Экзистенциальная феноменология и социальная тревога

Я понимаю, что сегодня уже третий день и все немного устали, но лекцию всё-таки стоит прочесть. Название у неё сложное: «Экзистенциальная феноменология и социальная тревога». Я постараюсь прояснить, что я имею в виду, и говорить о сложных вещах достаточно простым языком.

Оба слова в названии требуют пояснения, поэтому я буду постепенно вводить понятия по ходу лекции. Если посмотреть, что обычно пишут о социальной тревоге, то её связывают с беспокойством человека о том, что он живёт в социальной среде и может утратить её поддержку. Ему страшно плохо выглядеть при публичном выступлении, страшно испытать стыд, потерять идентичность вследствие каких-то поступков или проявлений. Я не буду сейчас подробно говорить об этом, как и о витальных проявлениях тревоги: нарушениях дыхания, дезорганизации организма.

Два предыдущих докладчика уже говорили о том, что тревога — это остановленное возбуждение, что она связана с нарушением дыхания. Когда мы нарушаем дыхание, меняется чувствительность: она снижается, мы перестаём чувствовать то, что чувствуем, и с меньшим качеством присутствия включаемся в собственную жизнь. Мне хочется сосредоточиться на экзистенциальных аспектах социальной тревоги.

Социальная тревога — это не только страх стыда при выступлении на публике. Сейчас она охватывает общество и профессиональное сообщество в целом. Она возникает как следствие обрушения социального фона и дрожания сложной, многофакторной социальной системы — нашего общества. Такое дрожание порождает точки бифуркации.

Илья Пригожин ввёл понятие точек бифуркации как точек слома линейного процесса развития. Когда сложная многофакторная система испытывает определённые стрессы, она начинает как бы дрожать, и возникают точки, в которых приложение интеллектуальной силы или даже минимального влияния может изменить дальнейшую жизнь системы, перестроить её функционирование.

Это важное понимание, потому что, когда нас охватывает социальная тревога, очень легко стать заложниками чужой игры. Очень легко увидеть ситуацию, в которой мы все находимся, как безнадёжную: не мы такие, жизнь такая. Значит, никакой социальной ответственности у меня нет, сделать я ничего не могу, остаётся только ждать, чем всё кончится.

С этой точки зрения понимание точек бифуркации, а также теория поля Курта Левина помогают увидеть важную вещь: в целом процесс принадлежит полю, но Ego-функция — это наше персональное усилие в поле. Оно иногда позволяет развивать творческую активность, не быть былинкой на ветру, не быть только проводником процессов поля.

Социальный субъект — это субъект, который в созависимой большой системе принимает правила игры, ждёт одобрения, ищет хорошего хозяина, надеется, что одобрение со стороны обеспечит ему хорошую адаптацию. Такой субъект как будто не обязан принимать экзистенциальные вызовы, связанные с одиночеством, бессмысленностью, свободой собственного выбора и ответственностью за этот выбор.

Если принадлежать большой социальной системе, которая говорит: у нас есть прекрасные авторитеты, на них можно опираться, всё можно урегулировать, — то можно просто ждать, пока сверху будут спущены законы. Они создадут иллюзию, что экзистенциальные вызовы можно не принимать. Но вызовы конечности бытия, принятия собственного одиночества, ответственности за выборы, свободы этих выборов, понимания их цены и придания смысла своему опыту могут быть восприняты только персонально.

Мы живём в этой тревоге уже давно, примерно с конца 1980-х — 1990-х годов: одна эпоха рухнула, а другая проступает пока очень неопределённо. Появляются какие-то неясные фигуры, сменяющие друг друга, и не очень понятно, во что верить, кому верить, к чему принадлежать. Это похоже на подростковый кризис — подростковый кризис общества. Он охватывает не только общество в целом, но и конкретные социальные группы, в том числе профессиональное сообщество.

Это напрямую относится ко всем нам. Мы состоим из человеческого материала, принадлежим обществу и работаем с людьми, которые приходят к нам из этого общества. Никто не сможет обойти этот вопрос и сказать: у меня по этому поводу было алиби.

Есть прекрасная статья Бахтина «Философия поступка». Она посвящена качественному присутствию в жизни; в ней вводится понятие алиби в бытии и не-алиби в бытии. Присутствие человека в мире, его персональная, человеческая работа быть человеком в этом мире связана с тем, что нельзя совершить определённое действие и сказать: «У меня было алиби, это не я». Поступок — это то, что есть человек. Человек — это поступок. Если поступка нет, то нет человека.

Поступок всегда совершается в сложной ситуации конфликта мотивов. Мы совершаем выбор и принимаем цену этого выбора. Можно стать социальным субъектом, быть захваченным социальной тревогой, не принимать этих вызовов, а затем жить по чужим схемам, в чужой жизни: не мы живём свою жизнь, а жизнь как будто проживает нас.

То, что нового мира пока ещё отчётливо нет и его надо строить, у многих вызывает сильное раздражение. Безопасность нарушена. Мне кажется, общество переживает подростковый кризис: из одного мира ушли, в другой ещё окончательно не пришли. Политические партии, оппозиции и другие сообщества формируют подростковые группы, конкурирующие друг с другом. Принадлежность к группе даёт чувство безопасности, но конкуренция между группами не даёт возможности выйти из пограничной ситуации — ситуации расщепления и отсутствия возможности договариваться.

Когда Игорь Семёнович Кон был жив, у нас был разговор в последние годы его жизни. Он говорил, что общество всё больше начинает напоминать небольшие подростковые сообщества: внутри своей группы людям уютно и нормально, но объединиться с другими им сложно. А это и есть вызов рождения нового «я», вызов эпохи некоторого безвременья, которую нужно прожить. Этот вызов обращён к каждому лично. Поэтому «шагать в ногу» сейчас — плохая метафора.

Этот тяжёлый период нужно прожить. Пограничная ситуация, как и подростковый возраст, включена в жизнь каждого человека как этап нормального развития. Это нормальный экзистенциальный вызов, без которого невозможен процесс индивидуации. Если человек становится заложником социальной тревоги, от его индивидуального творчества практически ничего не остаётся.

Мы, как гештальт-терапевты, поддерживаем ценность отдельной человеческой жизни, поддерживаем этику, персональное усилие и доверие к себе при совершении поступков. Для меня этика — это сохранение хороших отношений с собой по поводу моих отношений с другими людьми и обстоятельствами жизни. Мы выбираем не мораль, а этику: персональное усилие каждого человека творчески обращаться со своей жизнью.

А это означает неизвестность, неопределённость, спонтанность, риск, творчество — и очень многим это не нравится. Но мы поддерживаем не адаптацию, а развитие. Каждый раз, когда появляется вызов, когда сообщество переживает кризис и возникает развилка, мы выбираем: идти путём адаптации или путём развития. Адаптация — это попытка приспособиться. Развитие — это попытка, как у нас говорят, перекинуть гештальт через забор, то есть осуществлять творческую активность собственной жизни.

Творчество и спонтанность противопоставлены одобряемому поведению. Если мы поддерживаем творчество и спонтанность, придётся платить за шаг в будущее. У каждого этот шаг личный, персональный, конкретный, индивидуальный. Поэтому я и говорю: шагать в ногу сейчас — плохая метафора.

Я сделала довольно концентрированный заход в тему, а теперь немного поясню, что имею в виду, говоря об экзистенциальной феноменологии и социальной тревоге, которую я тесно связываю с понятием пограничной ситуации.

Начнём с феноменологии, чтобы занять более строгую позицию в определении академических понятий. В гештальт-терапии некоторое время существовала путаница, связанная с пониманием феноменологии. В работах раннего Гуссерля она означала одно, в работах позднего Гуссерля — уже другое. У учеников Гуссерля — Хайдеггера, Бинсвангера, Босса — и у последующих исследователей, включая тех, кто развивал экзистенциально-психиатрическое направление, таких как Рональд Лэйнг, а также у нашего современника Эрнесто Спинелли, живущего в Великобритании, — феноменология также приобретает другое значение.

Мне хочется внести ясность в это понятие. Чем мы занимаемся как гештальт-терапевты? Мы работаем с тем, как формируется опыт. Единица опыта — переживание. Мы исследуем способ данности нам объектов переживания. Феномен — это явление, данное нам в опыте чувственного познания, в отличие от ноумена, который постигается разумом. Число Пи, Вселенная и другие подобные вещи — это ноумены. Феномен же — это то, что движется, некоторый процесс, явление, которое начинается и заканчивается и может быть дано нам в чувственном опыте.

Ранняя феноменология Гуссерля была так называемой чистой феноменологией. За ней последовало направление чистой феноменологической психологии, представители которого продолжают считать, что феномен — это отчёт от первого лица и только. Мы можем заниматься лишь содержанием сознания.

Гуссерль в своё время прекратил спор материалистов и идеалистов о том, что такое реальность, существует ли она, познаваема ли она. Он сказал, что это не так важно. Мы можем сколько угодно обманывать себя мыслью, что найдём способы объективно исследовать объективную реальность. Это и было его методом феноменологической редукции. Гуссерль не отрицал существование реальности; он отрицал возможность познать её как объективную средствами человеческой психики. Он говорил, что всё, что мы ощущаем, находится в содержании нашего сознания.

Но затем феноменологическое движение развивалось дальше. Конечно, осталась группа чистых феноменологов, которых философы считают не вполне философами, а психологи — не вполне психологами. Но, поскольку мы живём в мире, где всё взаимосвязано, мы понимаем, что опираемся не только на содержание сознания, но и на наше бытие. Даже содержание сознания отражает это бытие.

Благодаря диалогу, как это описано в теории гештальт-терапии, мы можем корректировать наши знания о реальности, о бытии человека в мире, о той конкретной форме взаимосвязи, которая в данный момент образует человеческую ситуацию. Мы можем разговаривать друг с другом и обмениваться различными субъективными содержаниями наших сознаний. Это можно обозначить как третий ход феноменологии — феноменологию диалога.

Феноменологическая идея претерпевала значительные изменения, потому что существует противоречие между философской антропологией и конкретной человеческой ситуацией. Философская антропология всегда стремилась создать представление о должном, о сущности человека. Это идёт ещё от Аристотеля: нужно понять человека вообще — кто он такой, как он устроен. Но только в конкретной человеческой ситуации возникает знание смысла отношений, диалога и личной философии. Слово обретает смысл только в конкретном контексте.

Аристотель говорил, что у каждой вещи есть сущность. Философские антропологи конца XIX века пытались описать эту сущность с помощью заданных категорий. Это привело психоанализ к созданию многочисленных теорий личности и научных школ. Отсюда появились терапевтические цели, понятия эффективности терапии, психотехнологии, тренинги; научные конференции зачастую превращались в борьбу идей за то, чего никто никогда не видел. В психологии, в общем-то, мало законов; скорее существуют тенденции и закономерности.

Экзистенциалисты, начиная с Хайдеггера, описывали бытие человека в мире. Позже у Сартра был сформулирован основной принцип экзистенциализма: существование предшествует сущности. Экзистенциализм как материалистическое учение принимает в качестве аксиомы, что мир существует и реальность есть. В противоположность философской антропологии он отрицает заданность человеческой природы.

Все знают слова Гегеля: если факты противоречат теории, тем хуже для фактов. Мы же, как гештальт-терапевты и феноменологи, если встречаемся с фактами, противоречащими теории, задумываемся о пересмотре теории. Это очень важно. Если мы остаёмся в рамках интерпретации заданных категорий и пытаемся подогнать живую жизнь под готовую форму, это ведёт в тупик. Лучше не выжимать жизнь из готовой формы, а понимать творческое приспособление как поиск хорошей формы для той жизни, которую мы пока не знаем, как объяснить. Иногда мы можем её просто воспринимать и решиться на достаточно долгий поиск формы, которая позволила бы объяснить всю совокупность феноменов, множественную данность конкретной ситуации.

Сам Гуссерль, основатель феноменологии, в работе 1900–1901 годов пытался методом феноменологической редукции снять противоречие между идеализмом и материализмом. Хочу обратить ваше внимание: Гуссерль разбирал множество отчётов от первого лица, поскольку содержанием феноменологии является сознание.

Цепочки взаимодействий постоянно меняются, и сознание постоянно отражает эти изменения. В пути каждого человека, в сознании каждого из нас необходимо обновление содержания сознания, потому что мы всё время находимся во взаимодействии друг с другом. Начиная с раннего Гуссерля и продолжая экзистенциалистами, начиная с Хайдеггера, мы понимаем, что предметом феноменологии является не только сознание, но и бытие человека в мире.

Мы опираемся на полевую логику Курта Левина, а в работах более поздних феноменологов, например Эрнесто Спинелли, начинаем говорить о феноменологическом конструктивизме, о создании интерпретированного мира. Этот проинтерпретированный мир очень хорошо отражается в «Королевстве Даниила Лобова». Когда двадцать-двадцать пять человек собираются в группу, они своими усилиями создают мир, в котором живут. Нет никого, кто создал бы этот мир за них.

Мы говорим: мы прекрасные, добрые, хорошие люди, мы создадим прекрасный мир и хорошие правила. Но затем своими руками создаём мир, в котором живём, разводим руками и спрашиваем: как же мы могли это сделать? Это полевая логика, теория поля в действии, это и есть конструктивизм.

Мы можем долго говорить о том, что представляет собой тот или иной феномен, но все описания работы и практики жизни вокруг него в конечном счёте сводятся к групповой динамике отношений людей, которые этот феномен исследуют и создают сообща. Королевство, созданное вместе своими руками, — результат проинтерпретированного мира, полевой логики и социального конструктивизма. Мы живём в той реальности, которую сами создаём.

При этом мы странным образом сдерживаемся от выборов. Если кто-то помнит королевство, свои выборы мы можем передавать, продавать, от них отказываться. Иногда мы отказываемся за них платить и злимся на последствия этих выборов. Но живём мы в мире, который делаем сами.

Если немного отвлечься от экзистенциальной феноменологии, предметом которой является бытие человека в мире, можно перейти к термину «пограничная ситуация». Здесь я буду опираться на работы Карла Ясперса. Как и многие исследователи явлений, связанных с пониманием человека, он был врачом, психиатром, известным немецким психиатром.

Ясперс тоже исследовал отчёты больных людей от первого лица. Собирая рассказы душевнобольных, он с некоторым недоумением спрашивал: куда же девать клинический опыт? Куда девать понимание того, из чего это рождается и куда уходит? Ведь существует возможность создать некоторую объективную картину диагностики этих феноменов. Чтобы быть клиницистами, нам необходимо проводить клинический разбор и понимать друг друга.

Отчёты психически больных от первого лица иногда создаются в состоянии разложенного сознания. Мы можем собрать отчёт в один момент, но не собираем его в другой — а что тогда происходит, остаётся неописанным. Чтобы создать целостность, Ясперс говорил, нам нужна понимающая психология, нужна объяснительная схема. Клинический опыт не надо никуда девать. Феноменологическую реальность следует рассматривать как реальность, в которой всегда есть взаимодействие человека с другими людьми, переживание собственной истории, телесности и связь с опытом своего бытия.

Карл Ясперс, также начинавший с чистой феноменологии, ввёл термин «пограничная ситуация». В разных его работах можно встретить разные определения. Вначале он говорил, что пограничная ситуация — это ситуация, в которой возникают серьёзные опасности для жизни человека. Сюда относятся переживания: «я вынужден страдать», «я вынужден умереть», «я вынужден бороться», «я всё равно окажусь виновным».

Это переживания, связанные с резкими шоковыми реакциями: войной, цунами, землетрясениями и так далее. Но в других работах Ясперс говорил о несколько ином: пограничная ситуация — это период в жизни человека, а также государства и общества, когда одни ценности создаются, а другие одновременно разрушаются и различаются.

Оба определения необходимо иметь в виду, потому что в нашем историческом опыте сегодняшнего момента присутствуют оба явления: и катастрофические факторы, вызывающие шоковые реакции, и острое столкновение с социальными данностями и вызовами — ужасом, одиночеством, бессмысленностью, ощущением, что за свой выбор придётся отвечать, хотя очень не хочется, и что всё равно окажешься виновным.

Одно определение относится к катастрофическим изменениям в жизни человека, другое же включено в абсолютно нормальное переживание, которое я уже называла подростковым кризисом. Переживание кризиса идентичности, размытости ценностей, небытия, травмы отвержения, расщеплённости мира и полного отсутствия опоры дано всем нам в опыте. Это экзистенциальный вызов, экзистенциальная феноменология, описание нашего бытия в мире. Феноменологическим оно становится тогда, когда мы начинаем разговаривать друг с другом об этом.

Как только возникает запрет разговаривать об этом, экзистенциальная феноменология прекращается и превращается в разорванные отчёты от первого лица, которые социальная система может счесть болезнью. Человека в такой ситуации могут госпитализировать, сильно отвергнуть, подвергнуть остракизму.

Если же мы можем говорить на эти темы, создавать вопросы без ответов, выдерживать напряжение диалога, несогласия и неопределённости в разговоре и контакте друг с другом, то создаём полевое пространство. В нём экзистенциальная феноменология становится феноменологией взаимодействия, поддерживающей полевую логику. Персональное принятие экзистенциальных вызовов в этой логике является основой формирования мотивации к развитию.

Тогда выдерживание неопределённости вызывает больше любопытства, чем страха, рождает желание задавать вопросы, а не просто отгонять от себя происходящее. Но это серьёзные вещи. Поэтому надо быть очень чувствительными к соблазну всё время расщеплять реальность на добро и зло, своих и врагов, хорошее и плохое, истину и ложь, умных людей, которые всё знают, и тех, кто ничего не знает и кому лучше помалкивать.

В этом и состоит экзистенциальный вызов. Его интересная особенность в том, что он может быть принят только лично. Мы живём в пространстве экзистенциальной феноменологии и экзистенциальной тревоги, но экзистенциальная тревога и экзистенциальные вызовы могут быть приняты только персонально. В этом парадокс: шаг можно сделать только свой, шагать в ногу бесполезно.

Подростковые группы объединяются как период переживания принадлежности к чему-то, как определённый этап. Но из этого этапа всё время нужно делать шаг в сторону чего-то неудобного. Выбранная, а не вынужденная позиция при персональной ответственности скорее говорит о личностной зрелости.

Пограничная ситуация провоцирует нас стереть индивидуальные черты и превратить нас в толпу, сделав заложниками социальной тревоги. Толпу, охваченную аффектом. Аффект — это место, где скапливается дурная энергия, где она блокирует чувствительность, где чувствительность утрачена. Наша задача — её восстанавливать.

Мы даже оправдываем людей, которые говорят: «Совершил преступление под воздействием аффекта», — то есть ничего не понимал, не знал, не осознавал. Противостоять этому можно с разной силой, делать разные вещи, участвовать в группах, опираясь на собственные ресурсы. Но, охваченные аффектом, мы перестаём тестировать реальность, теряем возможность проводить эксперименты в зоне собственного опыта и ориентируемся только на идеи.

А идея, если становится магнитом, приводит к тому, что сам человек перестаёт быть магнитом. Терапевт сам должен быть магнитом, а не прятаться за идею. Поэтому личное присутствие в группах, в индивидуальном процессе жизни сообщества играет колоссальную роль. Важны личная зрелая позиция и готовность платить за свой выбор, который может быть неудобен окружающим.

Когда я говорю, что вынуждена что-то делать, это означает, что я перестаю совершать интеллектуальные усилия по принятию ответственности. Да, обстоятельства нередко действительно складываются так, что я вынуждена что-то делать, но не всегда и не во всём. Это можно очень сильно гиперболизировать. Если личность погранично организована и очень чувствительна к пограничной ситуации, то для неё уже всё вынужденно. Если же человек больше опирается на себя, на свою индивидуальность, у него появляется возможность выбора.

Виктор Франкл, обречённый на то, чтобы быть сожжённым в газовой камере, когда сидел в концентрационном лагере, сначала предался тоске и тревоге. А потом подумал: на самом деле ничего не определено окончательно, всё может сложиться иначе. И сложилось иначе: поезд, который должен был отправиться в газовую камеру на следующее утро, не поехал. Так что давайте не будем заложниками катастрофических идей. Спасибо за внимание.