переносами все равно приходится иметь дело. Это не потому, что психоанализ это придумал, а потому что в психоанализе это описано. Это феномен, который есть, и с ним правда приходится работать.
Всегда есть две линии. Одна линия — линия переноса, когда человек общается с образом. Вторая линия — линия двух людей: я и ты. Ты сидишь передо мной, у тебя может быть перенос на меня, но мы можем поговорить просто как две женщины друг с другом, как Лена и Дина. Это ресурс, который иногда помогает очнуться и увидеть, что перед тобой живой человек со своими сложностями, проблемами, переживаниями; человек, которому может быть страшно, который может быть растерян, у которого есть чувства, а не просто образ, к которому воздеваются руки и обращено много ожиданий. Поэтому очень важно всем нам оставаться людьми. Иначе признание никогда не будет получено. Признание может быть только реальным.
Еще несколько слов о том, хорошо или плохо то, что касается нарциссизма. Если вы хотите как-то «воспитать» нарциссизм у ребенка, то ему нужно давать очень сложные задачи, почти невыполнимые. Например, одна из моих клиенток, образцовая нарциссическая по характеру женщина, действительно много добившаяся потом, в младших классах школы возила младшего брата: по дороге должна была завести его в детский сад, ездила на трех автобусах из Солнцева куда-то в центр Москвы, в возрасте около восьми лет, да еще с маленьким ребенком. Понятно, что задачка страшная. В такой ситуации ребенок вообще-то должен держаться за мамку, но мамки рядом нет. И тогда вместо мамки становится образ: «я большая и могучая, я справлюсь». Она держится за этот образ, как за маму: что она большая, могучая, ни в ком не нуждается, сама справится, доберется. И она добиралась, только со сложными переживаниями. И привыкла жить в такой форме, дальше включалась в такие же сложные задачи и правда много достигала.
В этом смысле нарциссизм — это попытка держаться за грандиозный образ, как за мамину юбку. Стараться оставаться «самим собой» грандиозным, могучим, умеющим все: таким могучим терапевтом, который всем поможет. То есть держаться за образ, перестать замечать себя и держаться за образ. А если человек перестает замечать себя, у этого есть история: его внутренним миром особенно никто не интересовался, смотрели только на достижения, оценки, грамоты, похвальные листы. И поэтому любопытно, что у людей нарциссически организованных часто есть общность в истории: они не могут вспомнить переживания собственного детства. Они помнят события детства, но не помнят, что при этом чувствовали. Помнят, что кто-то умер, кто-то родился, куда-то переехали — такие большие, плохо обработанные куски непрожитых переживаний. Потому что в тот момент ребенка никто не спрашивал: «как тебе живется? как ты прожил этот день? почему у тебя грустные глаза? о чем ты думаешь? тебе сейчас как? может быть, ты что-то понял или у тебя возникли вопросы? расскажи мне, я с тобой посижу».
Отсутствие навыка обращаться с внутренними переживаниями как с ценностью потом транслируется дальше. Если с человеком в детстве не обращались с его внутренними переживаниями как с ценностью, он привыкает и дальше вступать сразу в конкуренцию. Он бросается в конкуренцию раньше, чем успевает распознавать себя, другого и так далее. Он вступает в отношения с позиции превосходства, и тогда конкуренция становится токсической: никто никого не видит, себя не помнит, и думает только о том, как уничтожить противника. А на самом деле целью здоровой конкуренции является признание. Если я конкурирую с кем-то, и человек признает меня как конкурентоспособную персону в нашем контакте, то это и есть признание. Это признание того, что я нахожусь не в чахлом лесу, а в обществе конкурентоспособных людей, где в чем-то кто-то может оказаться сильнее.
«О чем ты сейчас думаешь? Тебе сейчас как вообще? Может быть, ты что-то понял или у тебя возникли какие-то вопросы? Расскажи мне, я с тобой посижу». Вот это простое человеческое обращение к внутренним переживаниям другого как к ценности — навык, который либо появляется в детстве, либо не появляется. И если с человеком в детстве не обращались так, будто его внутренние переживания важны, он дальше к этому привыкает: он привыкает не распознавать себя, не распознавать другого, а вступать сразу в конкуренцию. Он бросается в конкуренцию раньше, чем успевает вообще понять, что с ним происходит и что происходит с другим человеком. И тогда он как бы вступает в отношения с позиции превосходства.
В результате конкуренция становится токсической: никто никого не видит, человек себя не помнит, и мысль работает только в одну сторону — как уничтожить противника. Хотя на самом деле целью здоровой конкуренции является признание. Если я конкурирую с кем-то, то другой человек признает меня как конкурентоспособную персону в нашем контакте. Это признание того, что я нахожусь не в «чахлом лесу», а в обществе конкурентоспособных людей, где в чем-то кто-то может оказаться сильнее, а в чем-то — я.
В этом смысле многие действия терапевта — это действия не с клиентом, а с самим собой. Потому что терапевт попадает в то же поле и тоже начинает пытаться придумать «хороший ход», «какую-нибудь идею», начинает соревноваться. И тогда важно заметить: что со мной происходит? Я точно так же стараюсь быть не собой. Я стараюсь обогнать, я уже вовлекся в конкуренцию: «Вот он тут не соображает, а я сейчас соображу. Сейчас мы тут будем еще круче». И тогда мне с собой что-то надо делать. Эта работа, пожалуй, и является самой важной в работе практикующего психолога: попытка оставаться собой и выяснять, когда именно меня выбивает из состояния «быть собой», и как это устроено.
Если я каким-то образом могу выходить на нормальный «срединный путь», где все уравновешено, то человек, с которым я разговариваю, тоже может усвоить этот механизм. Это происходит очень просто — через обезьяничение. Мы все обезьяны, у нас есть зеркальные нейроны, и очень часто мы не понимаем, что учимся друг у друга. Психотерапевтическое умение обычно передается через контакт, через ученичество. По книжкам этому не научишься, потому что у книжек нет зеркальных нейронов. В книжках есть хорошие фантазии, но это мои собственные фантазии, а усваивается это через прямой контакт.
Поэтому дальше появляются люди, которые иногда бывают очень похожи по поведению на того, у кого учились. Это отражается в стиле, в манере, в каких-то особенностях, которые словами трудно описать, но которые создают впечатление принадлежности к школе. Я могу сказать, что учился у многих: начиная с Сигрид Папы, Вилфрид Шрейт, Томас Бундер. Потом был Жан-Мария Робин и Боб Резник. Много хороших психотерапевтов: Маргарита Спаньола, Лоу, Эд Линч, Харм Сименс, Харм Читей, Джанни — он уже из следующего поколения, помоложе. И при этом мы учимся не только у учителей, но и у клиентов, и у коллег.
Я помню, когда я переехала из Питера в Москву, я попала в ситуацию, когда была ассоциация психологов-практиков, которая впервые объединилась в группу. Потом эта группа начала развиваться как четырехсполовинолетняя программа под руководством немецкого Герштальт Института, связанного с традицией Фрица Пёрлса, где как раз были Сигрид Папа и Вилфрид Шлей. В эту группу были объединены примерно 22 человека, и это все были люди уже давно практикующие. Я тоже пришла туда не с нуля, а уже практикующим терапевтом. И я не знаю, у кого я больше училась — у Сигрид Папы или у своих коллег по группе. Потому что это были люди, которым нужно было собрать свое, сделать «сборку», свою личную философию. Они делали это интересно: делали интересные работы, интересные попытки объяснения. И для меня важно, что среди моих учителей есть и люди старшего поколения, и люди, с которыми я вместе училась и которые сейчас мои коллеги, и люди из моей супервизорской группы, у которых я учусь сейчас. Я вижу, например, на группах базового курса второй ступени интересные работы начинающих терапевтов и думаю: «О, как интересно, эта мысль мне не приходила в голову, как интересно человек видит».
Мне кажется, что очень важное качество признания, основа признания — это коллегиальность. Возможность понимать, что мы коллеги. Конечно, можно выстраивать иерархию и в поисках недостижимых образов проводить свои нарциссические дни. Но вообще-то среди нас каждый день происходит масса интересного.
Я помню, ты говорил, что как работать с нарциссическими мыслями: ты говорил «эмпатия», а потом… Я продолжу. То, что я брал у тех, у кого учился, они на самом деле брали еще у кого-то. И то, что они подражали этим людям, делало их немного похожими, формировало стиль. Например, Жан-Мария Рабин, Маргарита Спаньола Лук, Харм Сименс — они учились у Изидора Фрома, и у них у всех были интересные паузы. Дальше, например, Томас Бонгард, Боб Резник, Охи Пахоки — они учились у Перлза, и там есть определенные нюансы, которые относятся к перлзовской манере работы. В принципе, мы все несем какое-то послание, которое когда-то началось в культурной традиции психологической практики, и это послание передается дальше. Те, кто учатся у нас, тоже что-то перенимают, что-то делают — это нормально, и это дальше пойдет.
И периодически бывают нарциссические «заезды»: «я самый главный, и сейчас я сделаю самую великую психотерапию». Периодически возникают такие казусы: вроде у коллеги все было нормально, а сейчас занесло в мегаломаническую тему. Но на самом деле не существует ни самого главного, ни самого лучшего психотерапевта. Я видел много своих хороших работ и много своих плохих работ. И видел на учебных группах работы, когда кто-то работал как терапевт так, что это вызывало полный восторг: «Ну как же можно было так заметить? Вообще отлично». И наоборот. В этом смысле невозможно стать станком, который печатает только прекрасную продукцию: бывает и в одну сторону, и в другую.
Что же тогда важно? Важно, как минимум, быть не той мамой, которая бросает ребенка одного с очень сложной ситуацией. Важно присутствовать. Поэтому очень важная вещь для всякого работающего психолога — устойчивость. На мой взгляд, есть только одна ошибка, которую действительно можно сделать в процессе работы: в какой-то момент прийти в ужас, вскочить и сказать: «Ой, нет-нет, не говорите мне об этом», и убежать: «Я больше не могу». Это некоторый минимум, который должен присутствовать: быть более устойчивой фигурой, фигурой, которая не грузит человека своими проблемами. Не так, что «ну ладно, давайте мы с вами поработаем, вы о своем рассказываете, а я буду думать, оставаться ли мне психотерапевтом или покинуть эту специальность» — прямо в процессе. После этого на меня нельзя полагаться. Есть минимум — быть устойчивым.
И если вы работаете с человеком, для которого нарциссическая форма жизни часто проявляется и сильно встречается, он будет пытаться вас расшатать, вывести из устойчивого положения. И тут уже это ваша работа — оставаться устойчивым. Понятно, что каждый вырабатывает свои способы быть устойчивым, контейнировать. Часто контейнировать такие вещи, которые могут казаться совершенно неприемлемыми. Но чтобы пробраться к человеку, мне сначала часто нужно встретиться с какой-то устрашающей маской или отвратительной маской, прежде чем она будет снята, и за этой отвратительной…
Дальше возникает еще одна тема: практикующий психолог — это, по сути, «кустарь-одиночка». Я бы как психотерапевт нанял кого-то, условно «с арбайтером», но не получается. И тогда получается, что практикующий психолог относится к той категории, которая в советские времена была прописана в законе как «кустарь-одиночка». Интересно: если это сапожник где-то сидит и что-то делает, или вырезает деревянные фигурки молоточками, матрешки — понятно, «кустарь-одиночка». А что за сообщество у психологов? В том-то и дело, что это сообщество таких «кустарей-одиночек». Потому что без сообщества мне очень трудно. Как я один делаю этих деревянных медведей, и что с ними дальше делать — непонятно. Мне важно иметь дело с такими же людьми.
И тогда это получается совершенно особенное сообщество. Сообщество, в котором формальной нуждаемости членов друг в друге нет: не нужен руководитель, который командует «делаем так» или «делаем так». Скорее полезен представитель, который временами где-то что-то представляет. В общем, это такая работа: честно представлять интересы — и все. Это особенная система, и она больше всего похожа на систему, которая есть в творческих специальностях. В этом тоже сложность: это похоже на деятельность художников, музыкантов, певцов. Если появится кто-то, кто будет командовать, чтобы всем петь одно и то же одним способом, — это бред. В этом смысле каждый психотерапевт работает по-своему, каждый раз это свой путь. Мы действительно копируем друг у друга какие-то вещи, у тех, у кого обучались, но тем не менее каждый по-своему. И дальше у каждого своя удача и свои сложности.
Нельзя гарантировать в процессе обучения, что у вас все пойдет, получится и будет «распрекрасно», как в любом художественном вузе. Диплом о том, что вы прошли обучение и можете, условно, рисовать голову Сократа, — это можно подтвердить. А вот что это будет навык, который будет кем-то спрошен, что вы будете кому-то интересны, — это уже не гарантируется. Вполне возможно, что после академического обучения ваша популярность окажется, например, в дзенском рисовании, как у одной моей знакомой. Она художник, член союза художников, и по ее работам сейчас трудно заподозрить, что она легко может нарисовать голову Сократа и все остальное. И тем не менее именно эти работы сейчас наиболее популярны: выставки и еще что-то. Мы вроде бы вместе, но у каждого свой путь при этом.
Время, мы заканчиваем. Не расходитесь, пожалуйста, объявления.
