Гештальт терапия завтра. Перспективы работы с личностными нарушениями

Наконец-то завершается вся эта пасхальная история. В Одессе было два основных пасхальных события, и оба, безусловно, связаны с еврейской традицией: еврейская Пасха и завершающий всё это Пасхал. Отчасти это связано и с базовыми идеологическими вещами гештальтерапии, да и психотерапии вообще.

Психоанализ начал путешествовать по странам, во многом опираясь на своё сильное еврейское происхождение, потом то же происходило с гештальтерапией. В этом смысле психотерапия хотя бы наполовину связана с традицией народов, перемещающихся и спасающихся. И сама эта деятельность во многом помогает людям адаптироваться в мире, насколько возможно компенсировать какие-то индивидуальные особенности.

Люди, присутствующие здесь в зале, смогли скомпенсировать свои индивидуальные особенности достаточно успешно. Те, кто не может этого сделать, находятся под присмотром клиники. В этом, собственно, и разница: особенности есть у всех, это совершенно точно.

Что касается гештальтерапии, недавно я обнаружил свидетельство о регистрации первого гештальт-института на всём советском, а если добавить слово «пост-», то всё равно советском пространстве. Это был Московский гештальт-институт, зарегистрированный в мае 1992 года. На тот момент, когда я включался в эту работу, я, конечно, никак не предполагал, как буду чувствовать себя сейчас, оказавшись в списке его основателей и руководителей. Немного странно это ощущать, но ладно.

Когда мы всё это начинали, для меня это был отчасти социальный эксперимент. В Московском университете я специализировался у Б. В. Зейгарник по патопсихологии и социальной психологии, и как человека из социальной психологии меня, конечно, интересовали всякие социальные эксперименты.

Эксперимент был связан со следующим. Психоанализ начал эту деятельность примерно на пятьдесят лет раньше гештальтерапии, и во всех странах обычно существовала такая последовательность. В постсоветском пространстве картина была иной: психоанализ фактически ещё не существовал. Я участвовал в первых психоаналитических программах, а Московское психоаналитическое общество организовывал один из моих друзей, Сергей Карачев.

Гештальтерапия ступила на эту землю практически одновременно с началом развития всех психотерапевтических направлений. На мой взгляд, у неё были очень хорошие основания для продвижения. Российская ментальность в значительной степени коллективистская, а чтобы успешно существовать в индивидуалистическом мире, нужно уметь пользоваться своей индивидуальностью: чувствовать границы, распознавать собственный интерес и отделять его от интересов множества. Иногда интересы совпадают, иногда нет. Необязательно из-за этого конфликтовать, но они могут быть различными.

Гештальтерапия гроссовского направления хорошо поддерживала именно эту часть. В то время в Соединённых Штатах гештальтерапия, наоборот, сильно ушла в индивидуализацию, тогда как обществу там нужно было развивать всякие коммунальные вещи. Меня это очень удивляло, когда я ездил в Штаты в девяностые годы: повсюду продвигались формы общей деятельности, которые в Советском Союзе жёстко игнорировались, — школьные или районные инициативы, сборы, что-то вроде субботников в Калифорнии. Это был не Советский Союз, поэтому для меня это выглядело неожиданно.

Гроссовская гештальтерапия в тот период была слишком сосредоточена на индивидуализации, а у нас задачи в целом были противоположными: индивидуализацию нужно было усиливать. Для меня это и стало социальным экспериментом — как поддерживать развитие направления так, чтобы оно стало действительно работающим на нашей территории, и что из этого получится через несколько лет.

Сейчас мы видим, что численность психоаналитиков и гештальттерапевтов приблизительно равна. Это значит, что направление развивается настолько же успешно, как психоаналитическое. С моей точки зрения, гештальтерапия относится к динамическим направлениям, то есть к тем, которые рассматривают психические процессы как поток, как развитие. Это важная часть.

Возможно, у меня несколько радужные представления о перспективах гештальтерапии, но несколько вещей всё-таки хочется сказать. Прежде всего, гештальтерапия — практически идеальная мировоззренческая основа для практикующего психолога вообще, для психологической практики. Она подразумевает множество вариантов.

В начале важными основаниями гештальтерапии считались теория поля, диалог и феноменология. Для меня сейчас важнее реализм и релятивизм. Реализм означает, что мы прежде всего смотрим на связь с реальностью и на способность человека тестировать реальность. Если человек её не тестирует, то это, по хорошему определению, относится к области психотических состояний. Это может быть временное, а может быть устойчивое состояние. Поэтому реальность необходимо тестировать.

Но чтобы тестировать реальность, нужно перестать спорить о том, есть она или нет. Она есть. Называть её можно как угодно. Например, в одной из традиций, о которых я уже говорил, реальность может называться Богом, посредством которого наши души могут контактировать друг с другом, если обратиться к философии Мартина Бубера и через него — к еврейской традиции. Важно, что реальность существует. Если это отрицать, мы не сможем различить, что происходит на самом деле.

Второе — это релятивизм. Он означает, что реальность непознаваема. Она не предмет познания, а средство познания. Получается, что единственно правильной точки зрения нет. Поэтому действия гештальттерапевта могут быть самыми разными. Хочет гештальттерапевт заниматься гипнозом — прекрасно. Больше опирается на поведенческий компонент терапии — тоже прекрасно. На уровне метода гештальттерапевта распознать невозможно, и это очень важно. Уместны самые разные стили работы.

Стиль Фрица Перлза тоже сохраняется. Я специально долго искал коллег, которые непосредственно у него учились. Был хороший человек, уже умерший, Сильва Картер из Лиссабона, продолжавший традицию Перлза. Каждый год он по средам или четвергам проводил открытые беседы.

Комиссия, которая принимает специалистов, может случайно, без всякого связного умысла, состоять из людей одного направления. Тогда стиль работы другого направления оказывается для них непонятным, враждебным или вызывает ещё какую-то реакцию. Как с этим быть, я не знаю. Знания, конечно, вещь хорошая, но опыт важнее всего: количество часов индивидуальной работы, участие в группах и так далее.

С этой точки зрения стандарты не закрывают всего. Есть ещё пункт, связанный с личными убеждениями людей. В качестве такого примера я могу привести мой давний спор с Жеромом о гаджетах в группах. Жером всячески запрещает их, считая это страшным нарушением. Я же опираюсь на терапевтический принцип: если что-то возникает, значит, оно возникает по какой-то причине.

Когда кто-то говорит: «Уберите, пожалуйста, вот это», я отвечаю: «Вы тогда займётесь этим с интересом, а не тем, что происходит здесь». Если человек выбирает другой интерес, к этому надо относиться с уважением. В первой книге Перлза много внимания уделено тому, что первичная фаза насилия — это насилие сосредоточения: когда я заставляю себя насильно на чём-то сосредоточиться.

В этот момент мне интересно что-то другое. Если это другое становится очень интересным, а я всё равно пытаюсь сосредотачиваться на положенном, я начинаю страдать. Чтобы разрешить внутренний конфликт, мне уже нужно выработать какой-то симптом: заболеть головой или сделать что-нибудь ещё, чтобы развести этот конфликт. Поэтому, с моей точки зрения, если использование гаджета не мешает окружающим, то нет проблем.

Для меня нет существенной разницы между человеком, который сидит с открытыми глазами, но фантазирует, пребывает в своём внутреннем мире, о чём-то мечтает и что-то представляет, и человеком, который использует для этого экран. Единственная разница состоит в том, что фантазирование, возможно, лучше упражняет воображение. Но посмотрим, как будет дальше. Сейчас растёт поколение, которое, я не знаю, как будет читать книжки. Раньше было хорошо сначала читать книгу, а потом снимать по ней кино. Но зачем читать длинный текст, если он уже существует как кино? Думаю, эта ситуация будет меняться.

Когда мы ехали в машине, как раз говорили о том, что меняется ситуация, например, из-за жизни в мегаполисе. Если человеку нужно ехать с одного конца Москвы к вам два часа ради пятидесяти минут работы, а потом ещё два часа обратно, возникает серьёзный вопрос. Не потому, что очная работа плоха, а потому, что на фоне этих четырёх часов пятьдесят минут нашей встречи конкурируют с чем-то другим. В дороге тоже всякое может случиться. Возникает вопрос эффективности: это уже слишком большие затраты ради такой работы.

Поэтому всё чаще договариваются встречаться раз в месяц или используют другие варианты. Я совсем не против таких вариантов в индивидуальной работе. Что касается групповой работы, то при нынешнем техническом развитии я, как групповой терапевт, не считаю работой с группой работу в Skype. Первую группу я вёл в 1978 году, и для меня важнейший источник информации — кто на кого смотрит в группе.

Когда все лица расположены передо мной на экране, я не понимаю, кто на кого смотрит. Контекст уходит, и я не могу ориентироваться на поле группы, на это пространство. Если бы я мог видеть его объёмно или на множестве экранов, различая, кто на кого направляет взгляд, это было бы нормально. Но такой информации у меня нет. Хотя в перспективе, думаю, нечто подобное вполне возможно.

Если люди уже преуспели в изготовлении секс-роботов, о чём я читал, хотя сам этого не видел, то вполне можно сделать какое-нибудь чучелко для психотерапевта. Его можно где-то разместить, а терапевт в шлеме виртуальной реальности сможет находиться в общем пространстве и как-то управлять его действиями. В таком роде это вполне возможно.

Когнитивно-поведенческая терапия и гештальттерапия вовсе не так далеки друг от друга. У книги «Гештальттерапия» три автора. В российском издании других авторов почему-то просто убрали, хотя их идеи в книге представлены. Вообще книга состоит из двух частей: теоретической и практической. Практическая часть написана Хефферлайном, а Хефферлайн был поведенческим терапевтом. В этом смысле в самом начале гештальттерапии лежит поведенческая терапия.

Поэтому, когда меня спрашивают, чем мы занимаемся, я отвечаю: это можно назвать когнитивно-гештальттерапией, КГТ. Просто, к сожалению, многие люди недостаточно образованы. В частности, среди тех, кто открывает для себя поведенческую терапию, есть те, кто воспринимает гештальттерапию как противника. Надеюсь, со временем они будут больше ориентироваться и перестанут это делать.

Гештальттерапию воспринимают как противника потому, что она обычно обозначает творческий подход. А люди, склонные к жёстким правилам, пытаются найти схему: при таком диагнозе действуй только так. Всё оказывается устроено механически, без творчества. Но человек, который кажется совершенно безнадёжным, иногда может сделать что-то очень интересное — порой гораздо более интересное, чем я сам.

В 1980 году, когда я был на практике в научной клинике с больными шизофренией, ко мне ради розыгрыша прислали пациента, который был в бодрственном состоянии нарушенного сознания. Он сидел в углу кабинета и, казалось, никуда не годился. Я задал ему простые вопросы об ориентировке: где он находится, какой сегодня день, какой год. Ответы были очень невнятными; он не был ориентирован ни во времени, ни в пространстве.

Тогда я решил для полноты задать ещё один вопрос: «А как вы думаете, сколько вы здесь пробудете?» Он поднял глаза и сказал: «Ну, я ещё не доктор». И ведь сказал абсолютную правду. После этого он сидел там долго. Мы так и не узнали, что это было.

Возвращаясь к будущему психотерапии: есть несколько важных пунктов, которые делают это направление очень перспективным. Я сейчас намеренно говорю не только о психотерапии, а о частной психологической практике вообще. Основную часть процессов, обеспечивающих жизнь человека, можно автоматизировать. Например, массаж: есть массажные кресла, которые вроде бы делают всё необходимое. Но они совершенно не учитывают того, с кем имеют дело. Это не диалог, а механическое воздействие. Поэтому массажисты будут существовать вечно: автомат их не заменит.

То же самое относится к частнопрактикующему психологу. Его не заменит никакая программа. Программа может только имитировать присутствие человека в диалоге, но всегда будет делать это без полного учёта того, что происходит здесь и сейчас. Можно бесконечно усложнять устройство: сделать массажное кресло компьютерным, чтобы оно снимало все параметры тела и подстраивалось под них. Но это дикие усложнения, а взаимодействия и коммуникации всё равно нет.

Диалогичность, существующая в гештальттерапии, — это основа, на которой, в общем-то, построен человеческий мир. То, что находится между нами, оказывается важнее всего. В социальном, человеческом мире мы представлены через актуальности, через Personality. А Personality — это такая оболочка, которую мы несём вместе с физическими данностями и множеством важных интроектов. Одна из важнейших частей Personality — интеграция.

В апреле на клинической конференции было несколько разговоров о множественной личности. Сейчас в терапии это большая редкость. За всю мою практику у меня, по-моему, было три человека, про которых я мог чётко сказать: да, это множественная личность. В остальных случаях это уже не так очевидно, потому что подобная раздробленность как будто становится социальной нормой. Если у человека в одной ситуации одно, а в другой — другое, это уже воспринимается как нормально. В одной социальной сети он представлен одним образом, в другой — другим, на работе может быть третьим человеком.

Это опасная тенденция. Образец, который Оруэлл обозначал как двоемыслие и считал очевидной патологией, на уровне повестки становится нормой. Одна из моих коллег, связанная с динамической концепцией Personality, недавно написала очень интересную статью об осознанных нарциссах. Нарциссизм изменился: раньше приходили люди, не знавшие, что они нарциссы, а теперь часто приходят те, кто уже это знает и пытается как-то компенсировать. Эта личностная оболочка стала больше, и человек уже удерживает собственную особенность как свою особенность.

То же касается двоемыслия и людей, которые раньше однозначно получили бы диагноз шизотипического расстройства Personality. Сейчас это практически норма. Общество достаточно адаптировано, чтобы такие люди со своими особенностями могли успешно жить, продвигаться и иногда быть успешнее многих других. Например, избегание контактов сегодня вполне возможно: можно почти ни с кем не разговаривать, заказывать всё необходимое через интернет, там же осуществлять рабочую коммуникацию.

По сути, это тот же Аспергер, но Аспергер, который уже не нуждается в коррекции: общество скорректировало среду. То, что раньше мешало быть таким человеком, теперь может быть преимуществом. Он программист, работает в основном ночью, особенно никто ему не нужен, оплату и работу получает без личных контактов — всё в порядке. Люди, чьи особенности в 1982 году не дали бы им нормально жить, сейчас живут вполне успешно.

Пограничные расстройства, конечно, остаются самой сложной для компенсации категорией. Их потребность в контакте сталкивается с маленькой аутистической частью; они обнаруживают конфликт и присоединяются к одной из его сторон. Мне кажется, именно эта категория сейчас очень сильно прорвалась в организацию общественной и социальной жизни, как будто именно пограничные люди этим рулят. Они научились занимать значительные интеллектуальные ресурсы через современные технологии, а обеспечение безопасности уже достаточно велико, чтобы о ней особенно не задумываться. Думаю, в будущем больше внимания будет уделяться именно пограничным расстройствам.

Работа с ними сложная и очень трудоёмкая для терапевта, потому что это единственная категория, с которой необходимо конфронтировать. Для конфронтации нужны силы, устойчивая позиция. Получается, что ты становишься каким-то тренером, единоборцем в спарринге, и от этого сильно устаёшь.

Если говорить о будущем гештальтерапии, то будет всё больше легализовываться дистанционная работа. Дистанционные средства всё равно будут периодически прерываться очными встречами, скорее всего в групповом формате, потому что группу заменить нельзя. И самое главное — будет развиваться продолжающаяся работа. Консультативный жанр, мне кажется, не особенно изменится: останется примерно таким, какой он сейчас. Гораздо важнее будет устойчивый терапевтический сеттинг.

Терапевт должен быть достаточно хорошей матерью, а клиент в отношениях с ним совершает те же движения, что обезьянка в известном эксперименте. У достаточно хорошей матери есть две характеристики: за неё можно зацепиться, и она устойчива, предсказуемо находится на своём месте. Именно это обеспечивает терапевт. Если что-то из этого меняется, терапевтические отношения не выстраиваются. А дальше клиент приходит раз в неделю, цепляется и некоторое время находится вместе с терапевтом.

Терапевтические ошибки, которые я понимаю в своей практике, были связаны с тем, что я нарушал это терапевтическое равенство. Например, поработав в научной работе с большим количеством родственников наркоманов со стажем, я встречаю женщину, у которой сын наркоман, и радостно говорю: «О, ваш случай я знаю, всё отлично». В этот момент я выскальзываю из контакта, и контакт с ней разрушен.

На самом деле не я плачу клиенту, который ко мне пришёл, а он платит мне. Он меня нанимает, значит, у него есть соответствующие возможности. Он точно не хуже меня. Среди клиентов огромное количество людей, которые лучше меня, финансово состоятельнее, больше разбираются в тех или иных вещах. Конечно, приятно сидеть в позиции великого, могучего психотерапевта, к которому приходит несчастный человек, а ты, как доктор Айболит, его спасаешь. Но это совершенно не соответствует реальности.

Реальность состоит в том, что человек нанимает меня, чтобы вместе с ним говорить о нём. Поэтому эти пятьдесят минут мы говорим о нём. Если мне приходит в голову что-то про себя, я десять раз проверяю, как это связано с клиентом и стоит ли вообще это высказывать. Сейчас в гештальттерапии появилась какая-то безумная мода рассказывать клиенту что-то о себе: «Мне тут что-то…» Но сначала надо подумать: имеет ли это отношение к клиенту? Если в этом месте мне захотелось пописать, это вполне может быть просто состоянием моего мочевого пузыря и не иметь к клиенту никакого отношения. Тогда этим не надо делиться.

Я не за то, чтобы гештальттерапевт был абсолютно закрыт от клиента. Я за то, чтобы многое проверять: десять раз проверить, прежде чем что-либо сказать.

В ближайшее время, скорее всего, будет формироваться общемировая частная психологическая практика благодаря интернету. Появится достаточно твёрдая единица — стоимость часа гештальт-работы, вероятно, более или менее средняя по всему земному шару. В общем, нет большой разницы, работать с человеком с Кипра, из Майами, из Австралии или из отдалённого района Москвы. Ещё неизвестно, откуда быстрее добираться. Жизнь квалифицированного терапевта будет определяться в том числе тем, сколько часов он работает.

В этом смысле я следую Полу Гудмену, одному из авторов «Гештальт-терапии». Он был анархистом, и я тоже поддерживаю анархию — но конституционную: когда есть правила, люди живут по правилам, а главного нет, потому что он не нужен.

Однако важно не повторять ключевую ошибку анархистов, которые всё время пытались бороться с «отцами», взрывая старцев и совершая прочие глупости. Есть естественная иерархия и искусственная. В естественной иерархии кто-то родился раньше, кто-то позже; в этом нет ничего ужасного, просто есть разница. Я учился у Жан-Мари Робина, Сержа, Боба Резника, Карла Сильса и многих других. Учиться — хорошее дело. И я всё равно всегда буду у них учиться: кто-то кого-то породил, кто-то был раньше. Это нормально и важно учитывать.

А есть искусственная, безумная идея демократии: кого-то выберем, и он будет главным. Ничего подобного. Формально я записан президентом нашей общественной организации — Общества практикующих психологов, — но всегда говорю, что это глупая демократическая идея. Я не президент, я создатель. К сожалению, язык устроен так, что эту разницу трудно отразить. Но я занимался созданием этого гештальт-сообщества, и меня очень радует, что оно развивается, что оно интернационально.

Оно позволяет людям, понимающим стандарты и уровни образования, перемещаться даже в трагических и драматических обстоятельствах. Такой невольный эксперимент произошёл в связи с войной. У нас была большая психологическая группа; часть осталась, но, думаю, осталось процентов двадцать, остальные разъехались. Когда я сравниваю, кто адаптировался лучше, выясняется, что гештальтисты адаптировались быстрее, потому что входили в уже существующее сообщество. Если случается какая-то беда, а она может случиться, то наличие профессионального сообщества позволяет людям перемещаться, находить работу, устраиваться и нормально организовывать свою жизнь. Это создаёт очень важное ощущение безопасности.