Введение в гештальт-терапию

Первая лекция всегда вводная. До неё мы уже немного поговорили и подумали о том, с чего начинается интенсив. Во-первых, с основных положений по теме, ради которой мы здесь собрались. Мы собрались не только для взаимной симпатии, но и потому, что занимаемся общим делом. Поэтому вначале важно сказать несколько слов об этом деле.

Второй момент касается того, что здесь происходит терапевтическая практика. С самого начала полезно поговорить о том, на что обращать внимание терапевтам, на что могут ориентироваться клиенты и что важно видеть супервизорам в начале их пути. Традиционно лекция о терапевтических отношениях оказывается где-то в середине интенсива, когда уже накопилось много вопросов, что-то успели пройти, что-то пропустить. Поэтому сейчас я хочу немного сказать о терапевтической работе в начале интенсива и о том, как она может дальше развиваться.

Это будет разговор о гештальт-подходе, о его основных философских положениях, о теме интенсива, которая нас объединяет, и немного — о терапии. Доброе утро. Даже не знаю, что именно из всего сказанного о гештальт-терапии стоит сейчас подчеркнуть. С момента возникновения этого направления многое менялось, менялись акценты. И то место, которое гештальт-терапия занимает сейчас в мире, конечно, сильно отличается от её места в русскоязычном сообществе.

Во всём мире соотношение психотерапевтов, занимающихся психоанализом и гештальт-терапией, я думаю, составляет как минимум сто к одному. Не более одного процента психотерапевтов занимаются гештальт-терапией. Это довольно малораспространённое направление. У нас же соотношение почти один к одному: гештальт-терапевтическое сообщество очень большое. Во многом это, конечно, и наша заслуга — мы работаем. Но были и вполне объективные обстоятельства, благодаря которым это стало возможным.

Когда началась реальная частная психологическая практика, различные направления психотерапии стартовали практически одновременно. И вначале конкуренция шла не столько за техническую сторону работы, сколько за возможность идеологически и философски включиться в среду, связанную с русскоязычной ментальностью. В этом отношении гештальт-терапия оказалась очень важной, потому что открывала новые возможности.

Мышление психотерапевтов в начале формирования частной практики строилось прежде всего вокруг парамедицинской деятельности: излечения симптомов, относящихся к спектру невротических нарушений, и так далее. А гештальт-терапия позволяла отойти от медицинской модели и работать с человеком в его реальной жизни, учитывая при необходимости и медицинские диагнозы, и жизненные обстоятельства. Главное здесь — ориентация на жизнь.

Одно из базовых понятий гештальт-терапии — цикл контакта и отхода. Это возможность осуществлять обмен с окружающей средой: получать от неё то, что мне нужно, и отдавать в неё то, что нужно. Тренировка в этой области очень важна. Если сравнивать гештальт-терапию, например, с поведенческой терапией, которая теперь скромно называется когнитивно-поведенческой, то мы работаем с метанавыками.

Есть конкретные социальные навыки, обеспечивающие успешность социального поведения. Когда я начинал работать, я работал именно с такими навыками. Но есть и метанавыки: например, способность успешно строить цикл контакта и исправлять привычные зависания. Человеку бывает трудно перейти от неясного напряжения в начале контакта к тому, чтобы действительно начать контактировать. С этим и приходится работать. В каком-то смысле это вполне поведенческая супертренировка.

Поэтому, когда меня спрашивают, как сейчас для меня выглядит гештальт-терапия, я отвечаю: это большое идеологическое направление, которое вполне поглощает, например, поведенческую терапию. Можно говорить о когнитивной гештальт-терапии, если это интересно. Можно говорить об экзистенциальной гештальт-терапии, потому что психотерапия, не затрагивающая экзистенциальные вопросы, ничего не стоит. В поведенческой терапии основная проблема как раз состояла в том, что экзистенциальные вопросы избегались. Для гештальт-терапии же это важнейшая вещь. В начале она даже называлась экзистенциальным психоанализом.

Есть и другое соотношение — с психоанализом. Это то, что относится к гештальт-терапии как к гештальт-анализу. По-моему, восьмая или девятая глава в «Теории гештальт-терапии», этой библейской для нас книге, которая до сих пор плохо переведена и содержит много существенных ошибок. В принципе гештальт-терапия потенциально шире многих других направлений.

Сейчас есть тенденция к некоторому идеологическому объединению психотерапевтических направлений: они перенимают друг у друга наиболее эффективные вещи, но пытаются назвать их по-своему. Некоторые гештальт-терапевты шли этим путём. Например, Буберезник пытался перевести на язык диалога теорию переноса и контрпереноса. Впрочем, не очень понятно, зачем это делать.

Идеи, связанные с осознаванием, сегодня переходят в современную КПТ — когнитивно-поведенческую терапию, не путать с когнитивной гештальт-терапией. Их пытаются назвать по-своему, добавить экзистенциальное измерение и то, что было находкой гештальт-терапии с самого начала: работу с осознаванием. В психоанализе тоже появились существенные находки — прежде всего движение в сторону интерперсональности, например у Столорова, а также идеи моментов контакта у Даниэля Стерна.

Материал клиента — это то, ради чего мы собираемся. Поэтому собственный материал терапевт в данный момент удерживает. А то, что происходит между терапевтом и клиентом, естественно включено в более широкий контекст. В гештальт-терапии это связывалось с понятием холистичности: всё связано со всем. Позже холистичность стала описываться понятием поля. Всё, что происходит, оказывается взаимосвязанным.

Работая психотерапевтически, мы действительно можем влиять на поле в целом. Это очень важный аспект гештальт-терапии: мы не просто пассивно выслушиваем людей, мы меняем мир, и довольно сильно. В мире появляются люди, которые, прежде чем отреагировать, скорее склонны подумать. Уважение к осознаванию встроено в эту модель и постепенно распространяется дальше.

Я говорю об этом ещё и потому, что принцип «здесь и теперь» за это время стал банальностью. Кажется, уже нет психотерапевтического направления, которое не утверждало бы: мы работаем здесь и теперь. В том числе и психоанализ — нормальный психоанализ, а не имитация классического. Классический вариант с кушеткой — забавный архаический эксперимент, примерно как добывать огонь, вращая палочку. Огонь извлечь можно, но зачем, если уже существует много других, более сложных вещей?

Во многом это причина отставания русскоязычного психоанализа: там пытаются освоить то, что относилось к началу XX века, читая доступные книги. Поэтому развитие идёт долго, а людей, аккредитованных как психоаналитики, на этом пространстве оказываются единицы. Так сейчас мало кто работает. Нужно специально искать человека, который работает с кушеткой. Полежать, конечно, всегда приятнее, чем сидеть, но для этого, слава богу, есть и более подходящие способы — например, санаторий.

Люди думают, всё развивается. Одни техники и методы становятся модными, потому что психотерапия — явление культуры. Частная психологическая практика тоже явление культуры, а значит, в ней действуют законы культуры: мода, стиль, этносоциальные влияния. В этом отношении гештальт-терапия сейчас продвигается достаточно хорошо, и перспективы у нас вполне большие.

Соперничать — хорошее занятие, оно не предполагает уничтожения другого. Соперник — это тот, кто быстрее делает то же, что и я хочу делать быстро. Во Всемирной психоаналитической организации, насколько можно увидеть на сайте, состоит примерно тринадцать-четырнадцать тысяч практикующих психоаналитиков. Это люди, прошедшие обучение и устойчиво работающие в этой области. Если же посмотреть на наши объединённые русскоязычные системы — Беларусь, Украину и Россию, — то у нас уже вполне сопоставимая величина: порядка полутора тысяч обученных, устойчиво работающих людей с частной практикой. Мы уже не тот почти ноль, которым гештальт-терапия остаётся в западном мире.

Диалог, конечно, — основная вещь в гештальт-терапии. Иногда это преподносят как «диалогическую гештальт-терапию», но вообще-то именно с этого гештальт-терапия и начиналась. Буберезник занимается диалоговым анализом, и так далее. Диалог предполагает, что между мной и клиентом действительно происходит диалог. В отношении внесения в него чего-то нового, изменения направления, терапевт и клиент равны. Не я заранее знаю, куда мы пойдём и о чём будем говорить: наши вклады равны. А то, что произойдёт в диалоге, никогда нельзя гарантировать. Он может пойти в одну сторону, может — в другую.

Третья важная часть связана с вопросом, который сейчас оказывается одним из ключевых, — с подлинностью. Благодаря технологиям медийного пространства сегодня в любой ситуации можно всё перевернуть с ног на голову, раздуть из мухи слона, придумать несуществующую страну, отправить туда войска, получить победы. Медийное пространство постепенно становится всё более бредовым, и люди оказываются связаны с действительно бредовыми идеями и пугалками: то потепление, то похолодание, то изменение течения, то катастрофа, то метеориты летят.

Или, при том что в лагерях и тюрьмах сидят сотни тысяч человек, вдруг оказывается, что кого-то одного обидели не по делу. Понятно, что и об этом нужно говорить, но странно не замечать тысяч других людей, которых, возможно, обидели не по делу ещё больше. Поэтому феноменология — то есть прежде всего способность наблюдать, что происходит на самом деле, — сейчас прямо связана с подлинностью. Есть один рассказ, есть другой рассказ, но что происходит на самом деле? Как это выглядит? Что это такое?

Подлинность, к сожалению, достигается не через медийные вещи, а через действительное присутствие: прежде всего присутствие в собственной жизни. Через то, что ты здесь делаешь нечто, способное хотя бы немного улучшить ситуацию. Медиа — это сплошная сказка. Я люблю сказки, поэтому читаю многое: ленты, ВКонтакте, Фейсбук, Телеграм. Всё отлично. Но в этой бесконечной сказке иногда возникают показательные эксперименты — например, про лягушку в кипятке.

Говорят, что если посадить лягушку в холодную воду и повышать температуру достаточно медленно, она не выскочит, пока не погибнет. Со многими людьми в жизни происходит нечто похожее: ухудшения идут слишком постепенно, чтобы их заметить и отреагировать.

Что я на самом деле вижу, слышу, понимаю и чувствую про этот мир? Не надо прямо сейчас толкать меня туда. Я пришёл из этого мира, понимаю, что жить там не очень хорошо, но умею там жить и привык. Я вложил кучу сил, чтобы построить для себя непротиворечивую картинку реальности, и не готов менять её прямо сейчас только потому, что вы спросили: «Что ты сейчас чувствуешь?» Подумаешь, вопрос. Я тоже могу приставить револьвер к вашему виску и спросить, что вы сейчас чувствуете. И что вы мне ответите?

Я сейчас вскрываю некоторую данность, относящуюся к реальности контакта. Пришёл человек, жил свою жизнь, как мог, выстроил какое-то количество защит. Надел на себя одежду, чтобы скрыть язвы на теле. Выстроил вокруг себя стены, спрятался в домике, окружил его высоким забором и написал на нём, что у него всё в порядке. И тут приходит терапевт и говорит: «А ну-ка выходи. Снимай одежды, выходи за калитку, закрывай ворота, отдай мне ключи от всех дверей — будем разговаривать. Ну, что с тобой такое?»

Примерно так воспринимается вопрос: «Что ты сейчас чувствуешь? Говори мне, почему ты говоришь не то. Будь подлинным, аутентичным здесь и теперь, в контакте между мной и тобой». Поэтому, встречаясь с клиентами, терапевтам нужно очень хорошо понимать, что они встречаются сразу с двумя реальностями.

Первая реальность — это уже сложившаяся картина мира человека. У него есть некоторое количество хорошо сбалансированных защит, понимание того, что с ним происходит, осознанность своих страхов, надежд и желаний, представления о прошлом, масса готовых картинок. Он не готов с ними расставаться, потому что это мир, в котором он живёт и в котором умеет жить.

С другой стороны, он ведь зачем-то пришёл, почему-то приехал: что-то там не так. И терапевту нужно выслушивать всё это, не торопясь немедленно разрушать. Не надо наказывать клиента за то, что он клиент, — это первое правило терапии. Я всегда привожу пример: приходит пациент к стоматологу, открывает рот, а стоматолог говорит: «Фу, у вас гнилые зубы. Зачем вы ко мне пришли? Вылечите эту гадость, потом приходите». Так вот, наказывать клиента за то, что он клиент, не надо.

Но надо понимать: он пришёл к вам, страстно надеясь, что вы совершенно точно не заметите того, что его на самом деле волнует, — и одновременно очень нуждаясь в том, чтобы вы это заметили. Это противоречивое желание всегда присутствует в терапии. Терапевту нужно быть готовым к тому, что эти две реальности существуют.

«Я хочу что-то понять про свою жизнь — и ничего не хочу про это понимать. Не хочу туда смотреть, не хочу этого слышать. Я очень хочу наконец почувствовать реальность своего существования, понять, как я на самом деле отношусь к тому, о чём говорю. Нет, я не хочу этого знать, потому что это знание столкнёт меня с такой силой впечатления, что мне придётся как-то с этим жить, как-то обходиться. Не надо меня туда вести, не заставляйте смотреть, я не хочу этого видеть и слышать. Я не хочу слышать себя».

Когда вы начинаете говорить, что что-то замечаете про меня, я буду злиться, потому что это плохо соотносится с моей картинкой реальности. Но, пожалуйста, заметьте меня, услышьте то, о чём я говорю. Мне это очень важно, потому что меня давно никто не слышит, и я перестал слышать сам себя.

С этой противоречивой реальностью вам всё время придётся работать. И понимать, что вы сами, как терапевты, устроены так же. Когда вы приходите к своим терапевтам, за поддержкой к супервизору, когда общаетесь с дорогими вам, близкими или просто знакомыми людьми, вы делаете то же самое. Одновременно говорите: «Услышь меня» — и «Не слушай меня». «Скажи мне, что делать. Не надо меня слушать, я говорю всякую чушь. Я очень надеюсь, что ты мне не веришь. Поверь мне наконец, услышь меня».

Я хочу быть услышанным и распознанным в своей подлинности, в том, какой я есть на самом деле. Я очень в этом нуждаюсь. Это происходит постоянно, и в этом огромная проблема терапии для терапевтов. Собственно, для этого и создано понятие терапевтического мышления. Оно отличается от бытового тем, что мы не реагируем непосредственно на то, что говорит человек, а стараемся замечать нюансы всех языков, которые в целостности сплетаются в узор и производят на нас впечатление.

Мы пытаемся разглядеть, что на самом деле происходит сейчас в контакте между мной и тобой. Кто сидит передо мной? Кого я вижу? О чём на самом деле говорит этот человек? Что он пытается сказать и не может? Какие чувства возникают у меня, у терапевта, пока я его слушаю? Он вроде бы говорит о чём-то другом, а у меня в голове неотвязно кружится какой-то образ. Этот образ может быть ключом к фигуре избегания, к фигуре умолчания.

Если этот образ, обнаруженный мной, очень аккуратно и осторожно предъявить в контакте с клиентом, он может пробудить его мотивацию поговорить об этом и открыть ещё одну дверку к тому, о чём клиент, вообще-то, не собирался говорить, но очень хочет и странно надеется, что, может быть, об этом удастся немного поговорить.

Нужно быть очень осторожными. Не стоит сразу, немедленно бросаться к тому, что для вас очевидно, а для человека очень сложно. Для этого существует термин «приконтакт». Приконтакт — это некоторая пауза перед тем, как мы переходим к терапевтическим интервенциям. По сути, это основа пробуждения чувствительности, возможность создать пространство для клиента и для взаимодействия терапевта с клиентом, где у обоих появляется возможность хоть что-то заметить и почувствовать.

Если мы сразу начинаем обращаться к понятиям, смыслам, интроектам, объяснениям, к чётким формулировкам проблемы, которую надо срочно решать, то как будто зависаем над землёй: ещё не обнаружили себя, а уже решаем проблему. Но неизвестно, у кого эта проблема, в каком мире она возникла, с какими чувствами человек о ней говорит, кому он о ней говорит, с какими надеждами или страхами.

Поэтому это время замедления. Вся первая трёхдневка интенсива посвящена тому, чтобы вы могли спокойно разобраться, кто перед вами. О чём он говорит, о чём не говорит, о чём пытается сказать, но не может. Что упорно вертится в ваших переживаниях, пока вы ищете хорошую форму, чтобы разместить этот диалог на границе контакта и дать клиенту понять, что вы что-то замечаете.

Но делать это нужно так, чтобы не обесценить всё, что он говорит. Он долгие годы формировал свою картинку реальности и просто так её не отдаст, просто так с ней не расстанется. Это некоторое уважение к защитам человека, в которых аккумулировалось огромное количество ценностей, на которых построен его мир. Если во что-то вложено много сил, это автоматически становится ценностью. Человек вложил огромное количество сил в построение своей картины мира, и эта картина для него ценна. Он может уже не очень сильно любить какого-то человека, но с ним связано очень много лет, очень много вложенных сил.