Лекция 2

Продолжу вчерашний рассказ. У меня есть некоторое хулиганское намерение — рассказать вещи более сложные, чем, возможно, допустимо. Но, с другой стороны, может быть, стоит говорить и о простых вещах.

Мой интерес к лекциям в том, что я пытаюсь таким способом разобраться для себя в гештальт-терапии. Это процесс сложный и многообразный, и, чтобы в нем разобраться, полезно иногда что-то проговаривать. Поэтому то, что я рассказываю, во многом эгоистично. Из этих эгоистических соображений я хочу сказать о вещах, которые, может быть, слишком сложны: это скорее направления размышления, а не их итоги.

Вернусь к чему-то простому — к гештальт-терапии. Одна из ее целей, которой многие люди пользуются осознанно или неосознанно, связана с тем, чтобы помочь человеку обнаружить переживание счастья. Счастье — от слова «сейчас». Многие люди его утратили, не испытывают. Изначальный смысл «здесь и сейчас» был в том, чтобы вернуть людям это переживание.

Большую часть времени мы обеспокоены, встревожены, хотя именно сейчас проходит какое-то прекрасное время. Сейчас лето: у кого-то дожди, у кого-то солнце. Можно выйти, не особенно опасаясь, что обморозишься; закрыться от солнца — и прекрасно. Это очень важная способность.

Для меня она хорошо выражена у Курта Воннегута, когда он описывал своего дядю: если происходит что-то хорошее, важно поставить метку, отметить это для себя. Он говорил: «Разве это не прекрасно?» Вот я сижу, смотрю на море, говорю об интересных для меня вещах. Разве это не прекрасно? По-моему, прекрасно.

Но мы будто отучились это замечать. Другая, охотничья, что ли, идеология все время выбрасывает нас из настоящего момента в планы и цели, которых нужно достичь. Мы не замечаем того, что есть сейчас, а переживаем из-за того, чего у нас еще нет. А потом, когда это получаем, переживаем из-за того, что нет следующего.

Мы боимся вещей, двойственных по своей природе. Например, смерти: в нашем опыте моей смерти все равно не будет. Могут быть страхи по поводу смерти, масса беспокойств, тревога о том, каким способом это произойдет — через вирус или как-то еще. Но мы оказываемся озабочены тем, чего в данный момент не произошло, и это непроизошедшее сильно искажает восприятие происходящего сейчас.

Гештальт-терапия помогает найти опоры в реальности, в том, что есть в настоящий момент. Наверное, поэтому для меня она хорошо сочетается с базовыми установками психиатрии: с ориентировкой на переживание реальности, на тестирование реальности. По-другому это называется критикой. Не критикой в смысле ругать свое состояние, а способностью его обнаружить: что у меня на самом деле есть?

Это полезное упражнение, которое я многим предлагаю: записать, что у них есть. Важно осознавать, что у тебя есть некоторый капитал. Многие настолько этого не осознают, что теряют способность управлять тем, что у них есть. А есть вещи, которые легко монетизируются, сложно монетизируются; есть личные ценности, имеющие смысл только для меня.

Например, у человека есть кошка, и он ее очень ценит. Со стороны можно сказать: ну что такого, кошек много, возьми другую. Какая разница? Но важна именно та кошка, которая моя. И наоборот, бывают ценности, которые вовне оцениваются гораздо больше. У меня дома среди работ была одна работа передвижника конца XIX века. Когда делали ремонт, ее отнесли в гараж, и она там стояла какое-то время, потому что для людей, делавших ремонт, никакой ценности не представляла.

Важно понимать, что ценности не абсолютны. Здесь мы возвращаемся к важному для меня принципу релятивизма, то есть относительности. В одних условиях что-то является ценностью, это важно, а в других уже не имеет такого большого значения. Поэтому не годится требовать от всех людей, чтобы ценность чего-то была абсолютной.

Например, чтобы гештальт-терапия была абсолютной ценностью для всех. Для кого-то это ценность, для кого-то услуга, для кого-то одно из множества направлений. А для третьего вообще непонятно, к чему это относится: на вопрос «Есть ли у вас психика?» он возмущенно скажет: «Это у вас психика, а я здоровый».

Все это очень относительно. То, о чем мы здесь говорим, имеет ценность потому, что вы это оцениваете, потому что сейчас меня слушаете. Если бы этого не было, оно не имело бы особой ценности. Так же и множество хороших, умных книг уже написано. Мне кажется, вообще все слова и все сочетания уже написаны; особенно ничего нового мы не найдем, многое можно выяснить из книг. Но редко кто это делает, и это тоже можно понять.

Для меня важно, что гештальт-терапия позволяет быть таким, какой я есть. Я начинал в разных направлениях психотерапии, и там от меня требовалось во что-то верить. А верить я не умею, я проверяю: так или не так. Проверил — хорошо, но не навсегда: потом можно проверить еще раз. У меня просто нет этой опции — верить.

Когда я оказывался, например, в каком-то из направлений психоанализа, где нужно было принимать постулаты на веру и нельзя было отнестись к ним критически, я чувствовал себя не уехавшим. А в гештальт-терапии я почувствовал себя свободным.

У Владимира Филипенко была статья о духе свободы в гештальт-терапии. Для меня это очень важная ее часть. Но со свободой нужно обращаться ответственно, потому что свобода и есть ответственность.

В чем для меня была сила Соединенных Штатов? В том, что они понимали себя как страну свободы и раньше действовали в соответствии с этим. Когда я ездил туда в начале и середине девяностых, там было много указателей и вообще всяких вещей, подчеркивающих: у нас свободная страна, хочешь — делай это, хочешь — делай то.

Разница видна, например, по надписям на старом причале в Феодосии. Он весь оклеен табличками: входить запрещено, ходить по причалу запрещено, причаливать запрещено и так далее. Возможно, там где-то разрушена арматура. А в Америке это выглядело бы иначе: это старый причал, вы идете на него, но, если идете дальше, берете ответственность за свой поступок. Если свергнетесь с него и сломаете ногу, вы не сможете взыскать деньги с владельца причала, с кого-то еще или с государства. Это ваш страх и риск.

Это важное экзистенциальное переживание. Недаром гештальт-терапия вначале была обозначена как экзистенциальный психоанализ. Многие вещи мы делаем на свой риск: берем риск что-то сделать, остаться в ситуации или уйти; обсудить что-то с человеком, например с терапевтом, рассказать действительно важное о себе. Или, наоборот, берем риск не рассказывать — потому что неудобно, стыдно, непривычно, потому что вообще непонятно, как к этому относиться.

Работает множество защит от материала, который сложно обсуждать. Но если этот материал сложен для обсуждения, я не могу быть в нем свободен. Я постоянно цензурирую одно, другое, третье, ограничиваю свои желания.

Общество, конечно, желает мне добра. Но я, например, удивляюсь борьбе с курением. Для меня это была поломка системы Соединенных Штатов. Я свободен: хочу курить — курю, если это не нарушает свободу другого.

Мы гуляли в Калифорнии какой-то гештальтической компанией. Один гештальт-терапевт всю жизнь курит, как Фриц Перлз, черт побери, который из-за этого теперь стал менее популярным в Штатах: с курением ведь надо всем бороться. Идет человек по улице, никого вокруг нет, останавливается машина, и какая-то правильная американская тетушка начинает отчитывать Нину за то, что она идет по улице и курит. Это называется свободная страна. Похоже, они потеряли все свои свободы. Может быть, какие-то и остались, не знаю.

На мой взгляд, то же относится к большинству действий. Не надо регулировать людей, потому что этим регулированием мы только убираем естественный отбор. Если человек делает что-то против себя — ну, в соответствии с этой самой премией Дарвина. Сколько народу сейчас посрывалось, делая разные селфи. Естественный отбор хорошо работает. Жалко человека, черт, но с такой глупостью нельзя жить.

Если мы убираем естественный отбор в этом, он будет работать в чем-то другом — возможно, гораздо хуже, затрагивая не только самого человека, но и многих других. Поэтому свобода означает ответственность. И ответственность — не то, что большой дядя вызовет меня и спросит: «Ты почему это сделал?» Ответственность — это способность ответить самому себе: «Что ты делаешь, что творишь-то?» Иногда честный ответ: «Не знаю, что творю». А иногда: «Хочу таким способом вот эту штуковину туда перетащить». Мне говорят: «Помочь тебе?» — «Да, помочь». Хорошо, мы договорились, вместе можем что-то сделать. Между нами что-то налажено.

Для меня гештальт-терапия — это возможность свободы. Прежде всего, возможность вернуть свободу мыслям. Я бы прямо написал это как основной лозунг гештальт-терапии: верните свободу своим мыслям и фантазиям. Это должно быть абсолютно свободным. Мои фантазии, мысли, мечты — это первичная свобода. Если ее нет, остальной свободы просто не будет.

Дальше наступают фильтры. Прежде чем из своих мыслей сделать высказывание и кому-то его адресовать, нужно профильтровать, проверить раз десять, а может, и больше. Потому что вербальная свобода — уже совсем другой уровень. А если я хочу сделать из этого действие, стоит проверить еще больше, раз сто, прежде чем свободную мысль производить в действии.

Большинство людей, мне кажется, не очень четко различают эти вещи. Поэтому, когда человек что-то высказывает, высказывание часто воспринимают как действие. А это совсем разные вещи.

У Фрица Перлза был пример работы с женщиной, связанный с отделением от матери: «Ты уже взрослая, зачем тебе мама?» После того как она сказала: «Да, я взрослая, мне мама ни к чему», он рекомендует: «Убей маму. Представь, что это мама, и убей ее». Он предлагает это не просто так. Как психоаналитик он знает, что за этим лежит: там действительно есть агрессивный импульс, и только за счет освобождения этого агрессивного импульса может произойти сепарация. По-другому она не происходит.

Слова «убей маму» не являются рекомендацией, это игра. И крайне важно то, что происходит потом. После того как она это делает, он говорит: «А теперь стань мамой. Вот у тебя дочка, и дочка тебя убила. Как тебе?» Она плачет, ей больно, ей плохо. То есть она ассимилирует другую сторону вопроса. И это самый важный момент.

Я знаю вполне драматический эпизод в другой организации. Человек посмотрел эту работу, которая выглядит как работа классика, где вроде все можно. Терапевт, проводивший сессию, видимо, не досмотрел работу до конца и сказал клиентке: «Убей маму». На этом сессию закончили. А клиентка оказалась психотической, приехала домой и действительно зарезала маму, потому что была неадекватна.

Нужно очень думать, прежде чем копировать сложные, творческие, рискованные работы терапевта. Если я говорю что-то рискованное, то, прежде чем сказать, проверяю и примеряю это десять раз, сто раз. Важно, с одной стороны, быть свободным в фантазиях, допускать что-то очень резкое, а с другой — прежде чем говорить, много раз проверить. Особенно важно, чтобы это оставалось на вербальном уровне и не переходило в уровень действий.

Часто человек говорит, что ему не хватает любви от другого человека. Обычно это проекция: мне не хватает любви — значит, я не даю кому-то любви. Люди, как коровы для производства молока, в основном существуют для производства любви: ее нужно кому-то отдать, куда-то деть. Если человек перекрывает все краники своей любви к другим людям, его начинает рвать от ненависти, напряжения и еще чего-то. Дело не в том, чтобы получить любовь, а в том, чтобы отдать ее, хоть куда-то пристроить.

Но большинству это не нужно: людям тяжело, когда им пристраивают любовь. От этого возникает очень неприятное, одно из самых тяжелых чувств — благодарность, которую трудно пережить. Поэтому люди скорее склонны от этого убегать. Их, конечно, можно преследовать и залюбить, но это, наверное, чересчур жестоко. И потому люди, слава богу, придумали Бога: Бог все стерпит, его можно любить. Еще можно любить природу — сейчас это особенно хорошо. И гештальт-терапию тоже можно любить: она ничего, все стерпит.

Одно из важнейших открытий — это цикл контакта-отхода. Когда нам что-то нужно в окружающем, мы должны проявить некоторую агрессивность в гештальтистском смысле. Это не значит, что нужно бить всех, от кого ты чего-то хочешь. Так делают дети в определенном возрасте, когда не понимают, каким образом получить желаемое. Но мы уже не дети, поэтому можем просто приблизиться, удерживая избыточные импульсы. Однако это приближение — уже агрессия.

Например, я посредством всей этой электронной системы вполне агрессивно трясу ваши уши, качаю ваши барабанные перепонки. Это агрессивное, осознанное и направленное действие. Мне иногда нравится это делать, нравится вызывать у вас какой-то ответ. Поэтому сначала нужно выйти, потом постараться выделить или обнаружить то, что я хочу получить. И это желаемое нужно максимально очистить от всяких примесей и дополнений, чтобы получить для себя наиболее полезный и чистый продукт. Дальше наступает момент полного контакта.

Этот путь очень сложный и вообще является центральной фигурой в гештальт-терапии. Чтобы дойти до полного контакта, нужно преодолеть все формы сопротивления: начиная с конфлюенции, а также интроекцию, проекцию, ретрофлексию. Это длинный и сложный путь, который очень часто обрывается и останавливается, так что действие не осуществляется. Тогда я не получаю того, в чем нуждаюсь.

А нуждаюсь я, скорее всего, как и все люди, в каких-то межличностных вещах: мне что-то нужно от других людей, и это нужно как-то удовлетворить. Если я этого не получаю, то страдаю, херею и так далее. На самом деле мне бывает нужно выделить и получить любовь — в разных формах, в которых она существует. Тогда все в порядке. В этом смысле цикл контакта позволяет осуществить полноценный обмен с окружающей средой, с людьми, которые для тебя важны.

Цикл контакта тренируется в терапии. Почему? Терапевт лучше знает об этих ловушках и действует как тренер: примерно как спортивный тренер, который говорит, что здесь лучше не напрягаться, а силы приберечь для другого. В процессе терапии постепенно и клиент начинает делать это все более эффективно.