Феноменология. Часть 2

Посмотрите, какая огромная точка транзита между феноменом и словом. Вот тут у нас появляется слово, тут уже можно что-то описать. Так вот, где работает гештальт-терапия? Гештальт-терапия работает в пространстве между феноменом и словом. Мы пытаемся разблокировать то, что дано нам в готовом виде как значение, теория, слова, интерпретация. Мы пытаемся превратить это в исследование, которое порождает некоторое количество других, наших персональных гипотез.

Мы фокусируемся на той части исследования и на тех гипотезах, которые нас впечатляют. Когда мы подвергаем что-то сомнению, начинается исследование. Эта ось — ось сомнения и некоторого права. Сомнение всегда подразумевает право. Если я ничего не подвергаю сомнению, то у меня как будто нет права ничего подвергать сомнению. Если я не могу жить на этой земле, не могу иметь собственного мнения, не могу сомневаться в мнении авторитетных для меня людей, я никогда не пройду эту цепочку. Мне сказали: «Так», — и всё, это правильно, дальше я не пойду.

Но если я подвергаю это сомнению, я начинаю исследование, проверку, тестирование этой реальности. У меня появляются гипотезы: ага, есть ещё что-то интересное. Дальше я фокусируюсь на элементах, которые выявляю в результате проверки гипотезы, и начинаю думать. Включается моё переживание, мой опыт. Я подвергаю сомнению и исследованию общепринятые факты, перехожу к образам, к чувствам, позволяю действовать собственной впечатлённости.

«Позволь очевидному произвести на себя впечатление» — это основной метод диагностики в гештальт-терапии. В тот момент, когда вы оказываетесь в контакте со своей собственной впечатлённостью, мы можем придать феномену, явлению, которое изначально было дано как нечто само собой разумеющееся, совершенно другой смысл. Изначально это выглядит так: «Вот это то и есть, и нечего тут исследовать, сомневаться, переживать, рождать образы и гипотезы. Я сказал — значит, всё». Но если мы зачёркиваем этот путь и идём дальше, мы совершаем некоторый реверс.

Свободная жизнь, свободный человек — это человек, который сталкивается с чем-то своим и у которого постоянно происходят такие движения. Обычно они начинаются с того, что мы получаем что-то в готовом виде. Но иногда приходится столкнуться с совершенно незнакомым: будто прилетел на другую планету или зашёл в незнакомый лес и не понимаешь, что происходит. Так или иначе, вся эта цепочка — мир, в котором работает гештальт-терапия.

Это феноменология: наука о явлении, не обязательно о выявлении или описании феноменов. Это первая ступень систематизирующей мысли, которую я вам описала. У Николая Гартмана действительно сказано, что феноменология — именно наука о явлении. Хотя многие феноменологические психологи спорили о том, может ли феноменология вообще быть наукой. Если мы рассматриваем только отчёты от первого лица, которые никак не систематизируются, то наукой это быть не может.

Для нас как для гештальт-терапевтов важно другое: человек переживает конкретную ситуацию. Мой основной вопрос: как эта ситуация переживается конкретно тобой? Не «что такое эта ситуация, давай объективно разберёмся», а как она существует в твоём мире, как переживается именно тобой? Такой подход постоянно критиковался. В частности, Лев Выготский, ссылаясь на Маркса, говорил: если бы сущность и форма вещей совпадали, была бы излишня всякая наука. Возможно, он не все работы Гуссерля читал.

Когда мы пытаемся выиграть в смысловой ориентации, мы часто теряем нюансы: ощущения, переживания, частности, данности. Фокус феноменологии — живое переживание. Первоначально оно рассматривалось и в некоторых школах продолжает рассматриваться как отчёт только от первого лица. Это особая область исследований: субъективность переживания и понимание того, что изменение переживания — краеугольный камень человеческих практик, обучения и психотерапии.

Иными словами, феноменология — это наука о явлении, которое является процессом переживания. Мы немного посмотрели, как переживание может организовываться: оно возникает не сразу, сначала что-то воздействует на органы чувств, вызывает впечатлённость, порождает образы. Но суть феноменологии — в субъективности, в принятии реальности этой субъективности и переживания, в понимании того, что изменение переживания и работа с переживаниями являются краеугольным камнем психотерапии.

Есть огромное противоречие между философской антропологией и конкретной человеческой ситуацией. Философская антропология, идущая от Аристотеля, стремится создавать представления о должном и сущем человеке, о некоторых данностях, присущих человеку. Но только в конкретной человеческой ситуации может быть понятен смысл отношений, диалога, личной философии. Любое слово обретает смысл только в конкретной ситуации.

Например, я могу сказать слово «люблю». Для кого-то это будет переживанием высокого полёта, а для другого — травматическим переживанием, потому что вчера он с кем-то расстался. Поэтому слово «любовь» вызывает совершенно другое чувство. Иногда сказать человеку «я люблю тебя» — акт признания после очень долгой работы сдерживания. А иногда это бесконечное: «Я люблю тебя, люблю тебя, люблю тебя», — и оно уже особенно ничего не значит.

Я могу спросить: «Ты меня любишь?» — а человек ответит: «Ну, наверное, люблю, что я, не знаю?» Или спросит: «Почему ты думаешь, что именно в этот момент я хочу с тобой об этом разговаривать?» И я не узнаю, любит он меня или нет. Вполне возможно, что любит, но сейчас читает газету, доказывает теорему или переживает из-за чего-то на работе, а тут я со своей любовью. Бывают самые разные ситуации, в которых слова, предложения и действия имеют совершенно разный смысл.

Конечно, когда мы замедляемся, у нас улучшается чувствительность; когда ускоряемся, чувствительность уменьшается. Мы выигрываем в смысловой ориентации, но теряем чувствительность. Однако это характерно для большой выборки людей, а не для всех. У части людей замедляйся не замедляйся — ничего не происходит; ускоряйся сколько угодно — тоже нет. Мы иногда слишком методически, интеллектуально и узко смотрим на людей, будто все состоят из нам подобных. Но есть масса людей, которые никогда не задавались такими вопросами и у которых эти ситуации решаются иначе. Они не обретают особенного смысла, а просто злятся.

Высокая толерантность к неопределённости сильно коррелирует с креативностью. Если мы принимаем вызовы неопределённости, мы можем совершать более творческие акты. Если не принимаем, реагируем шаблонно — какое тут творчество? Но всё это связано с людьми, которые осознают, что они — это они, хотят жить, куда-то стремятся, понимают слова «творчество», «неопределённость», «тревога» и значения этих слов.

Мы иногда пытаемся распространить переживания, привычные для сообщества психотерапевтов, психологов и людей определённого междисциплинарно-культурного слоя, на всех. Но есть масса людей, которые об этом просто не думают. Это не значит, что закономерности на них не работают. Они формируют другие комплексы и механизмы, чтобы справляться с вызовами, мало их осознавая, и передают это детям. Так формируются легенды, сказки, обычаи, традиции, формы переживания и страхов.

Чтобы быть человеком, надо быть в контакте с себе подобными. Поэтому, когда мы говорим, что какая-то особенность групповой динамики или фигура в психологической группе отражает структуру общества, скорее мы имеем в виду профессиональное сообщество и уже в меньшей степени общество в целом. Есть люди, мыслящие совершенно другими категориями, воспитанные в абсолютно другой среде. У них нет привычки стремиться придавать значение своему опыту.

К нам на приём приходит, возможно, процентов пятнадцать-двадцать населения — те, кто действительно хочет что-то понимать про психотерапию. Многим достаточно смотреть «Пусть говорят», «Модный приговор», ориентироваться на то, какое платье надеть, что говорила мама или думает соседка. Аристотели и Платоны не всегда нужны даже нам.

Это попытка создать концепцию того, по поводу чего человечество вообще не обязано создавать концепцию. У человека может не быть потребности создавать концепцию. Есть желание придать какой-то смысл своему бытию, но часто оно принимает несколько дикий, архаический вид. Так или иначе, остаётся противоречие философской антропологии и конкретной человеческой ситуации: между сущностью человека и конкретным человеческим бытием.

Экзистенциалисты, начиная с Хайдеггера, описывали бытие человека в мире. Позже Жан-Поль Сартр сформулировал основной принцип экзистенции: существование предшествует сущности. Это чистый феноменологический принцип: феномен предшествует его значению. Экзистенциализм, в противоположность философской антропологии, отрицал заданность природы человека.

Но в экзистенциальной традиции были свои аксиомы. Экзистенциализм утверждал, что реальность существует, и это аксиома: экзистенциализм — материалистическое философское учение. Гуссерль говорил: мы не знаем, существует ли реальность. Он ввёл метод феноменологической редукции: давайте оставим в покое вопрос о том, существует ли реальность; возможно, существует, но мы всё равно имеем дело только с содержанием своего сознания. Экзистенциализм, в противовес Гуссерлю, говорил: реальность существует, мы материалисты.

Несмотря на отрицание заданности человеческой природы, экзистенциализм вводит категорию экзистенциальных данностей: свобода, ответственность, выбор, одиночество, смысл и конечность. В этом отношении феномен — более древнее и широкое понятие, чем феноменология. Феноменология — это феномен плюс логос, то есть законы явлений. А феномен — просто явление.

В междисциплинарных пространствах одни чаще пользуются понятием «феномен», другие — понятием «феноменология». Когда мы говорим о феномене, здесь больше свободы и широты возможного высказывания: феномен культуры, феномен общества, феномен открытого общества. Когда говорим о феноменологии, появляется больше строгости: субъективность, отчёты от первого лица, опора на переживание субъекта, непосредственный опыт переживания. Феноменология — понятие более строгое, чем феномен. Слово «феномен» мы можем обозначить словом «явление»: некоторое явление культуры, особенность проявления человека в его существовании, с которой можно обращаться более свободно.

Экзистенциализм для нас крайне важен, потому что гештальт-терапия взяла феноменологическую установку Эдмунда Гуссерля на чистую феноменологию: «Назад к вещам». Но гештальт-терапия также опирается на экзистенциальную феноменологию бытия-в-мире. В вопросах феноменологии она соединила два учения: учение Гуссерля о чистой феноменологии и материалистическую опору на экзистенциализм, который ввёл понятие экзистенциальной феноменологии.

Предметом экзистенциальной феноменологии является не сознание, а бытие человека в мире. Это важный поворотный момент: предметом феноменологии считается не сознание как таковое, а способ бытия человека в мире. В философском основании гештальт-терапия соединила оба эти учения. Мы рассматриваем и внутреннюю феноменологию, актное сознание, и бытие человека в мире. Это можно увидеть и на цикле контакта: преконтакт можно рассматривать как внутреннюю феноменологию.

Итак, можно выделить семь принципов экзистенциализма. Первый — феноменологическая установка, чувствительность к непосредственности, противоположная априорным теоретическим трактовкам. То есть: давайте посмотрим на мир таким, каков он есть.

Второй принцип — бытие-в-мире. Мир существует, и это аксиома, материалистическая установка. Смысл и вся психика находятся на границе контакта с миром, что очень похоже на гештальт-терапию. Существует чистая феноменология, концентрирующаяся на содержании сознания, и экзистенциальная феноменология, предметом которой выступает опыт бытия человека в мире.

Третий принцип — признание принципиальной непредсказуемости и изменчивости. Мы всё время находимся в контакте с неопределённостью, всё время пребываем в процессах. Это один из принципов экзистенциализма и одна из причин, по которым гештальт-терапия на него опирается.

Четвёртый принцип — признание роли рефлексивного сознания, благодаря которому мы можем делать выбор. Но не только делать: мы можем относиться к своему выбору, разотождествляться с ним, опровергать его, обретая по отношению к нему свободу. Это относится и к принципу скептицизма, однако для экзистенциалистов действительно важен сам опыт рефлексивного сознания.

Пятый принцип — признание общих законов жизни, жизненных и экзистенциальных данностей, о которых уже говорилось: свободы, ответственности, выбора, одиночества, смысла и конечности.

Шестой принцип — признание наряду с реальностью фактического и необходимого реальности возможного. Речь идёт о влиянии некоторого проективного будущего на настоящее, в отличие от представления о настоящем как о следствии прошлого, характерного для психоанализа.

Седьмой, последний принцип — идея самодетерминации, то есть самоосуществления как активного и осознанного управления ходом собственной жизни. Оно опирается на ресурсы рефлексивного сознания, на способность самодистанцироваться, выходить за пределы себя, смотреть на себя со стороны и осуществлять некоторую надситуативную активность. Простым языком, это идея личностной свободы.

Так или иначе, гештальт-терапия восприняла и субъективное понимание феноменологии, где её предметом является сознание, — от Гуссерля, — и другое понимание феноменологии у экзистенциалистов, где её предметом является бытие, или Dasein, то есть бытие человека в мире.