Лекция 1

Доброе утро. Это первая лекция первого онлайн-интенсива: раньше мы так работать не пробовали. Не знаю, что из этого получится, потому что жанр довольно новый. Но мне кажется, здесь важно сделать два акцента, которые для меня определяют гештальтерапию. Первый — акцент на реализме, на том, что существует реально. Второй — на релятивизме: то, что мы предполагаем, — только наше мнение, причем мнение каждого отдельного человека. Общее мнение — это согласованные реакции, но и они все равно складываются из мнений отдельных людей.

Гештальтерапия возникла как ответвление психоанализа: это направление создавали психоаналитики с большим стажем. У Фрица Перлза к тому моменту было, кажется, около двадцати пяти лет работы в психоанализе. В этом смысле основа гештальтерапии во многом эволюционная. Обычно говорят о двух ветках развития — революционной и эволюционной, — но гештальтерапия все-таки относится скорее ко второй.

Как эволюционное направление она возникла на фоне трансформации общества, когда общество уже достаточно отошло от мировой войны и появилась надежда, что такой войны больше не будет. Общественные движения стали свободнее, и гештальтерапии пришлось приспосабливаться к этому освобождению. Она успешно приспособилась к изменениям.

Сейчас мы видим следующее изменение — довольно странное и смешное, потому что оно выглядит как фантастическая атака на свободы, словно нападение чужих инопланетян из фантастических фильмов. Отменяется возможность перемещения людей между странами, возникает волна запугивания. Это как будто противоположность шестидесятым годам, когда расцветала гештальтерапия: от свободы человека в едином мире мы переходим к свободе каждого в своей клеточке. Внутри клеточки делай что хочешь, но перемещаться между ними невозможно.

Если я увижу у кого-нибудь бутылку воды и захочу попить, я все равно не смогу получить эту воду. Вы у меня тоже не получите чаю. Границы между нами в этом варианте становятся абсолютными. Настолько, что люди периодически забывают выключать микрофоны или надевать рубашку, выходя в эфир: все в общем-то безнадежно разделено.

Наша большая группа людей, участвующих в интенсиве, существует только в виртуальном пространстве. В реальности я даже не могу представить, как именно мы связаны, потому что не до конца понимаю сам этот процесс. Думаю, большинство из вас тоже его не до конца понимает. И это, кстати, еще одна произошедшая революция: люди пользуются тем, чего не понимают.

В те же шестидесятые годы, во время расцвета гештальтерапии, люди старались понимать все. В книгах того времени все объяснялось. Идеалом был человек, который знает, как электричество идет по проводам, как работает радио, каким образом в телевидении делается развертка, как плавают подводные лодки и так далее. Сейчас становится понятно, что этот массив знаний слишком велик: большинству людей не просто не нужно все понимать — это уже невозможно. Люди с энциклопедическим складом ума практически теряются. Вместо них есть Яндекс, Алиса, Siri и так далее, которые выполняют ту же функцию.

В результате люди начинают воспринимать инструкции, а не понимать процессы. Важнее всего становится: скажи это, сделай это. Мир во многом начинает напоминать древние времена, описанные у Фрейда в книге про табу, — когда что-то запрещено, что-то разрешено, что-то дано.

Судя по обращению с масками, большая часть людей — неважно, руководящих этим процессом или использующих маски в реальной жизни, — воспринимает их как некий магический предмет, который чудесным образом защитит от инфекции. И обращаться с ним тогда надо как с магическим предметом. Едет, например, человек один в машине и почему-то в маске. Кого он боится заразить, что может до него добраться — неважно. Он защищен, он в домике, и ковид его не укусит.

Вывод из этого несколько печальный: человечество стремительно глупеет. Никому не нужно выстраивать цепочки умозаключений, сильно раздумывать о своей жизни. С другой стороны, при этом стремительном поглупении свободу получают надежно упакованные внутренние бесы каждого человека, внутренние сумасшедшие. Они проявляются через симптоматику, через странные суждения, через большое количество амбивалентности.

Человек одновременно чего-то хочет и не хочет, но не может уяснить, что и желание, и нежелание — это он, что это одно и то же. Например, в одном обсуждении вполне разумная участница третьей ступени возмущалась: зачем нужна виртуальная встреча, ведь это все фальшивка, она и так постоянно работает в виртуальной реальности и не видит в этом смысла. Я говорю: хорошо, давайте соберемся в Москве, в офисе, в Заветах. Тут она тоже возмущается: как же я поеду в вашу Москву, где все болеют вирусом и все запрещено? Нет, не поеду. Получается, что и так нет, и так нет.

А недовольство она предъявляет руководителям программы. Потому что, если мы регрессировали на уровень первобытных племен, то вспоминается драма «Царь Эдип». Неправильность царя Эдипа обнаружилась каким образом? Народ под его управлением начал болеть инфекциями, возникли чума или что-то подобное, бедствия в виде проливных дождей. И на этом основании народ решил, что правитель нехороший, его надо менять: он прогневал богов, и боги послали такое безобразие на всю страну.

Приблизительно такой же всплеск первобытного мышления я сейчас вижу во многих вещах, в частности в программах, где мы являемся руководителями. Конечно, руководители виноваты в том, что ковид.

Из-за того, что мир меняется, нам приходится творчески приспосабливаться. При этом мы что-то теряем, а что-то приобретаем. Сейчас я читаю лекцию, вижу девять квадратиков с лицами и при этом нахожусь в хорошем месте, с хорошей погодой. Я смотрю мимо планшета: там море, идут корабли, цветы треплются на ветру. В результате есть и плюсы, и минусы.

Сегодня вспоминали, что по плану у меня должна была быть поездка на большой белорусский интенсив — на три дня, на Белое озеро. Это было бы удовольствием: прокатиться по хорошей трассе, потому что теперь от Москвы до Бреста она вся хорошая, выехать в летнюю погоду, может быть, пораньше, посмотреть рассвет, где-нибудь хорошо поесть. Сейчас мне тоже приятно и хорошо. Вот ведь как удивительно: и это хорошо, и тут хорошо. Значит, более или менее удалось творчески приспособиться, и нам все-таки удалось встретиться.

Основание для виртуальной работы — это, конечно, сильные ограничения. Никто из нас не может друг друга потрогать, мы видим говорящие головы. Чтобы удерживаться внутри процесса, приходится выполнять определенную интеллектуальную работу. При реальном присутствии другого человека она совершалась бы автоматически, потому что это естественный процесс. Обучение работе с виртуальными изображениями — уже искусственный процесс, дополнительная работа для каждого. От этого больше утомления, больше усилий, чтобы удерживать себя в том, что картинка на экране важнее, чем, например, трясогузка за окном. Хотя трясогузка реальная, а картинка — всего лишь картинка.

С другой стороны, картинка абсолютно безопасна. Может быть, среди присутствующих есть носители вируса — ну и слава богу, никого это особенно не волнует. В этом смысле мы парадоксальным образом оказываемся еще свободнее, чем в реальном мире. Не говоря уже о возможности изменить себе фон и оказаться там, где хотелось бы находиться. Люди периодически это делают: можно выбрать какой-нибудь романтический фон. Почему-то во многих случаях это Мост Золотые Ворота в Сан-Франциско, известный большим количеством самоубийств. Видимо, это другая сторона вопроса.

Ситуация кризиса предоставляет много возможностей, но закрывает традиционные возможности. Я работаю сейчас с группой супервизоров, и есть идея провести старое упражнение, которое, по-моему, было символом прежнего способа работы в гештальтерапии, — горячий стул. Но как его провести здесь? Никак. Картинки перемещаются по своим законам, я не могу выбрать место, чтобы находиться в центре. Кто-то включился, что-то изменилось — и расположение людей уже другое.

Между тем расположение людей в группе — один из первичных навыков, который был доступен даже самым дефектным больным шизофренией, при уже сформированном интеллектуальном и эмоциональном дефекте. Когда я работал в клинике в восьмидесятые, мне было интересно посмотреть, с какой степени аутистического разрушения начинают работать групповые эффекты. Я изучал литературу и сам это наблюдал. Один из первых групповых эффектов, который был отмечен в литературе и который я замечал сам: даже люди с очень сильными нарушениями стараются занять постоянное место в группе.

Здесь это невозможно. Более того, мы все видим эту картинку по-разному, люди сочетаются на экране разным способом. Вот я сейчас тыкаю вниз — как вы думаете, в кого я попадаю? В моей реальности я попадаю в Оксану Блезу, а в вашей это выглядит иначе. У нас нет даже такой согласованности. Возможно, это будет преодолено: появится отредактированная или специализированная программа не для деловых конференций, а для психотерапии, с психотерапевтическими возможностями. Например, со стабильным расположением участников на экране в процессе работы. Это было бы очень удобно.

Если говорить о гештальтерапии и новом времени, то хорошая новость состоит в том, что развитие виртуальной психотерапевтической практики дает несколько важных возможностей. Во-первых, оно дает фантастическую свободу. Вы ограничены в основном языками, которыми свободно владеете, а не территорией. Можно работать везде, во всем мире.

Следствием станет выход на рынок, где в конце концов установится некая усредненная стоимость услуг. Постепенно терапевтический час станет чем-то вроде биткоина или, скорее, золотого эквивалента. Если вы продаете время своей жизни, то оно в разных местах будет стоить более или менее одинаково. Если при этом вы живете там, где расходы меньше среднего, то живете очень хорошо: у вас хорошие доходы, все нормально.

Второй плюс состоит в диверсификации финансовых потоков. Становится сложно одномоментно потерять источники доходов. Мы легко видим обратное, когда человек работает на большую, устойчивую корпорацию — например, Boeing, — а потом вдруг остается без денег, потому что все яйца были в одной корзинке. Или он работает на одно государство, а потом государство странным образом трансформируется и забывает о своих обязательствах перед гражданами. Психотерапевты, работающие в онлайн-режиме, оказываются достаточно защищены от штормов, которые неизбежно будут происходить дальше.

Устойчивость мировой экономики уже сейчас во многом искусственна. Вопрос только в том, когда и что будет: существует масса предположений. Но хорошая новость в том, что наша деятельность устойчива. Правда, есть культурные ограничения помимо языка. Я думаю, что есть, потому что в разных культурах существуют разные табу, и то, что в одной культуре абсолютно табуировано, в другой может быть совершенно допустимым.

Школьников старших классов будут учить тому, как использовать психолога: в каких случаях стоит обращаться, что нужно делать, как это работает и так далее. Это нужно всякому человеку, у которого есть временные и финансовые возможности, а также возможность обеспечить безопасность своей жизни.

Когда мы имеем дело с кризисом планетарного масштаба, вероятно, начинают действовать законы военной медицины. По этим законам помощь оказывают наиболее легкораненым — тем, кого можно быстрее всего поставить в строй. А теми, кто совсем тяжел, занимаются потом: это уже вторая работа. Тогда психотерапия становится все больше работой для людей, которые с точки зрения окружающих выглядят совершенно здоровыми. Это часть психогигиены, часть работы со здоровыми людьми.

Понятно, что больные более стабильны, они никуда особенно не деваются, и с ними можно работать. Это хорошее, вполне благое занятие, хотя в определенном смысле и бесперспективное. Если мы имеем дело, например, с шизофреническим процессом, он идет своим путем. Мы, конечно, можем адаптировать человека к жизни с этим процессом, но сам процесс этим не отменяется. Когда есть биологический базис заболевания, это прежде всего прерогатива доктора. Психологическая работа помогает обеспечить хорошую адаптацию в окружающем мире, развить нормальную компенсацию трудностей — иногда очень хорошую. Такая компенсация позволяет многим творческим людям устраивать очень хорошую жизнь: патологические проявления минимизированы, а социальная адаптация обеспечена.

Если обратиться к старым определениям гештальт-терапии, мы обнаружим три части: феноменологию, теорию поля и диалог. В новых условиях с этим все меняется. Феноменология очень обеднена. Когда мы вместе находимся в одном помещении, я слышу, как говорю, практически вашими ушами. Я могу регулировать громкость голоса, ясность произнесения слов, темп речи. Здесь я не слышу, как вы это слышите, и у меня нет этой обратной связи.

Когда мы сидим вместе в группе или в зале и я говорю что-то, что затрагивает людей, находит отклик, я вижу, как люди покачиваются, придвигаются ближе, откидываются на спинки сидений. Сейчас я этого не вижу. Я не вижу даже тел — вижу только говорящие головы. Приходится искать косвенные показатели, потому что по прямым работать очень трудно.

В обычной группе я могу не называть человека, к которому обращаюсь: по моему расположению, по направлению жестов понятно, к кому я говорю. Здесь этого нет. Кому принадлежит этот жест, куда он направлен? Остается один простой способ — назвать человека. Только так я могу указать, на кого направлено обращение. Это тоже большое обеднение.

Я уже не говорю о феноменологическом обеднении, связанном с запахами. Я не понимаю, чем пахнет у вас, а вы вряд ли можете обнаружить, что у меня, например, пахнет морем. Феноменологическая часть очень сильно концентрируется вокруг слов, вокруг речи. Поэтому исследования, связанные с вербальным компонентом работы, оказываются в этих условиях очень важными. А все, что связано с невербаликой, остается ограниченным: мимика еще есть, а проксемики нет. Видно ли вам, как я сейчас сижу: развалился или, наоборот, стараюсь быть ближе к экрану? Я-то знаю, а другие люди — нет. Более того, я даже не знаю, кто из вас надел штаны. Вы, в свою очередь, можете подозревать то же самое обо мне. Так что феноменология здесь резко обеднена.

Что касается теории поля: если обратиться к Курту Левину, поле — это связи между разнообразными материальными объектами. Поле по Левину всегда сугубо материально. Мы смотрим на то, что окружает человека, что окружает нас: книжки, диваны, двери, рисунки, кресла разной формы и так далее. Все, что относится к полю, к пространству, в котором мы находимся, теперь разбито на куски. Интегрировать это так, как обычно удается в одном кабинете или в общем пространстве группы, уже невозможно.

Есть еще одна глупость нашего времени: сказать «поле» — и считать, что всем понятно, о чем речь. Но физические поля бывают разными: электромагнитное, гравитационное и другие. Так же и здесь. Есть, например, семантическое поле. Когда мы проявляемся, что-то говорим, оно выстраивается и более или менее становится общим. А поле телесности остается разделенным.

И последний, очень важный пункт — диалог. Феноменология обеднена, поле искажено. За счет чего мы можем работать в ситуации обедненной феноменологии и искаженных полей? За счет диалога. Именно он выходит на первое место. Поэтому лучше работать парным способом: например, в терапевтической группе попросить всех выключить изображения и оставить только изображения терапевта и клиента. Всем сразу становится легче, потому что диалог становится ощутимым, видимым, конкретным.

Диалог — очень важная вещь. Я думаю, что эта тема должна развиваться. Долгое время ее использовали довольно спекулятивно, но сейчас, похоже, она может стать действительно важным направлением.