Феноменология. Часть 1

Я вас приветствую, всем доброе утро. Для меня это хорошее событие, которое позволило и мне немного перечитать литературу, привести в порядок свои мысли о том, что такое феноменология. Наш семинар называется «Феноменология», и я понимаю, что во всех базовых курсах, во всех программах говорят: феноменология — одно из оснований гештальтерапии наряду с теорией поля или диалогом. Но обычно это быстро проскакивает, затем мы начинаем изучать работу с внутренней феноменологией, и картина остается немного мутной: не очень понятно, что же такое феноменология вообще.

Я приехала, чтобы рассказать вам об этом подробнее. К семинару я перечитала достаточно много литературы и сама привела свои мысли в порядок. Интуитивно многие вещи, о которых я буду говорить, вам знакомы по опыту. Это не какие-то совершенно новые понятия. Но мне хочется рассказать о феноменологии и как о философском направлении, и как о подходе, который применяется в разных науках о человеке: в психотерапии, различных практиках работы с человеком, в теории группы, в осмыслении процессов в обществе и культуры.

Все это относится к принципу «здесь и теперь», который предполагает, что прямо сейчас мы все находимся в этом зале. Одновременно каждый из нас, включая меня, находится в какой-то точке своей жизни. И каждый из нас, будучи в определенном состоянии, в определенной жизненной точке, оказывается проводником процессов своего рода. В момент рождения мы уже, как элементы большей структуры, вступаем во взаимодействие с процессами рода и каким-то образом их осуществляем.

Дальше можно представить, как все мы, переплетенные и взаимосвязанные, образуем сообщества, группы, общества. Каждый элемент этой огромной системы реализует какие-то свои принципы, одновременно влияя на все процессы. Это интересная концепция принципа «здесь и теперь». В гештальтерапии часто говорят, что она только про «здесь и теперь». Но что это такое? Это довольно широкое понятие. «Здесь и теперь» предполагает шаг из прошлого в будущее, точку, в которой этот шаг совершается, силы и усилия, а также конкретный выбор направления, в котором мы их осуществляем.

«Здесь и теперь» — это процесс, а не некоторое следствие. Процесс, который имеет свою мелодию и связан с тем, как мы организуем свой опыт. Это было небольшое введение. Феноменология — крайне запутанная тема, но, поскольку я вижу в аудитории новые лица, мне стоит немного представиться.

Меня зовут Елена Груздиевская, я приехала из Москвы, хотя вообще я петербурженка. Родилась я в Москве, но в раннем детстве родители увезли меня в Петербург: это было связано с работой отца. Там я выросла, а потом, выйдя замуж, снова вернулась в Москву. Но родным городом считаю Санкт-Петербург и считаю себя петербурженкой, а не москвичкой. У меня в этом смысле несколько диффузная идентичность, и из этого следует некоторая пограничность.

Я думаю, существует так называемая нормальная пограничность, связанная со способностью находиться в точке предразличия и видеть разные стороны процессов. Но есть и более клиническое понимание пограничности: когда мы залипаем в какой-то одной стороне, например в борьбе добра и зла. Хотя, как известно, никто не устроил больших войн, чем те, кто очень долго боролся за мир.

У меня есть свои соображения о жизни в созависимых системах. Если вкладывать силы в борьбу с такой системой, мы тем самым ее питаем. Лучше не бороться, а принимать вызов неопределенности, действовать в своих интересах, оставаясь персонажами в этом процессе. Но сегодняшняя лекция не об этом. Если вас это заинтересует, возможно, когда-нибудь я расскажу и об этом тоже.

История моей жизни в украинском сообществе такова. В 1995 году прошлого века мы познакомились с Сашей Моховиковым в Бельгии. Он очень заинтересовался гештальтерапией. В то время он и Алла Поверенова уже прикладывали много усилий, чтобы организовать гештальт-терапевтическое обучение в Одессе, в Украине. Мы познакомились с Сашей, решение было принято, и после этого Алла Поверенова, Даня Дыка и, конечно, Саша Моховиков предприняли большие усилия, чтобы собрать группу из людей из разных городов Украины.

Сейчас люди, учившиеся в нашей первой программе, стали ведущими тренерами на вашей территории. Это те, у кого вы учитесь и продолжаете учиться; у них уже есть свои ученики, а у их учеников — свои. Благодаря той встрече в Бельгии все это мероприятие оказалось возможным. Я смешно забыла зажигалку в номере и пришла на пати, а муж говорил: «Надо бросать курить, надо бросать курить». В общем, я попросила зажигалку у Моховикова — и в результате началась эта история гештальта в Украине.

Потом мы приехали сюда с Нивом Хломовым и сделали первые несколько выпусков группы базового курса по теории и практике гештальтерапии. Затем эти группы были переданы Саше, мне, Даниле и другим нашим ученикам, работавшим в разных городах: Володе Кулешову, Лене Кацце, Сергею Цыпнику, Свете Грики. Людей было много, сейчас я не буду всех перечислять. Это огромная история, которая поддерживается работой тренерской группы и продолжает развиваться.

После вашего семинара, проведя группу третьей ступени, я буду вести тренерскую группу, которая собирается трижды в год и включает ведущих тренеров Украины. Они продолжают работать на этой территории, продвигать и развивать метод. Я очень рада, что это сообщество существует. Я вложила в него много сил и не ощущаю, что просто приезжаю сюда: я чувствую себя человеком, который стоял у истоков вместе с Сашей, Аллой и Данилой. Это общее дело, которое, слава богу, несмотря на политические противоречия, продолжает оставаться общим. Мы сохраняем общие проекты, интенсивы, программы. Я рада, что у нас хватает человеческого достоинства и уважения друг к другу, чтобы продолжать это делать вне зависимости от политических разногласий.

Тревога дана нам для того, чтобы мы могли к чему-то стремиться, быть людьми, нуждающимися в чем-то. В этом смысле нормальный невроз — феномен культуры, то, что делает нас людьми: между стимулом и реакцией у нас есть некоторый промежуток. В контакте он обозначается как зона контактирования, как данность преконтакта. Прежде чем приступить к действию, мы не сразу прыгаем в него, определив потребность. Мы перебираем возможности среды, тестируем реальность, возвращаемся к себе в преконтакт и продолжаем понимать: это действительно моя потребность? Не перепутал ли я что-то? Не прыгнул ли в действие вне себя или, наоборот, не протестировав ситуацию, в которой нахожусь?

Тревога нужна, чтобы мы могли организовать внутреннее пространство, внутренний мир. Это относится к позитивной работе и к рефлексии: мы оставляем некоторое количество энергии для себя, формируем внутренний мир как ценность, остаемся на некоторое время наедине с собой и пытаемся сориентироваться — мое это или не мое. Я могу посоветоваться с собой, проанализировать то, что со мной происходит.

Когда говорят о формах сопротивления или об утрате Ego-функции, я не знаю, как это правильнее называть. Для меня это скорее формы организации границ и контакта: конфлюенция, интроекция, проекция, рефлексия, эготизм. У них всегда есть позитивный смысл. Конфлюенция позволяет в какой-то момент отдаться переживанию; интроекция нужна, чтобы не приходилось каждый раз изобретать велосипед и чтобы мы могли обмениваться знаниями. Проекция — огромная и важная часть образования отношений между людьми. Рефлексия помогает организовать действие, оставив часть энергии для себя, для образования внутреннего мира. Эготизм нужен, чтобы поддерживать огонь в себе, контролировать и внимательно рассматривать свою жизнь.

Психоаналитики называют это наблюдающим Ego. В экзистенциальной традиции это относится к процессу самодистанцирования и самотрансценденции: возможности посмотреть на себя со стороны, пересмотреть ценности, увидеть процессы, которые мы осуществляем, с позиции человека, управляющего своей жизнью. Я не пылинка на ветру и не просто случайный процесс в поле. Я человек, способный совершать усилие, иногда вопреки давлению среды и общественной морали, оставаясь человеком со свободной волей. Эта свобода дана мне в любой ситуации.

Среда может сильно давить, и иногда мы становимся заложниками собственных ценностей. Мы вкладываем много сил в создание каких-то структур, систем отношений, а затем сами отношения оказываются токсичными, давящими, удушающими. Менять ценности непросто. Человеку приходится выбирать, что именно он будет менять в своей жизни. Это концепция управляемого заноса: что мне стоит разрушить, чтобы сохранить главное? Что я сам выбираю разрушить, от чего отказаться, чтобы сохранить главное? Если я не буду выбирать, другие люди придут на территорию моей жизни и будут выбирать, что разрушать. Или я по незнанию, по бессмысленности, случайно могу разрушить очень важные вещи.

Эти формы организации границ и контакта нужны нам, чтобы организовывать жизнь в своих интересах. В целом процесс принадлежит полю, а Ego-функция — наша индивидуальная функция в поле. С одной стороны, она осуществляется в поле, но с другой — всегда несет личный, персональный риск: риск действовать вопреки, риск осуществлять ситуативную активность.

Все это напрямую не относится к теме лекции, но относится к гештальтерапии, с которой я хочу связать разговор о феноменологии. Если вспомнить, что мы работаем с тем, как формируется опыт, то единицей опыта является переживание. Не надо путать ощущения, чувства, аффекты и переживания. Ощущения — это то, что мы первично имеем в контакте с реальностью: они затрагивают наши рецепторы. Чувства уже организуют энергию возбуждения в направленный вектор, и мы начинаем понимать нужды организма.

Если чувство становится затапливающим аффектом, возникает зашоренное, туннельное сознание. Мы плохо видим реальность, не можем ее протестировать и действуем напрямую. Говорят: человек действовал под воздействием аффекта, например совершил преступление под его влиянием. Иногда его даже освобождают от уголовной ответственности, поскольку он не осознавал своих действий. Чувство руководит человеком, а не человек чувствует.

Переживание — это некоторый акт бытия. Оно всегда включает не только чувственную, но и когнитивную, смысловую сферу. Переживание предполагает, что я осознанно формирую свой опыт, присваиваю его, понимаю и придаю смысл своим поступкам и действиям. Обнаруживая себя в мире как действующего человека, как человека, осуществляющего процесс своей жизни, я обретаю очень глубокую единицу опыта. Это тот кирпичик, из которого потом можно сказать: «Я есть, я существую, я действую, я связан с другими людьми». Я не блуждающая частица мира, у меня сохраняется свобода действовать так или иначе.

Как гештальттерапевты мы работаем с переживаниями людей, то есть с тем, как формируется и организуется опыт. Мы работаем с тем, как человек утрачивает способность осознавать, каким образом он формирует этот опыт, или вообще формировать его: выпадает в аффекты, перестает видеть, слышать, чувствовать, соображать, оказывается в панике, шоке, в тяжелых переживаниях страха, ужаса, зашкаливающей тревоги. Мы работаем для того, чтобы восстанавливать способность человека быть человеком.

Только для человека, единственного существа в мире, собственное существование является проблемой. Бабочка никогда не хочет быть жирафом, телеграфным столбом или чайкой. Она просто есть бабочка. И жираф ходит себе жирафом. А мы все время хотим быть кем-то другим. Феноменология — это то, что есть.

Когда мы говорим о философских принципах гештальтерапии — реализме, релятивизме, диалектике, скептицизме, способности сомневаться, — мы говорим и о феноменологии. Реализм опирается на феноменологию. Реализм — очень простая концепция. Иногда говорят: «Какие жестокие люди, гештальттерапевты: они показывают нам реальность». А мы не хотим ее видеть, хотим рассказывать себе сказки. Но есть то, что есть. Бутон — не несовершенная роза, это совершенный бутон. Увядающая роза — не плохая роза, это просто роза в определенной стадии своего существования.

Недавно я говорила с приятелем, у которого были сложные отношения с женой. Он спрашивал, расставаться или не расставаться: ведь есть дети, внуки и так далее. Я спросила: «Но вы живете вместе?» Он ответил: «Нет, не живем, но ездим куда-то вместе, отдыхаем вместе, проводим время с детьми, с внуками».

Человек — тоже феномен: он рождается, живет и умирает. Есть феноменология внимания, страха, разнообразных чувств. Есть феномены, непосредственно данные нам. Вот я смотрю сейчас на Нику. Если бы я была чистым феноменологом — а есть такая узкая, я бы сказала, даже несколько агрессивная группа феноменологических психологов, — я должна была бы сказать: я вижу молодую женщину с волнистыми волосами, в черных сапогах и черных джинсах, с подвеской на шее; она внимательно смотрит на меня, словно немного подмигивает глазами и улыбается, так что видны зубы.

Но я понимаю, что это не совсем так, потому что в моем восприятии Ника существует значительно раньше и больше, чем все, что я описала. Однако классическая феноменология предполагает, что очень трудно увидеть то, что мы в действительности видим. Об этом писал Джон Адлер, говоря, что гештальттерапия ничему не учит, а скорее разблокирует, разучивает нас.

Когда мы рождаемся, у нас есть две оси: удовольствие и боль, возбуждение и регуляция, активность и регуляция. Потом это превращается в правильное и неправильное, в свободу и ответственность, во влияние материнской фигуры на эмоциональную окраску мира. Все это связано с возбуждением, правом на жизнь, регуляцией и активностью.

Регуляторные функции выполняет отцовская фигура. Отец, обходясь с этой безумной матерью, дает ребенку некоторое подтверждение, что мир все-таки подлежит управлению, контролю и каким-то персонально осуществимым изменениям. Роль отца очень велика: если ребенок вырастает только под влиянием матери, ему кажется, что воздействие и власть мира над ним абсолютно безграничны. Отец дает ребенку возможность уйти от матери, построить дистанцию в отношениях с ней, осознать право на персональный выбор того, как обходиться с тем или иным уровнем возбуждения.

Но лекция немного не об этом. Я просто хожу кругами вокруг того, что сейчас буду рассказывать: вокруг страшно академического текста о феноменологии. Когда я говорю, что философским основанием являются реализм, релятивизм, диалектика, скептицизм и в каком-то смысле цинизм, я имею в виду, что реализм находит опору в феноменологии. Есть то, что есть.

Релятивизм также имеет прямое отношение к феноменологии, потому что феноменология — это наука о явлении, о том, что происходит. Феномены не объясняются, они сначала описываются. Сейчас я нарисую на доске цепочку того, как формируется наше знание о том, что мы непосредственно феноменологически ощущаем. И, естественно, я понимаю, что вы можете критически относиться к любому моему высказыванию.

Когда-то существовала довольно ярко выстроенная цепочка линейного детерминизма, на которой вырос психоанализ. Она базировалась на аристотелевской идее поиска сущностей: у всех причин есть свои причины, у всех наблюдаемых явлений — свои причины, и нам надо до них докопаться. Это философия ответа, философия линейной причинности.

Появление теории относительности и гештальт-психологии изменило эту картину. Гештальт-психология говорила, что то, что мы наблюдаем, зависит от того, кто на это смотрит. Это Фернер, Вертгеймер, Коффка; я расскажу о них чуть подробнее. Пока же я даю общую картину, в рамках которой начну свой рассказ.

Все, что относится к релятивизму и относительности знания, подвергло чистую науку и естественно-научный подход серьезной критике и коррекции. В начале XX века формировалась совершенно новая парадигма — абсолютно кросс-культурное явление, собранное из философии и различных наук. Курт Левин измерял магниты и другие физические объекты, а затем переводил идею полей в жизненный мир, в динамику отношений.

Многие люди приходили из социальных наук, культуры, искусства. Всякое творчество феноменологично. Как только мы начинаем что-то статистически выверять, устанавливать правила, закономерности, интерпретации, подводить теорию под действительность, возникает другая логика. Если ты можешь нарисовать голову Сократа, как обычно рисуют Сократа, ты художник. А если не можешь, если рисуешь абстрактные пятна и линии, неважно, что людям это нравится и они покупают работы: нет, ты не художник, потому что не нарисовал голову Сократа.

Как только появляются общепризнанные оценки творчества, оно перестает быть феноменологичным, перестает быть актом персонального риска, риска существования в среде, где каждый человек существует как относительная единица. Именно благодаря нашей разности мы можем формировать отношения. Если бы мы все были одинаковыми, отношения, наверное, были бы невозможны.

У каждого из нас свой взгляд на любовь, на хорошие отношения, взаимопонимание и дружбу. И каждый раз, встречаясь с человеком, мы вновь возвращаемся к этому неизведанному вопросу: в диалоге пытаемся выдержать напряжение, принять и признать друг друга. Наша феноменологичность, иными словами субъективность и разность, дает возможность существования человеческого общества, наших отношений и вообще нашей профессии.

Саверина на одной встрече психоаналитиков сказала смешную вещь: мечта психоаналитика — чтобы клиент от рождения до смерти ничего не заметил, ни с чем не столкнулся, ни с чем не встретился; чтобы все было удовлетворено, и человек не заметил, как жил и как умер. Но именно благодаря тревоге, возбуждению, разнообразным страхам, ужасам, отвращению, переживаниям, несогласию друг с другом, благодаря реальной дифференциации одной и той же ситуации мы можем прожить жизнь в богатых красках.

Реализм, релятивизм, скептицизм — все это связано с Гуссерлем, основателем феноменологической философии. Он предлагал все подвергать сомнению. Он говорил, что мы не знаем истину, но можем быть с ней в контакте. Мы не знаем, существует ли реальность, но можем вступать с ней в контакт и обретать в опыте определенные переживания.

У самого Гуссерля была несколько ирреальная идея. Его иногда представляют объективным материалистом, хотя, скорее, он был агностиком. Он говорил, что не стоит спорить, существует ли сознание, существует ли реальность, есть ли эта реальность и какова она на самом деле. Все, на что мы можем опираться, — это субъективные переживания, представленные в нашем сознании. Мы ограничены возможностями сознания.

Это он называл методом феноменологической редукции: предлагал оставить в покое вопрос о том, существует реальность или нет. Мы можем быть с ней в контакте, и посредством этого контакта в нашем сознании возникают переживания и акты, свидетельствующие о нем.

Любой момент моей жизни, который когда-то был истинным, сегодня нуждается в скептическом пересмотре, потому что изменился контекст ситуации. Сегодня мне нужно посмотреть на нее свежим, незамыленным взглядом. Тогда я действую феноменологически: опираюсь на всю сумму своих переживаний, организующих мой поступок и мой опыт в данный момент. Я являюсь частичкой картины этого бытия.

В этом году праздновали столетие со дня рождения Ильи Пригожина, человека российского происхождения, выросшего и жившего в Бельгии, лауреата Нобелевской премии. Он говорил, что любая многофакторная система в своем развитии имеет точки бифуркации. В жизни любого явления, процесса, включая человеческую жизнь, человеческий выбор и общественную жизнь, бывают флуктуации: система начинает сильно колебаться, словно дрожать в определенных тонах. Есть независимые переменные, которые невозможно заранее уловить или просчитать. И в точках бифуркации случайное персональное действие иногда может изменить ход всей системы.

Чем больше человек полагается на право ситуативной активности, чем меньше считает себя винтиком какой-то системы, тем больше он может рассчитывать на свою чувствительность к сложным явлениям многофакторной системы. Он может подвергать сомнению существующие оценки реальности и иметь собственное персональное мнение. Это очень важно, и с этим тоже работает гештальттерапия.

Гештальттерапия поддерживает персональное право каждого человека жить на этой земле. Мы работаем с тем, как формируется опыт. Важно, чтобы это персональное право не превращалось в нарциссический, клинический вариант: «Я живу, а все остальное — как хочет». Оно предполагает «я и другие», идентичность и аутентичность, отношения с собой и конкретную оценку ситуации.

Когда мы чему-то придаем смысл, мы выделяем фигуру на фоне — но это возможно только при чувствительности к контексту. В одной ситуации проявлять свое персональное право на мнение уместно, а в другой — крайне неуместно. Например, когда существует опасность для существования вида, включается мораль. А когда безопасности достаточно, чтобы действовать в собственных интересах, поведением руководит этика как персональная регуляторная система.

Возвращаясь к феноменологии и ее связи с гештальттерапией: мы работаем с тем, как формируется опыт жизни конкретного человека. Человека, который стремится оставаться в хороших отношениях с собой, признает свое право жить на этой земле, замечает других людей, чувствителен к социальному фону и к контексту каждого действия и поступка. Человек — это процесс.

Скептические формы сомнения важны потому, что то, что работало раньше и работает сегодня, — относительное знание. Теоретическое понимание состоит и в том, что мы устроены как борьба желаний с сопротивлением. Иногда наше бессилие напоминает два поезда, идущих навстречу друг другу по одной ветке. Мы переживаем бессилие как очень заряженное состояние: желание очень сильное, и сопротивление не менее сильное.

Это все равно что одновременно нажать в автомобиле на газ и на тормоз. Машина не движется, но внутри все трясется. Мы часто доводим себя до состояния бессилия именно потому, что одновременно включаем тормоз и газ. Бессилие — не отсутствие сил, не беспомощность и не усталость. Это истощение в крайне напряженном состоянии, когда организм трясется от перегрузки. Таково теоретическое и феноменологическое описание бессилия.

Теперь вернусь к более академическому тексту, чтобы все это можно было как-то научно обосновать. Феноменология — философское понятие. Феномен — это явление, данное нам в опыте чувственного познания, в отличие от ноумена, постигаемого разумом.

Карл Поппер говорил, что есть субъективный мир взаимодействий и есть некоторый мир идей, существующий отдельно от нас, где находятся ноумены. Ноумены — это, например, Вселенная, число пи, вещи, о которых иногда устраиваются конференции. Люди с большим жаром рассуждают о том, чего никто никогда не видел. Никто не видел Вселенную, никто не видел, что такое число пи, но копья ломают очень серьезно. Сады на Марсе хотели посадить — а кто Марс видел, где эти сады?

Искусственный интеллект тоже никто никогда не видел, но сколько людей сломали копья в групповой динамике, переругались друг с другом, организовали множество научных школ вокруг того, чего, возможно, никогда не было и не будет. Это вещи, существующие в разуме.

Феноменология рождалась в противовес идеям Канта и Гегеля. У Канта есть «Критика чистого разума», а Гегелю приписывают фразу: «Если факты противоречат теории, тем хуже для фактов». Гештальттерапевты с этим не согласны. Они говорят: если факты противоречат теории, значит, надо пересматривать теорию.

Феноменология — это наука о явлении, непредвзятое выявление и описание. Феномены не объясняются, они описываются. Сначала есть феномены. Что это такое? Я не знаю. Это то, чему мы потом можем придавать какой-то смысл, но вначале это просто ощущение, восприятие, некое явление, присутствующее в опыте. Оно как-то затрагивает наши органы чувств: что-то происходит, но мы пока не понимаем, что именно. Что-то подуло, где-то зацепило, закорябало, по какой-то причине нас затронуло.

Дальше возникает впечатленность тем, что нас затронуло. То есть из всего, что на нас воздействовало, мы выявили то, что нас впечатлило. После впечатленности начинается некоторая внутренняя работа: формируются образы, возникают чувства, и все это приводит к переживанию.

Переживание — это то, что я уже присваиваю: это мое, это есть в моем опыте. После переживания возникает проблематизация: мы задаемся вопросом, что это такое, что меня так впечатлило и что я уже начинаю переживать. Затем следует фокусировка: мы пытаемся оглядеться по сторонам, понять, как это и что это. После фокусировки возникает некоторая гипотеза, которая приводит к процессу.