Почему мы здесь Взгляд на личную историю и историю гештальт-терапии

Можно просто приступать к действию. Для начала я хочу на вас немножко посмотреть. Да, здорово. Я очень рад, что у нас такое большое и такое разное сообщество. Те переживания, которые здесь есть, то, что кто-то кого-то задевает или, наоборот, кто-то кого-то радует, — всё это важно для сообщества. И это очень здорово.

Заранее скажу, что ясного плана лекции у меня нет. Есть некоторые островки. Если описывать всё пространство лекций, семинаров и так далее, для меня это какое-то водное пространство, в котором неизвестно, что водится, но есть отдельные островки. Я буду стараться описывать эти островки.

Очень важная основа понимания в гештальтерапии состоит в том, что процессы идут сами по себе. Мы можем как-то их фасилитировать, чуть ускорить или чуть притормозить, но в целом они всё равно будут происходить. Особенно если это общественные или психические процессы. По моему твёрдому убеждению, сознание устроено анархично. Мы пытаемся его иерархизировать, выстроить линии ценностей и ещё чего-то, но мысли, чувства и другие переживания приходят к нам сами по себе. В этом отношении анархия сознания лежит в основе такой анархической жизни.

Куда же следует наше сознание? Здесь следующий важный островок — великолепное название книги Зильгеровской «В поисках хорошей формы». Когда мы говорили о том, что человек принимает сообщество и что сообщество принимает человека, в шутку возникал вопрос: каким должно быть высказывание гештальтерапевта? В Советском Союзе, когда человеку давали награду, он говорил: «Служу Советскому Союзу». А гештальтерапевт мог бы сказать: «Служу хорошей форме».

И правда, мы скорее всего служим хорошей форме. Но форма меняется, она не фиксируется навсегда. Это постоянное движение от одной хорошей формы к другой, затем к третьей и так далее. Полноценная жизнь, по-моему, хорошо передаётся настроением старой песни Элиса Русосова «Сувениров, сувениров»: движение от одной хорошей формы к другой. Важно, чтобы этот путь не превращался в лихорадочную попытку найти окончательную, распрекрасную, отличную форму. Этим путём управляет не человек, он здесь не главный. Главное — определённое поле.

Так мы попадаем на следующий островок — «Поле». Теория поля в гештальтерапии мне одновременно нравится и не нравится. Мне не нравится, когда термин «поле» отрывают от вопроса: поле чего? Это похоже на физика, который начинает рассуждать о поле вообще, хотя гравитационное поле отличается от магнитного. Так и здесь: поле сознания — это поле сознания; поле «организм — окружающая среда» — другое поле; поле отношений — третье. Они различны и имеют совершенно разные характеристики. Поэтому, употребляя термин «поле», лучше всегда уточнять: поле чего?

Ещё одна важная предпосылка, которая сложилась у меня за длительное время, касается нормы и патологии. Патология — очень хорошая социальная модель, культурная система, обслуживающая определённую выборку людей, которые могут причинить неприятности осознанному миру или самим себе. И всё. В этом нет божественной истины. Нормы назначены не Богом: они установлены для того, чтобы данное общество могло нормально функционировать.

Чем более общество структурировано и жёстко, тем жёстче его нормы и тем важнее становятся разнообразные совладающие техники для тех, кто демонстрирует отклоняющееся поведение в разных формах. Это вполне хорошая модель, но, когда её обожествляют, теряется важная зацепка. Теряется смысл, который помогает гештальтерапии: в общем, ни во что не верить.

Пожалуй, именно это было для меня главной чертой гештальтерапии, когда я открыл её для себя в 1989 году. Это произошло совсем не рано: к тому моменту я уже одиннадцать лет работал как поведенческий терапевт — сейчас сказали бы, когнитивно-поведенческий. Я вёл группы адаптации для психически больных разных категорий, а для контроля — группы нормы, работал с подростками. В общем, было много разных групп.

Это была работа по тренировке социальных навыков, чтобы люди успешнее адаптировались в окружающем мире. Сначала была идея, что можно обнаружить набор навыков, проверять их, обучать им — и тогда люди будут компетентно вести себя в любой нормальной социальной ситуации. Поначалу эти навыки были очень детализированы, затем становились всё более общими.

Сейчас в системе, которую знают как динамическую концепцию личности, в основе лежит цикл контакта, включающий три базовых навыка. Первый — навык ориентировки и обнаружения себя, то есть создания поля «организм — окружающая среда». Второй — навык обнаружения в среде другого интересующего объекта и установления привязанности, связи с ним. Таким объектом может быть другой человек или предмет. Однако в начале развития человека этот другой, понятно, именно человек: мама или лицо, её заменяющее, отношения с человеком.

Поэтому одушевление детьми различных объектов — не нарушение, а совершенно естественная вещь. Для ребёнка сначала объекты живые. Позднее нужно обнаружить, что это не так, что есть предметы и есть люди. Вначале же объекты вполне действующие. Это второй важный навык: обнаружение другого и привязанность к нему.

Третий навык связан с обращением с другим, с достижением чего-либо, с манипулированием. Почему-то решили, что у слова «манипулирование» плохая коннотация. Но манипулировать — это просто обращаться с чем-то. Чтобы чего-то достичь, нужно с чем-то обращаться. Это и есть третий навык.

Строго говоря, внутри себя я остался в той же поведенческой концепции, поэтому иногда в шутку говорю, что это такая когнитивная дизельтерапия — КГТ. Потому что в основе действительно лежит поведенческая схема. Другое дело, что, если эта схема нарушается, если один из навыков оказывается чрезмерно дефицитным или, напротив, ему уделяется чрезмерное внимание, формируется то, что мы обозначаем как определённую патологию характера. Дальше это находит выражение в шизоидности, пограничности, нарциссичности.

Но в основе лежат не богом данные пограничность или нарциссичность, а простые поведенческие паттерны, которые человек повторяет ежесекундно, а не раз в год или раз в неделю. Например, сейчас я беспокоюсь о том, какой будет эта лекция: я ещё не знаю её до конца, поэтому есть напряжение. Тут говорили про тело, что надо его как-то менять. Но зачем его менять, если напряжение есть? Возможно, это лучшее напряжение, которое можно придумать.

Для меня лекционная работа, которую я люблю, всегда была связана с новизной. Я никогда до конца не знал, что расскажу. В лучшем случае у меня были планы лекций, точных записей не было никогда. А сейчас нет даже плана. Поэтому я передвигаюсь по тем зонам, которые меня интересуют.

Была ещё одна большая зона интереса, сохранявшаяся у меня всё это время. Это целый архипелаг из многих островов, более или менее твёрдая, но своеобразная суша. В какой-то момент я обозначил это как аноэтерапию — терапию через сумасшествие, через незнание. Тогда я ещё не знал, например, об идеях Дика Прайса в Эсалене по поводу лечения шизофрении посредством ЛСД.

Пациент, больной шизофренией, сталкивается со столь сложными переживаниями и внутренними ощущениями, что для них нет реальных форм в этом мире. Чтобы пережить это, ему нужно выйти в особое пространство фантазии, которое обеспечивается ЛСД. В этом смысле безумие вполне может быть и довольно часто бывает попыткой прийти в норму. Многие симптомы, которые мы видим, — это попытка человека оставаться здоровым.

Поэтому сумасшествие — очень важное направление аноэтерапии. Люди иногда берут из этого юмористическую часть: «О, поиграем в сумасшедшего». Ничего подобного: это не игра в сумасшедшего. Это возможность обнаружить, с каким расстройством, с какой своей особенностью я борюсь в себе. Причём часто борюсь настолько, что не нужно так бороться. Это переживание можно вытащить и прожить нормально.

Во много раз лучше нормальная депрессия. Можно даже вполне комфортно провести субдепрессивное состояние. Гораздо хуже, если человек пытается его игнорировать, изолировать, удерживать. В результате этого удержания создаётся напряжение — та самая улыбающаяся депрессия. А тут уже и до суицида недалеко, причём неожиданного для всех. Вроде у человека всё было прекрасно, а на самом деле не было: он просто не умел переживать неприятные чувства.

Наша культура как будто выпала между карнавальными культурами, где есть право на временное сумасшествие и возможность экспрессивно прожить то, что связано с избыточным возбуждением и активностью, и культурой, в которой допускаются разные переживания. Бодрость и активизм считаются хорошими, а переживание утраты, тоски — совершенно естественной тоски, которая всегда сопровождает жизнь, — словно не допускается. Но мы, в отличие от животных, знаем, что жизнь конечна. Это совершенно естественное состояние, и ему надо давать место в жизни. Надо жить всё, что здесь есть.

Много лет назад, на конференции, которую устраивала Первая независимая ассоциация психологов-практиков, я впервые попробовал провести группу, в которой люди погружались в собственные состояния, избегаемые ими по жизни. Эта ассоциация была организована ещё в советские времена, когда появилась возможность создавать неформальные объединения граждан. Она была зарегистрирована по адресу крематория, потому что один из наших коллег там работал. В этом что-то есть.

Та группа закончилась сложно, мягко говоря. После этого я понял, что процессом нужно управлять: сначала сильнее, потом немного ослаблять управление. Входы в пространство индивидуального или коллективного безумия всегда довольно близко, всегда под рукой, если знать, где они. Плюс в том, что тогда понимаешь, куда ходить не нужно, в какой степени можно туда заходить и когда уже требуется что-то применять: медикаменты или другие химические вещества.

Если чувствуешь: «Скорее, скорее, скорее», — это уже важно замечать. Сфера, в которой мы можем так ориентироваться, на мой взгляд, чрезвычайно важна для практикующих психологов. Мы имеем дело с людьми, которые всячески избегают собственного безумия и стараются взять его в железные рукавицы. Но попытки взять бессознательное в железные рукавицы приводят к тому, что бессознательное разрушает эти рукавицы, самого человека и всё вокруг. Важно найти меру, которая не доведёт до взрыва парового котла: тот клапан, через который можно выпускать избыточный пар.

Есть и другая сторона. Среди психологов и психотерапевтов много людей, которых я обозначил как антипсихотиков: людей, выросших в семьях, где кто-то из членов семьи страдал психическим расстройством, например алкоголизмом. Тогда формируется противоположность этому: человек начинает жёстко бороться вообще с любым видом алкоголя. Нормально это или нет? Вот это и есть антипсихотик.

В области исследований творчества, мышления и шизофрении было много интересных парадоксальных вещей. Например, некоторые творческие задачи больные решают лучше, чем так называемые здоровые люди. Это было статистически доказано. Поэтому, чтобы обнаружить что-то новое, нужно немного сойти с ума.

То же самое происходит в ситуации, когда я как терапевт работаю с клиентом, а он по кругу рассказывает историю, детали которой я уже хорошо изучил, а он тем более. Чтобы выйти из этого заколдованного круга, надо сойти с ума. Но так, чтобы он сошёл с ума, а я остался в своём уме, не бывает. Это общее пространство.

В этом смысле наиболее работающие моменты в психотерапии любого направления — это моменты, которые при тайной съёмке могли бы выглядеть дикими. Человек выражает ярость, забивается в угол дивана, рыдает и умоляет, чтобы его пожалели. Или говорит о себе вещи, которых раньше не говорил. Мы имеем дело с творческим процессом. Для меня гештальтерапия — это искусство, а в искусстве важны новизна, момент схождения с ума и обнаружение хорошей формы.

Это были важные части психологии, которые увлекли меня и потом сплелись в гештальтерапию. До этого я был во многих направлениях, потому что в Советском Союзе психотерапии в мировом смысле почти не было. Одним из доступных вариантов была когнитивно-рекверарная терапия. У неё много особенностей, но непосредственно учиться у мастера для неё не требовалось: хватало книг и материалов, по которым можно было быстро освоить систему, если не дурак. Поэтому она развивалась и у нас, и в Питере приблизительно параллельно, в одно и то же время.

Гештальтерапия позволила выйти за пределы парадигмы, в которой главным считается тот, кто знает, как правильно себя вести, то есть самый умный. Но при этом она не уводила в другую крайность, которая меня не устроила. Я много лет занимался психоанализом: мы начинали психоаналитическую работу, продвигали психоанализ. Первую книгу Грейнсона, например, посмотрите у Сергея Бакучинского: он работал в моей группе, в нашей лаборатории.

В психоанализе мне очень не понравилось, что там нужно было во что-то верить. Это, например, было причиной давних конфликтов между Фрейдом и его учениками. Фрейд требовал верить, что основой психики является психосексуальная теория развития, а всё остальное вторично. Когда Адлер говорил, что есть ещё социальное, которое очень влияет на психику, это вызывало возмущение и отвержение: нарушался символ веры.

Позже, знакомясь с разными направлениями, я везде находил такие символы веры, своеобразные тотемы. Работа Фрейда «Тотем и табу» как будто отразилась в развитии психоаналитического направления, как в зеркале. Для меня это было сложно, потому что с самого начала я формировался в университете и в жизни скорее как исследователь. Я уважал и продолжаю уважать научное мировоззрение, а в его основе лежит скептицизм: сомнению можно подвергать любую ценность. Если это настоящая ценность, она устоит; если нет — значит, в ней было что-то ложное.

В гештальтерапии я обнаружил типично классическую научную схему: каждая сессия — это отдельное научное исследование. Сначала мы ориентируемся, собираем факты и выделяем проблему. Затем под эту проблему предполагаем какой-то эксперимент. Он может быть историческим: например, я спрашиваю о фактах прошлого, которые, исходя из моих предположений о жизни человека, должны были с ним происходить. Если происходили — я отмечаю: ага, в прошлом есть что-то важное.

Но здесь остаётся сомнение: человек может искажать факты, особенно если находится в позитивном переносе и хочет мне понравиться. Поэтому лучше провести эксперимент в настоящем: предложить человеку произнести какие-то фразы, сменить позу во время разговора или сделать что-то ещё. Важно, чтобы реальный эксперимент происходил сейчас.

Эксперимент проводится не для того, чтобы потом о нём забыть, а для пользы человека, с которым я работаю. Потом мы обсуждаем его результаты. Как если бы измерили кровяное давление и сказали: у вас оно повышенное, вот что это может значить, вот на что стоит обратить внимание.

Для меня в терапии очень важны диалогичность и партнёрство с клиентом. Я могу быть хорошо обученным, известным терапевтом, но человек, с которым я работаю, знает о своей жизни неизмеримо больше, чем я. Конечно, даже пытаясь рассказать всё возможное, он обычно рассказывает только одну сторону. Карта — не местность. Мы делаем двумерное изображение трёхмерной, а на самом деле вообще многомерной реальности.

Эта многомерная реальность постоянно собирается самим человеком в первом поведенческом акте, когда образуется поле «человек — окружающая среда». Человек непрерывно интегрирует себя. Иногда в эту интеграцию попадает лишнее, совершенно не нужное для деятельности, а иногда, наоборот, что-то интегрируется недостаточно.

Моя работа как гештальттерапевта — корректировать эти довольно простые навыки. Иногда нужно притормозить человека, который прибегает и сразу хочет что-то делать, менять. В гештальттерапии хорошо описано: если хочешь изменений, они начинаются с того момента, когда понимаешь, что у тебя есть и где ты находишься, когда создаётся поле «организм — окружающая среда». Тогда моя задача — удерживать человека в этой фазе, чтобы он лучше построил это поле, лучше в нём укоренился. А может быть, ему уже нужно переходить в другое пространство, в поле отношений.

Если кто-то в поисках пытается уйти — пожалуйста. Значит, что-то в этом сообществе для него оказывается неподходящим. КГБ был хорошим дифференциатором, но как можно жить в обществе, где нет дифференциации? Для многих, конечно, спокойнее и удобнее, когда всё заранее определено. Слава богу, есть армия, где про человека всё написано: какую должность он занимает и так далее. Но это совершенно другое — абсолютно иерархическое общество, построенное для других целей.

В основе иерархического общества лежит необходимость убирать творческий потенциал. В нём нет места творчеству. А наша профессия творческая: как только она пытается стать иерархической, творчество заканчивается. Я помню ещё советские времена, когда выражение «главный психотерапевт Москвы» обычно произносили с некоторой ухмылкой. Ну да, главный в этой области. То же было с главным психотерапевтом какого-нибудь другого города. Это была немного карикатурная должность. Человек мог понимать, что она карикатурная, или не понимать и считать, что действительно чем-то управляет.

Есть ещё важная вещь, которую я понял за это время. Мне близка метафора, развитая в психоанализе у Карла Юнга через архетипы. Для меня это скорее силы, действующие в сознании. А сознание — коллективный процесс, коллективное знание. В этом коллективном знании иногда возникают опасные вещи, подобные цунами, которые всё сметают: нужно чего-то достичь, победить. Или возникает мысль, что мы, собравшиеся в этом зале, самые лучшие и должны захватить власть, чтобы всех остальных сделать гештальтистами. Представьте: Россия — страна победившего гештальта. Ужасно.

Я снова возвращаюсь к индивидуалистической части. Неповторимость и индивидуальность человека обеспечиваются абсолютной герметичностью его психики. Мы никак не можем проникнуть в психику другого человека, что-то там переставить или убрать. Это удивительный продукт природы. Из-за этой герметичности человек одновременно одинок и индивидуален, но одновременно очень нуждается в том, чтобы кто-то о нём поплакал, когда он умрёт, чтобы отразиться в ком-то.

Мы очень взаимосвязаны, но именно благодаря этому сохраняется индивидуальность. Поэтому я, например, большой противник демократии: для меня демократия — это легализация буллинга, легализация того, что кого-то обозначают меньшинством и могут дальше прижимать или, наоборот, возвеличивать. Какое меньшинство, какое большинство, если каждый индивидуален?

В этом отношении для меня важна анархия: продвижение людей даже в очень большой массе возможно только через достижение согласия, когда вместо насилия есть согласие. Можно насильно отправлять ребёнка спать, но для меня это всегда было неприятно. А можно постараться добиться согласия: например, быть настолько занудным и отвратительно петь песенку, что ребёнок скажет: «Всё, согласен, согласен, только успокойся». Достижение согласия — очень важный процесс.