Философия творчества в гештальт-терапии

Доброе утро, дорогие коллеги! Поздравляю вас с очередной конференцией, которая проходит в Коэм-Силе. Я вижу здесь много новых лиц. Меня не было два года, а за это время сообщество сильно разрослось. Есть знакомые лица, и я очень рада этим встречам; есть совершенно новые люди, которые меня не знают, и это прекрасно: сообщество растёт.

Наверное, нужно немного представиться. Меня зовут Елена Калятиевская, я приехала из Москвы. Я понимаю, что вчера Алла Валерьевна и Володя Кулешов рассказывали об этапах становления гештальттерапии и развития гештальт-терапевтического сообщества. Но стоит сказать, что это сообщество мы начинали развивать вместе. Всё началось в 1996 году, когда я познакомилась с Белкиным и Александром Паховиковым. Тогда на Украине уже было подготовлено много идей и возможностей, была большая мотивация создавать программы подготовки по гештальтерапии. Эта наша удачная встреча во многом определила дальнейшее развитие.

Мы приехали с Милой Холовой и начали первую группу, потом вторую. Из этих двух групп образовалась тренерская группа, которая уже семнадцать лет существует в Одессе. Первые программы собирали людей из очень разных регионов Украины. Мы все тогда были молодыми, полными энтузиазма и фантазий, очень хотели сделать всё хорошо. Я рада, что этот энтузиазм сохраняется до сих пор.

Сейчас в это включено большое количество людей из разных стран, идут международные проекты и программы, объединяющие российское, украинское, белорусское сообщества и сообщество Казахстана, которое тоже активно развивается. Есть люди из Прибалтики, есть работающие за рубежом. Вы, наверное, знаете об этих проектах: Роксолей Радин, Джанни Кричинетти, Михаил Смальцов и другие. Сообщества развиваются.

Буквально день назад закончилась конференция АРГИ — Ассоциации русскоязычных гештальт-институтов. Она объединила первые четыре гештальт-института России, которые мы в своё время создавали под эгидой «Диаг-ЭТЕР». Мы знаем друг друга больше двадцати пяти лет, больше двадцати пяти лет развиваем разные идеи. И сейчас стало понятно, что не так важны различия идей, подходов и взглядов, как важны отношения между людьми, которые, слава богу, не зависят от геополитики наших стран.

Мне очень хочется, чтобы украинское сообщество, в котором я чувствую себя своим, родным человеком, стоявшим у истоков, развивалось дальше. Чтобы продолжались и развивались наши тренерские связи, человеческие отношения. Благодаря этому вырастают новые поколения психотерапевтов в разных странах; мы объединяемся, делаем международные проекты, программы, интенсивы.

То, что мы можем сделать в плане содружества, сотрудничества и развития сообщества как единой системы, очень важно. Пусть формально оно разделено на региональные и национальные подразделения, всё равно есть общая идеология, общая философия, общая программа, общие стандарты и ощущение, что мы всё-таки движемся вместе. Различия возникают, и эти различия прекрасны.

Совсем недавно на московском тренерском сборе удалось утвердить давно ожидаемый проект — в каком-то смысле программу уже четвёртой ступени, то есть повышение квалификации в области преподавания гештальтерапии. Программа называется «Методология преподавания гештальтерапии». Её будут вести ведущие тренеры с большим опытом выпуска различных программ. В группе соберутся люди, уже ведущие программы: начинающие тренеры, тренеры-стажёры, тренеры, работающие в обучающих проектах и специализациях. Это возможность услышать многообразие наших авторских взглядов.

Я очень желаю удачи этому проекту и надеюсь, что он не ограничится рамками России, а будет развиваться и в других местах, возможно, и у вас. В следующих проектах мы будем объединять усилия, перемешиваться, не делиться по национальному принципу. Для меня важно, что этот проект начался, что сообщество развивается, что людям по-прежнему интересно.

Моя лекция посвящена философии творчества в гештальттерапии. Мне кажется, мы живём в очень непростые, смутные времена, когда с творчеством стало не очень хорошо. Когда я говорю людям, что гештальт-подход — это постоянный экзистенциальный вызов, встреча с неопределённостью, которая всегда вызывает тревогу, потому что связана с чем-то новым, — они иногда смотрят на меня с неприязнью. Говорят: «Мы уже устали от встреч с новым, хочется определённости, безопасности, стабильности. Этого нового уже достаточно».

Я бы хотела говорить медленно. Когда мы говорим медленно, восстанавливается чувствительность. А если мы очень быстро пытаемся что-то понять, сказать, пробежать, то выигрываем в ориентации в смысловом поле, в общем понимании, но совершенно теряем чувствительность. Мне очень хочется, чтобы мы её не теряли. Если речь идёт о творчестве, особенно в области гештальттерапии, чувствительность терять точно нельзя.

Мы живём в смутные и странные времена, когда новое повторяется. Психоанализ в своё время пытался создать структуру адаптации к реальности. Он возникал на исходе эпохи, когда общество было более или менее стабильным, а затем начались революции, войны, смены режимов. Весь XX век, да и начало XXI века, — это ситуация постоянно меняющейся реальности.

У меня есть версия, гипотеза, что психоанализ в каком-то смысле хотел удержать стабильность мира. Но гештальттерапия сейчас активно развивается повсюду, во всех странах, потому что изменения социальной среды, в которой мы живём, касаются не только нашего пространства: меняется социальная система мира. Мир очень сильно меняется.

В этом году исполнилось сто лет со дня рождения Ильи Пригожина — человека, получившего Нобелевскую премию за открытие, которое сильно изменило общее понимание реальности. Он говорил о том, что системы развиваются нелинейно. В развитии больших систем, особенно когда в одном месте сходится множество факторов, возникают точки бифуркации: системы начинают дрожать. В такие моменты одни и те же факторы могут быть по-разному интегрированы в единую картину реальности.

Поступок — это действие, которое совершается в ответ на вызов, в результате конфликта мотивов. Очень многие возможности выбора оказываются утраченными: от них отказываются, передают кому-то право на собственный выбор. Или выбирают привычное, стабильное, понятное. Иногда мы протестуем против мира, хотим жить по-другому, лучше, но всё равно воспроизводим тот же мир.

За все годы создания этих сообществ я не видела ни одной группы, которая не воспроизводила бы в своём интердействии то, что есть в обществе и в профессиональных сообществах. Мы — часть этого поля. И одновременно у каждого из нас есть функция, позволяющая развивать надситуативную активность, то есть, говоря языком гештальттерапии, осуществлять некоторую самотрансценденцию: выходить в метапозицию, смотреть со стороны на то, что происходит, и делать собственный личный выбор.

Надситуативная активность предполагает, что иногда мы идём на риск, потому что видим выразительность форм, в которых оказываемся, и оказываемся к ним чувствительны. Если находятся люди, которые берут на себя риск жить, основываясь на этой впечатлённости, они могут делать собственные выборы, меняющие жизнь больших систем. Это не сказка и не романтика: это огромная работа и огромные усилия.

Эти усилия предполагают не только то, что я совершаю выбор, бросая вызов каким-то позициям поля. Нужно оглянуться вокруг, вступить в диалог с теми, кто тоже это видит, кто готов немного подняться над ситуацией и приложить усилие. Это время, когда мы можем опираться на новые варианты, обнаруживаемые только в диалоге, в создании новых отношений и новых команд.

Речь о людях, готовых оставаться в одиночестве, вначале быть не очень признанными и принятыми, жертвовать безопасностью принадлежности к большим созависимым системам, долго живущим вне творчества, где повторяются одни и те же вещи просто потому, что так безопаснее, стабильнее, проще. Но если удаётся установить диалог, встретиться глазами и не остаться в этих глазах одному, образуются мосты, по которым можно ходить друг к другу, обмениваться впечатлениями и мнениями, говорить о впечатлённости выразительностью ситуаций, которые нас затрагивают.

Второй главный принцип гештальттерапии звучит так: «Позвольте очевидному произвести на вас впечатление». Но нужно ещё одно усилие: пойти на риск жить, основываясь на этой впечатлённости, воспринимая выразительность форм.

Я желаю нашему огромному профессиональному сообществу быть чувствительным к тому, что происходит в мире. Гештальттерапевты занимаются даже больше, чем политикой. Политика обращена к человеку вообще или к человеческим сообществам, а гештальттерапия заинтересована в развитии конкретных людей, в развитии конкретного человека.

В XX веке, когда начались огромные изменения в обществе, социальное давление было настолько велико, что идеология вытеснила философию. Нам нужно восстанавливать право каждого человека иметь личную философию. При этом никуда не девается желание жить в безопасном обществе, быть соединёнными с другими, принадлежать, образовывать команды, делать общие вещи. Но чтобы решать творческие задачи, важно понимать: это большой риск противодействия тому, что уже было и когда-то являлось хорошим творческим приспособлением, но теперь им уже не является.

Риск жизни в ситуации неопределённости связан с большим социальным вызовом. Если мы смотрим в прошлое, то выбираем неизменность и встречаемся с виной за нереализованные возможности. Если смотрим в будущее, то выбираем неизвестность, встречаемся с неопределённостью и тревогой.

Само возникновение гештальттерапии было освобождением, потому что всегда существовала дилемма: адаптация или развитие, какую цель мы преследуем? Гештальттерапия развивалась в диалоге с психоанализом, из недр экзистенциальной философии, гештальт-психологии как новой психологической и методологической парадигмы, восточных практик и меняющихся социальных коммуникаций. Она возникала на очень нестабильном социальном фоне.

Общество, которое казалось стабильным, интенсивно менялось, и эти изменения начались задолго до появления самого понятия гештальттерапии. Были революции, мировые войны, нацистское движение, ужас говорить то, что думаешь. Приспособление к изменениям становилось жизненно важным. Свобода человеческого мнения, вольнодумство, преодоление стереотипов — все эти идеи отступали перед простой задачей выживания. Гештальттерапия рождалась на фоне, где творчество практически было запрещено.

Сама идея адаптации не плохая и не хорошая — это просто идея. Безусловно, мы должны адаптироваться: осознавать свои возможности и потребности, учитывать реальность и принимать хорошие, здравые решения, сообразные тому, что возможно в данной среде. Но если идея адаптации помещается в определённый исторический контекст, она дискредитируется тем, что унифицируется и создаёт иллюзию возможности управлять людьми.

Я читала о «выборной безадаптации»: человек умеет и может хорошо адаптироваться, но просто не хочет. Он не хочет идентифицироваться с группой, которую не считает для себя референтной. Вся история развития гештальттерапии — это путь непростого, зачастую болезненного культурного творчества в свете меняющихся политических и социальных идей. Это история принятия самостоятельных решений, постоянного пребывания между вызовом и соблазном.

Мне очень нравится фраза, которую сказал Стивен Шоу: «Творчество — это не рисование цветными карандашами, это способность перекинуть своё сердце через паркет». Когда гештальттерапия поставила в центр ценность отдельной человеческой жизни, уникальность конкретного человека, его социальной, культурной, эмоциональной, семейной ситуации, его личной философии, это была революция. Это была поддержка развития — не человека вообще, а конкретного человека.

Поэтому мне кажется, что научные исследования в гештальттерапии возможны только на феноменологическом фоне: когда мы рассматриваем суть явления, а не только тенденции. Тенденции можно наблюдать в группах: в группе рождаются фигуры, которые производят на нас впечатление. Мы как будто поднимаем эти фигуры, а затем они растекаются по группам, по ручейкам, в сердца отдельных людей, в их конкретную профессиональную жизнь, рождая индивидуальные, уникальные авторские отклики. Когда эти отклики снова собираются в общем поле, рождаются новые фигуры. Так рождается творчество. В этом и состоит суть групповой динамики: что-то появляется, растекается, а затем вновь собирается из разнообразных человеческих ответов.

Человек оказывается на нестабильном фоне, тогда как фигуры гораздо стабильнее среды, в которой происходит его жизнь. Если бесконечно адаптироваться к среде, мы сломаемся. Нам придётся верить то в одно, то в другое, предавать одни идеи ради других, раз за разом обрывая собственные связи. Я сегодня уже говорила, что на протяжении полутора столетий стала обрываться связь с поколениями.

Когда нового слишком много, это воспринимается как насилие. Складывается впечатление, будто этого хочет кто-то другой, будто меня насильно ставят в ситуацию, где нужно адаптироваться к изменениям реальности, а у меня уже не хватает ни сил, ни коммуникативных возможностей приспособиться. Поэтому нам важно оставаться в диалоге, входить в реальные отношения, взаимодействовать. Я и говорю, что будущее — за группами: чтобы можно было смотреть друг другу в глаза и разговаривать, оставаться в отношениях, несмотря на несогласия и реальные сомнения.

Тревога — это всегда неизвестность, и она многолика, принимает различные формы. Вопрос в том, что мы можем сделать, чтобы вернуться к тезису о том, что тревога есть остановленное возбуждение. Тревожный человек задерживает действия в собственных интересах, не разрешает себе чувствовать возбуждение, избегает того, чтобы мир производил на него впечатление. Жизнь оказывается наполненной впечатлениями, и лучше остановиться: включаться опасно, зачем рисковать?

Но психика рождается при встрече потребностей организма с возможностями окружающей среды. Примерно в одно и то же время два разных человека — Алексей Николаевич Леонтьев и Пол Гудмен, жившие в разных странах, — сформулировали практически один и тот же тезис: психика рождается при встрече потребностей организма с возможностями и вызовами окружающей среды.

Пол Гудмен, обращаясь к социальному человеческому опыту, говорил: внутри нас — биология, всё, что снаружи, — география. Если провести между ними границу, контактную границу, мы получаем психологию. Психология рождается при встрече биологии и географии, внутренней и внешней среды. На этой границе рождается психика.

Контактная граница, кривая контакта — это целый процесс, результат работы этой функции. Она описывает создание опыта во времени: при каждом шаге потребности организма встречаются с возможностями и вызовами окружающей среды. Гудмен с учениками описывали кривую опыта в системе координат, где одна ось — время, а другая — энергия процесса, выражающаяся в степени возбуждения, агрессии, спонтанности, произвольности, готовности рисковать и пробовать. Все эти процессы поднимают человека, заставляют его интересоваться своей жизнью, быть любопытным и впечатлительным.

А тревога говорит: «Не трогай, не живи, не дыши, остановись, это опасно. Я лучше тебя знаю, куда надо двигаться». Когда мы говорим о творческом приспособлении, это означает, что жизнь человека становится его личной жизнью только тогда, когда он способен выдерживать паузу между стимулом и реакцией, когда он принимает вызов находиться между страхом и любопытством. Мы всё время находимся в этой вилке: между вызовом идти в свою жизнь и соблазном уйти в страх, в прошлое, в привычные стереотипы.

Качество жизни зависит от того, как мы используем эту паузу между стимулом и реакцией. Ролло Мэй, экзистенциальный терапевт, который всю жизнь называл себя психоаналитиком, тем не менее действовал в экзистенциальной парадигме и писал, что человек — это пауза между стимулом и реакцией. То, что есть человек, — это то, как именно он использует эту паузу.

Если любопытство больше страха, мы начинаем искать. А если страх больше любопытства, мы идём в прошлое и достаём какие-то стереотипы, которые когда-то были творческими решениями, но уже перестали ими быть. Экзистенциальная терапия — это восстановление творческого приспособления.

Весь мир состоит из очень разных кусочков: из составных частей, мозаики, кубиков, атомов, энергии. Он состоит из людей, генетических форм, звуков, запахов, пения птиц, воспоминаний, наших надежд. Всё это складывается в уникальный причудливый узор, который можно назвать магией жизни.

Эту магию жизни, возможно, можно передать как чувствительность к мелодии собственного бытия. Когда мы предаём себя, когда берём фальшивую ноту в подлинности собственного существования, мы всегда немножко расстроены. Никто не может нас проверить, но мы понимаем, что в этот момент были не очень подлинными, предали себя, были трусливыми, малодушными.

Никто не узнает, были ли у меня, например, сто долларов, когда меня попросили помочь спасти кого-то из близких, а я сказала: «У меня нет». Но я сама знаю, были они у меня в кармане или нет, и после этого могу ночи не спать. Или стоит старушка, которой нужно перейти улицу, а я куда-то бегу и не перевожу её. Никто меня не осудит, никто даже не видел этого. Но в душе остаётся ощущение: наверное, надо было поступить иначе. Если я хочу быть аутентичной, я хочу быть равной самой себе.

Мне хочется просто поделиться словами и мыслями, которые приходят в голову, когда я думаю о философии творчества. В своё время я написала стихотворение и опубликовала его в книжке. Хочу вам его прочитать. Может быть, оно сейчас кому-то отзовётся, а может быть, нет. Может быть, кто-то услышит в нём что-то своё.

Как любимый сон однажды скользает
То, чего не коснулся рукой.
То, что в груди, опознавшись, растает
Болью и светлой тоской.

Капли дождя, перед Богом хрусталь,
Яркий и светлый миг,
Запах осеннего леса и дальний,
Испуганный чайки крик.

Слов ли движенье, что в душе умирает,
Боли и счастья стон,
Прелести улыбки, что вдруг расступают
Кости тяжёлый утренний сон.

Влеют волшебные звуки, что скрыты
За глухой стеной.
Лета пески равнодушно смыты
Сердитой морской волной.

Всё, что отпустишь, похоже на мелос,
Нежностью, грустью прильнёт к зеркалам.
И кто ты — оно отзовётся эхом,
Тебя повторяя.

Я написала это очень давно. Но всё это заставляло размышлять о том, что такое творчество. Потому что творчество всегда идентично, уникально, актуально, всегда является процессом, всегда рождается.

Я всегда удивлялась людям, которые смотрят на картины и говорят: «Вот это творчество», — но при этом смотрят не на картину, а на табличку под ней, на её название, и спрашивают: «А что я должен чувствовать, глядя на эту картину?» Где творчество? В картине, в галерее или в моменте, когда кисть художника касается холста? Или в переживании, когда мы делимся впечатлениями от того, что увидели или услышали?

Когда я учила детей за границей, я была очень сильно впечатлена стариками. А когда к одной из них подходили с вопросом: «Почему же у вас получается более-менее всё это делать, а у нас не получается?» — она отвечала: «Всё очень просто: у меня есть глаза и уши, и я не боюсь».

Это очень важное понятие. Я помню, как приехала в какой-то город, уже не помню в какой, и там была большая дискуссия о том, что психотерапия — мужская профессия или нет. Казалось, что психотерапия — это сидеть в кресле и говорить «ля-ля-ля», и для какого-нибудь рабочего города это даже стыдно: вот кто-то на заводе работал — настоящий мужик, в шахту ходил, у станка стоял, доказывал теоремы, делал что угодно, а здесь какое-то говорение.

А я подумала, что психотерапия — это философия мужества, мужества быть. Это не для трусов, поэтому вполне мужская профессия. И женская тоже, потому что женщинам также хочется жить в этом мире, иметь право жить в соответствии со своим стилем. И в этом нет ничего стыдного.

Образ счастливым быть не может, счастливым может быть только сам человек. Поэтому творчество — это создание смирения, смирения с тем, что я есть тот, кто я есть, и каждый из нас — тот, кто он есть. Смиритесь с этим, и тогда вы сможете прожить собственную жизнь. Если вы будете играть кого-то другого, образ счастливым быть не может. Образ всегда будет расколот большой болью и стыдом.

Счастливым или несчастным может быть только человек. И жизнь — это не всегда счастье и радость. Иногда это точка отчаяния, точка ужаса, точка боли.

Похоже, времени у меня уже совсем нет. Я, конечно, не успела сказать вам и половины того, что хотела сказать, но приходится заканчивать лекцию на этом месте. Ставим многоточие. Желаю вам успехов, творчества, счастья, азарта. Желаю вам непонятного, на основании своей пережитой жизни. Спасибо.