Доброе утро. Мы начинаем вторую лекцию и третий день первой трёхдневки. Моя задача — пройтись по темам, которые сейчас связаны с работой интенсива: с реальными переживаниями, задачами и проблемами, которые беспокоят людей в разных группах, в клиентском, терапевтическом и супервизорском опыте. И ещё — подвести базу для понимания того, как со всеми этими процессами обращаться.
Это не просто интенсив психологической практики, где собрались специалисты разных направлений, хотя такие мероприятия мне кажутся очень интересными: когда люди из разных школ обмениваются философией, которая лежит в основе их подходов. Но этот интенсив — учебное мероприятие, поэтому некоторые вещи, которые я буду говорить, относятся именно к гештальтерапии.
Гештальтерапия возникла и очень активно развивалась в середине прошлого века. Почему она так активно развивалась и развивается до сих пор? Потому что очень быстро меняется реальность. У меня есть такая терапевтическая гипотеза: психоанализ, возникший несколькими десятилетиями раньше, как будто пытался удержать «золотую», относительно неизменную эпоху XIX века — эпоху, в которой создавались великие произведения искусства и классическая литература. Тогда реальность тоже менялась, но менялась обозримо, медленно, понятно для людей, не так стремительно, как сейчас.
Психоанализ, как будто возникнув на переломе, пытался удержать стремительное изменение среды, фона, социальных условий жизни человека. В основу понимания здоровья там была положена сбалансированность различных психологических механизмов, в том числе защитных, которые обеспечивают приспособление к среде. Но начиная с начала прошлого века это приспособление к среде оказалось почти невозможным и во многом ненужным, потому что среда стала слишком нестабильной.
Была революция, была Первая мировая война, потом была другая революция, падение царского режима, возникновение Советского Союза. Дальше были времена, когда люди не очень понимали, как адаптироваться к реальности, которая вроде бы с идеологической точки зрения объяснялась, но было неясно, как в ней жить. Была эпоха НЭПа, была эпоха сталинских репрессий, была Вторая мировая война, в которой погибло очень много мужчин. И связь, передача традиций между поколениями прерывалась — и до сих пор мы чувствуем это прерывание.
Мы не можем рассчитывать на то, что от прадеда к деду, от деда к отцу, от отца к сыну и от сына к внуку будет передана устойчивая «мужская ось» ценностей: как быть, как жить, как выполнять свою мужскую программу. У женщин женская программа держалась дольше, но и женщины стали переживать изменения, потому что мы все связаны: не существует отдельно «мужских» и «женских» программ. Оказалось, что женщинам пришлось быть сильнее, чем им хотелось бы. От того, что женщинам пришлось стать сильнее, мужчины стали испытывать много злости и много бессилия, и женщинам приходилось становиться ещё сильнее. Этот замкнутый круг продолжался довольно долго, разрыв поколений всё никак не прекращался.
После Второй мировой войны была вторая волна сталинских репрессий, потом много геополитических событий, модификации систем стран и народов в разных уголках мира, гражданские войны, революции, смены режимов. Потом распался Советский Союз, и люди в 90-е годы оказались в сильном экзистенциальном вакууме. Родители не могли передать свои ценности детям. Вот что означает разрыв поколений: родители не могут передать свои ценности детям, потому что среда так непоправимо изменилась, что адаптироваться к ней приходится уже сообразно совершенно другим ценностям. И дальше мы наблюдаем новые явления, вроде оголтелого национализма, и многое другое — всё это про то, что уже больше ста лет фон и среду очень сильно трясёт.
Идея, что мы просто адаптируемся к среде, в таких условиях не работает. И гештальтерапия стала развиваться так сильно именно потому, что она поставила во главу угла не приспособление личности к среде, а чувствительность к ценности собственной личности. Приспособиться к собственной личности оказалось устойчивее, чем приспособиться к среде. В этом отношении чувствительность к своей собственной жизни, способность сохранять интеграцию, целостность, ясность рассудка и внятность отношений — стала критически важной. Это и было поставлено во главу задач гештальтерапии.
Поэтому гештальтерапия сейчас популярна, поэтому у нас большое сообщество, и, думаю, оно будет развиваться дальше: это действительно обслуживает интерес людей — попасть в свою собственную жизнь. Мы можем действовать в своих интересах, но действовать в своих интересах можно только обеспечив себе безопасность и оперевшись на некоторое количество привязанности в этой жизни. Так строится динамический опыт.
Если мы начинаем действовать в своих интересах, не обеспечив безопасности и не оперевшись на систему отношений, получается одинокая картина: у человека много достижений, очень мало безопасности и практически нет отношений. На достижения опираться сложно: грамоты и знаки отличия останутся висеть на стенах и после вашей смерти. А чувствительность к своей жизни нужна сегодня, сейчас, здесь и теперь — чтобы чувствовать себя живым, полным сил, строить отношения, свободно выбирать то, что нравится, и отказываться от того, что не нравится.
И вот это интересная задачка — попасть в свою собственную жизнь. Не летать над ней, глядя свысока, не ползать, пытаясь поднять на неё глаза со стыдом, не подглядывать за своей жизнью из-за кустов, не пытаться догнать её как уходящий поезд, а спокойно попасть в свою жизнь. Ухватить «золотую жизненную нить» своей индивидуальной мелодии бытия и держаться за неё.
Я часто привожу музыкальную метафору: жизнь каждого человека подобна мелодии. Бывает, мы нарушаем эту мелодию, делаем шаг в сторону и испытываем душевный скрежет, ощущая: «это не моё», это несообразно мне, нарушена подлинность, становится некомфортно и неприятно. В этот момент можно «сломать рояль», порвать ноты, а можно вернуться к собственной мелодии и начать сначала, сказать: «ничего страшного, мы снова начнём, я буду более чувствительна». Слово «чувствительность» — то, что лежит в основе гештальтерапии.
Мы не обманем природу. Наше тело наказывает нас за торопливость. Есть старая притча: один воевода, который хотел воевать большим, хорошо оснащённым войском, нанял лучшего проводника по тяжёлым горным дорогам. Он сказал: нам надо быстрее добраться до места, чтобы провести перегруппировку, обеспечить правильное размещение войск и выиграть время у противника. И вот они бешеным бегом, не замечая ничего вокруг, летели, летели, летели. И вдруг проводник остановился, закрыл глаза и замолчал. Никто не знал, куда ехать, никто не понимал, что делать. Все замолчали, лошади отдохнули, люди поспали. Наутро воевода подошёл к проводнику и сказал: я заплатил тебе такие деньги, чтобы мы быстрее достигли места. А проводник ответил: подожди, дорогой, мы двигались слишком быстро, и наши тела обогнали наши души. Пришлось остановиться, чтобы их подождать.
Это, в общем, то, что я хотела сказать. На этом можно было бы остановиться, но я добавлю ещё кое-что. Когда приходит клиент, когда к вам приходит человек и говорит, что у него назрел сильный запрос, важно помнить: запрос — это входной билет. Представьте, что вы купили билет на концерт, заплатили деньги и весь концерт смотрите на билет. Не надо смотреть на билет, смотрите на сцену: там что-то происходит, у вас возникают переживания, чувства.
Запрос клиента — это словесное выражение, которое допускает его картина мира без особенных изменений, чтобы ему не надо было ничего особенно менять. Это жалоба: накопилось напряжение в определённом месте, надо что-то делать, решать. Но при этом — не произнося этого вслух — человек часто не хочет, чтобы что-то действительно решалось. Клиенты готовы платить большие деньги за то, чтобы ничего не происходило в терапии.
Клиенты очень заинтересованы в том, чтобы их узнали, почувствовали, распознали их проблему, услышали тот тайный зов, который есть у каждого человека и составляет его подлинный голос. И одновременно страшно, что это произойдёт, потому что если это произойдёт, придётся многое менять. А мы уже к чему-то приспособились: у нас есть отношения, есть картинка реальности. Мы привычно натягиваем старую картинку на меняющуюся реальность — она рвётся, нам больно. Мы штопаем её и снова натягиваем на изменившуюся реальность, говорим: «нет, всё равно попробуем вот так», и снова идём с этим к терапевту. Это и есть запрос.
С чем надо работать? Не с запросом. Запрос — это истрепавшаяся, много раз заштопанная картинка реальности, в которой есть болевая точка. Запрос — это не тема клиента, это забор. В прошлом году у меня прямо здесь, на этом интенсиве, родилась метафора: мы все люди, и мы все пытаемся обеспечить себе безопасность, защититься, воздвигнуть перед собой заборы. Сейчас вообще принято строить такие заборы, за которыми ничего не видно; особенно лет десять назад это было очень распространено: просто забор — и всё, не видно, кто там и что там.
Так вот, с заборами работать неинтересно и не нужно. Работать надо с людьми, которые сидят за заборами. За заборами находятся люди с потребностями в любви, тепле, принятии, признании. У них есть потребность в безопасности, в отношениях, в праве на собственный выбор, в возможности жить в своих интересах и быть, может быть, не очень удобными окружающим. Но это право обеспечивается возможностью опереться на достаточный уровень безопасности и достаточную поддержку в отношениях. Иначе это будет нарциссический полёт без права на посадку: всё время болтаться по орбите — птица большая, крылья громадные, а земли нет.
В этом плане право действовать в своих интересах и бесконечные достижения без опоры ничего не стоят, потому что человек несчастлив. Наша задача — помочь человеку устроиться в своей жизни сообразно себе: с теми людьми, с которыми ему более-менее комфортно, сообразно его собственной этике, чтобы он был в отношениях с другими людьми и при этом оставался в хороших отношениях с самим собой. Это моё определение этики: оставаться в хороших отношениях с самим собой по поводу отношений с другими людьми. Это не мораль, не что-то на все времена. Этика включается тогда, когда у нас достаточный уровень безопасности.
Если вернуться к различию «запрос» и «тема клиента», то часто запрос — это забор, и мы начинаем работать с забором: с тем, как человек устраивает так, что он остаётся голодным от жажды, умирая над ручьём. Мы смотрим, сочувствуем, говорим: «как-то нехорошо получается, ты умираешь от жажды, а вот ручей». Но задача не в том, чтобы работать с запросом. Задача — уловить, о чём всё это.
Основной вопрос супервизии, по крайней мере для меня, как для человека, который вёл много супервизорских программ, — это вопрос супервизора к терапевту: «про что всё это было?» О чём тебе говорил этот человек? О чём он пытался рассказать, пытаясь и рассказать, и не рассказать одновременно? Потому что тема клиента складывается из фигуры запроса и фигуры избегания. Мы всё время смотрим: о чём он отчётливо не говорит? В каких точках он что-то обходит? Где он выпукло останавливается? По этим границам можно определить, о чём всё это было.
Это и есть то, как терапевтам можно пользоваться супервизорами, как работать с супервизором. Нам очень важно не пропустить человека. Мы можем прекрасно описывать заборы и многое списывать на многолетние травмы, на то, что в далёком детстве нас неправильно приучали к горшку, или мама слишком рано вышла на работу, или её вообще не было и сидела чужая тётка, или ещё что-то было «не так». Это удобно, потому что позволяет не замечать то, что происходит здесь и теперь, и как я прямо здесь и теперь устраиваю свою жизнь страшно неудобным способом.
Задача гештальтерапевта — увидеть, как на границе контакта клиент устраивает так, что он не берёт поддержку, которую ему предлагают. Как он по какой-то причине не слышит того, что ему говорят. Как он слышит прямо противоположное тому, что ему говорят, фантазируя, потому что есть огромный страх увидеть другого человека. С образами удобнее. А ещё удобнее — с мёртвыми и с книгами: можно положить закладки на нужных страницах и открывать в нужные времена. А с живыми людьми тяжело: они меняются, у них меняется настроение, состояние. В какой-то момент они способны на подвиг душевного саморазкрытия, а в какой-то момент — нет, проявляют малодушие. Но что же, убивать друг друга за это? Нет. Это про постоянную способность и потребность слышать, слушать, видеть то, что вам показывают.
Я вспоминаю слова Энрайта. Это была первая книга, которую я прочитала по гештальтерапии. Он говорит: вы вообще все знаете, вы все видите… И, в общем, удачи вам в этом деле, потому что дело-то такое — полное сопротивления, полное больших передряг.
Вся теория развития в гештальтерапии связана с тем, о чем я говорю сейчас, — с чувствительностью. Есть понятие цикла контакта. Кто-то уже его знает, кто-то нет, но в нем есть, например, преконтакт — некоторая зона ориентировки. Это зона ориентировки в том, кто есть я, как мне сейчас, и вообще про что все это.
Мы проходим какие-то стадии организации опыта и возвращаемся в преконтакт, уточняя: это про то? Мы провели какие-то эксперименты, где-то побывали, построили какие-то отношения — и опять вернулись по спирали в преконтакт и снова спросили: это про то? Мы сейчас говорим о том, что для тебя действительно важно? Сейчас происходит что-то, что для тебя жизненно значимо? Об этом можно судить по волнению, по тому, как возвращается возбуждение к клиенту.
Потому что очень легко уйти в рационализацию и очень легко уйти в удобный, но совершенно бессмысленный способ — в такую «новую огранку заборов». И для того, чтобы возвращаться все время в этот преконтакт и оставаться в этой спирали, уточняя и уточняя, нужна внимательность к тому, что действительно происходит.
Терапия, которая длится годами, а иногда и десятилетиями, — для тех людей, кому интересно смотреть в свою собственную жизнь с любопытством, — все равно не устроена так, что они когда-то «прошли преконтакт», а дальше двигаются к лучшему будущему, через тернии к звездам. Нет, это происходит все время: по спирали, с возвращением и уточнением. Иногда кажется, что мы топчемся на одном месте. Поверьте, нет: каждый раз мы находимся на этом месте с новым, вновь обретенным уровнем компетентности, с ощущением «я уже знаю, плавал, понимаю; сейчас уже понятно, о чем ты говоришь; сейчас я уже лучше тебя вижу».
Но для всего этого нужна чувствительность. Потому что если мы потеряем чувствительность в этих скоростях, то будем очень много понимать, очень много знать, а в жизни меняться ничего не будет. Понимания будет много, а переживания и работы переживания — не будет.
Чтобы поймать эту золотую жизненную нить своей собственной мелодии бытия, нужно замедлиться. Нужно дать лошадям отдохнуть, нужно дать поспать всадникам, надо позволить душам догнать наши тела. Это важно: не торопитесь. Вы будете пытаться схватиться за проблему — это как нарциссический вызов: «ну как же, я же не компетентный терапевт, если я не схватился за проблему и немедленно не начал ее решать».
А часто бывает, что человек просто говорит об этом, а на самом деле это вообще не о том. Это способ начать разговор. Сам разговор — про другое, но он привык начинать с этого и рассказывает это как историю болезни. А вы хватаетесь и пытаетесь решать. Не надо. Не торопитесь. Вы будете экономить часы, а потеряете годы.
То, что я описываю — про чувствительность, про преконтакт, про замедленность, — связано и с тем, что когда человек говорит какое-то слово, его надо расспрашивать. Что это значит? Что ты имеешь в виду? Почему это слово сейчас появилось между нами? Что оно значит в твоем мире?
Очень любопытно слушать глаголы, которые использует человек. По глаголам можно увидеть, в каких процессах жизни он живет и в каком мире он живет — в мире каких действий, описываемых этими глаголами. Гештальтерапия — это философия вопроса, философия поступка, философия глагола. То есть философия процесса, процесса нашей жизни.
Мы живы и мы не совершенны, потому что пока мы живы, мы не завершены, и слава богу. Когда-нибудь мы все будем завершены, а сейчас, слава богу, живы. И у нас есть возможность замедлиться.
Мне хочется сказать еще две вещи, чтобы закончить вовремя. Чем быстрее проходит жизнь, тем медленнее надо жить. Тогда появляется возможность присутствия в каждом моменте своей жизни, попадания в свою жизнь, переживание и ощущение того, что это со мной происходит, что это сообразно мне.
И еще: что такое профессионализм? Долгие годы считалось, что профессионализм — по образцу немецкой системы обучения — это такая муштра в плане обретения знаний: вот это, и это, и это, и еще вот это, и вот это тоже, и все закончено, и есть много знаний. На мой взгляд, это не совсем так. Да, это важно: когда у человека есть компетентность, это очень важно. Но это не работает без второго принципа компетентности — осознавания своих ограничений.
Профессионализм во многом состоит в осознавании своих ограничений. Когда я понимаю, что у меня может быть достаточно высокий уровень компетентности, но я не полезу работать с этим клиентом, а лучше перенаправлю его человеку, у которого больше опыта работы с такими клиентами. Или я знаю, что где-то я лично травмировалась, повредилась, и у меня там не шрам, а рана — место, где есть чувствительность, но это рана, которая болит. И приходит ко мне человек с такой проблемой — я лучше отправлю к другому. Ранами работать невозможно, можно работать только шрамами.
Вот этим тоненьким кусочком натяжения между соединительной тканью и здоровой кожей. Хирурги в свое время дали мне эту великолепную метафору того, чем мы работаем. Личность состоит из шрамов. Мы работаем этими маленькими, микро-микро-микромиллиметровыми участками, которые обладают в несколько тысяч раз большей чувствительностью, чем здоровая кожа.
Когда на этом месте образовался шрам и к нам приходит клиент, то мы же магниты: клиенты приходят к тем терапевтам, которые, как им кажется, могут их понять. Они приходят и видят наши шрамы. Помните: шрамами покрытые, слабые, убитые — только не убиты. И если бы у нас не было этих шрамов, у нас не было бы личности, не было бы жизненного опыта, не было бы чувствительности к собственной жизни.
Потому что точка боли — это одновременно точка ценности. Никогда не болит там, где все равно. И если человек говорит о своей боли, всегда помните: у этой боли есть оборотная сторона. В этом месте что-то происходит с какой-то очень важной ценностью.
И вместо того, чтобы говорить, например, об ужасе перед смертью, можно говорить о страшном желании жить и о больших страхах, связанных с этим желанием жить. Это гораздо более ресурсно, чем «поливать цветы мартида».
Похоже, я сказала то, что хотела сказать, и заканчиваю лекцию вовремя. Пожалуйста, замедлитесь, будьте внимательны, чувствительны, бережны к себе и храните то, что у вас есть в этой жизни, потому что никто за вас этим заниматься не будет.
И основной вопрос супервизора — о чем все это? Основной вопрос терапевта, который всматривается в клиента, который слышит, что клиент говорит, предъявляет какой-то запрос, что-то пытается ему рассказать, — о чем же все это? О чем же мне говорит этот человек, когда он мне все это говорит?
Я закончила. Спасибо за внимание. Хорошего дня!
