Я, может быть, начну не совсем с того места, с какого собиралась, просто потому что мне холодно, и хочется сначала сказать какую-то вводную вещь. Очень многие люди ко мне подходили и говорили, что материал был очень быстрый, что хотелось бы большего размера, большего разворачивания. И это, в общем, приятно, это очень хорошо. Поэтому, наверное, действительно нужно делать некоторое размедление, потому что, если что-то случается на личном уровне, все равно нужно уметь отстраняться и заново собираться. Я думаю, что лучше именно так и отстраиваться.
Я напоминаю, что моя лекция является теоретической по гештальт-терапии, и вообще я пришла из мышления о поле как о профессии. И здесь я хочу вернуть нас к полю: это не какая-то застывшая структура с неким ядром, а поле как постоянно движущаяся и трансформирующая сама себя во времени система, обновляющая свои данные за счет того, что постоянно меняется сама структура поля. И мне кажется, что, когда я думала про эту лекцию, ее, наверное, можно было бы назвать примерно так же, как звучит одна из моих тем: фигура и фон современного гештальта. Потому что гештальт находится внутри гештальта. И я никогда не стремилась к тому, чтобы быть исключительно только гештальт-терапевтом, но, когда мы берем это в скобки, у нас все равно получается, что из того образования, которое оказывается связанным с гештальтом, образуется какое-то маленькое философское ядро. И это не исключает обращения к другим сторонам реальности, к практическим и теоретическим достижениям других направлений.
Для меня это крайне важно, потому что в своих рассуждениях о личной философии практикующего терапевта я рисовала треугольники по поводу того, что человек есть единство должного, сущего и возможного. Все практикующие терапевты задают вопрос не только о том, что и как происходит здесь и теперь, но и выясняют некоторое «зачем», раскручивают всю эту логику: в каких системах, в каких группах, в каком культурном и историческом контексте пребывал человек, откуда он пришел и куда он идет. Какова эта возможная перспектива. То есть мы развиваемся из прошлого в будущее через точку настоящего, а эта точка настоящего является точкой некоторой сборки того, что потом интегративно переживается человеком как его жизнь. Поэтому для меня именно гештальт-философия оказывается очень важной в этой точке сборки, потому что и источник настоящего, и прошлое, и будущее оказываются в достаточной степени проективны.
Я подумала о том, что, когда я сказала про фигуру и фон современного гештальта, сама фигура и фон — это и есть некоторая первичная граница. Когда мы говорили вчера о том, что в гештальте существуют первичные понятия, первичные обозначения реальности, то фигура и фон для меня, наверное, являются такой первичной маленькой вешкой, которая задает определенную границу, а эта граница в конечном счете формирует поле. Поле одно, а мы его модифицируем по-разному. Благодаря тому, что из этого общего контекста, то есть фона, в который включена, естественно, и эволюция, и жизнь каждого человека, и весь общий контекст мира с его водными, природными, климатическими, географическими, политическими, общественными, экономическими и прочими условиями, мы дифференцируем это пространство в силу особенностей личной истории очень по-разному.
Именно наша личная история, именно наш персональный контекст, уникальная человеческая ситуация, стоящая за механизмом дифференциации пространства на фигуру и фон, создают эти тотальные границы, границы между фигурой и фоном. И благодаря тому, что мы все дифференцируем это поле по-разному и создаем очень разные границы, множество разных границ фигуры и фона, это поле оказывается наполненным как будто бы черточками этих границ, какими-то фигурами, заряжающими пространство. То есть само поле можно было бы обозначить как некоторое заряженное пространство энергии человеческих отношений.
Сразу оговорюсь: когда я говорю о таком понятии поля, я имею в виду не совсем то поле, которое имел в виду Курт Левин, хотя он очень умело это описывал, скорее, через физические метафоры. Я говорю прежде всего про человеческую ситуацию. Поле, конечно, гораздо шире, но в человеческую ситуацию включается только то, что может быть обработано нашей функцией сознания. То, что оказывается вне нашей функции сознания, обработано быть не может, и в силу этого в нашем восприятии оказывается недополученным. Поэтому то, что мы можем охватить своим сознанием, то и есть для нас поле. Поле, конечно, гораздо шире, но для нас оно таково, потому что мир осознающего субъекта и реальность оказываются чем-то, что мы либо не осознаем и тогда не можем с этим быть в контакте, либо осознаем и тогда можем вступать в контакт благодаря функции сознания. Благодаря этому мы можем дифференцировать фигуру и фон.
И вот о чем я вчера не сказала, а сегодня говорю: благодаря этой разной дифференциации остается очень много маленьких мазков, очень много следов этих различений реальности на фигуру и фон, которые в конечном счете в сумме и создают некоторые фигуры напряжения. Они заряжают поле так называемыми силовыми линиями, создают так называемые It-ситуации, которые мы все чувствуем и которые проходят через тело каждого человека. Когда вы сидите в группе, вы наверняка знаете это ощущение: как будто какая-то фигура повисла в воздухе — невыраженная агрессия, или невыраженное чувство сожаления, горевания, или напряжение какого-то повисшего вопроса. Почему мы все это чувствуем не только умом, не только мозгами, но и своей кожей, своим телом? Именно потому, что It-ситуация — это некоторая данность, с которой надо считаться. Есть не только я, но и другие люди, есть совокупность отношений, которые осознаются нами как некоторое пространство, которое мы называем человеческой ситуацией, моей конкретной ситуацией. Но при этом она и моя, и наша.
То есть я создаю это поле, это поле каким-то образом формирует меня, и я одновременно подвергаюсь его воздействию и влиянию. Это поле формируется как совокупность огромного количества различных факторов, одним из которых является человек. И системообразующим фактором поля является то, что мы называем гештальт-терапевтическим процессом. То есть то, каким образом мы проявляемся в этом поле, организуя свое присутствие в мире, организуя его через появление на границе контакта с миром, на границе контакта, которая создается работой этой функции.
Я боюсь, что в очередной раз говорю слишком заумным языком, но, наверное, все-таки буду говорить именно так. Если потом возникнут вопросы, я этот язык несколько упрощу. Тем не менее, я думаю, что очень многие здесь сидящие знакомы с теми понятиями, о которых я говорю. И действительно, вчера я не сказала об очень важной вещи. Во-первых, само по себе понятие гештальта — это базовый принцип организации систем реальности, живого и неживого. В этом смысле, когда Перлза спрашивали, как же ты создал, придумал гештальт-терапию, он говорил: я ничего не создал и не придумал, я просто описал некоторый принцип организации реальности. Естественно, я сейчас говорю о принципе, который может быть освоен функцией нашего сознания.
Наверное, по крайней мере в том, что мы обсуждали летом с Данилой Хломовым, речь тоже шла не о том, что кто-то придумал какую-то совершенно новую теорию Self, а о том, что этот принцип можно видеть повсюду. Например, если дерево опирается на дом или дом начинает крениться, это тоже можно рассматривать как гештальт. Есть определенные факторы и ситуации, связанные с напряжением: давление дерева на дом, противодействие дома этому давлению. Все это выстраивает некоторую конфигурацию. Так или иначе, есть организующая составляющая, которая заставляет этот конструкт некоторое время находиться в том состоянии, в котором он есть, а потом он может каким-то образом сдвинуться, надвинуться или выдвинуться.
Для меня самое главное изменение, которое произошло в научном измерении, — это смена парадигмы в начале XX века: переход от ассоциативной психологии к гештальт-психологии как к принципиальному релятивизму, к признанию относительности и зависимости воспринимаемых объектов и самого их существования от наблюдателя. Был признан действительно процессуальный фактор, связанный с очень большой субъективностью. И когда мы оказываемся в мире, который связан, с одной стороны, с нашей субъективностью, а с другой — с некоторой материальностью, то для меня гештальт-терапия — это попытка примирить материальность мира с субъективностью человека. Это, на мой взгляд, очень смелая попытка, потому что каждый раз, когда мы находим точку равновесия между материальностью мира и субъективностью человека, мы находим очень тонкую точку равновесия, которая обречена измениться уже в следующую секунду.
Мы не успеваем за собственной жизнью. Мы только успели что-то осознать, ассимилировать, а все уже убежало далеко вперед. Нам нужно опять догонять ситуацию и опять включать какие-то механизмы своей чувствительности. И в этом отношении, конечно же, поле связано с именем Курта Левина, и поле определяло сущность явления. Но прежняя философия, идущая еще от Аристотеля, исходила из понимания сущности явления как чего-то такого, что у каждого предмета, объекта, человека есть изначально, и что мы можем постичь. В гештальт-парадигме мы не рассматриваем сущность как данную изначально. Слово обретает смысл всегда в каком-то контексте. Явление обретает смысл в каком-то контексте. И когда мы рассматриваем что-то без фона, какие-то зависшие в воздухе фигуры, мы обречены на аналитическое, расчленяющее восприятие реальности.
Мне кажется, что основной принцип организации поля состоит в том, что сущность явления познается через осознавание актуального механизма взаимодействия целого в данный конкретный момент. То есть вся эта система движется. Все время мы должны находиться в анализе соотношения фигуры и фона. Мне кажется, что, когда создавался психоанализ, это была очень понятная попытка удержать в восприятии человека некоторые представления о реальности как о чем-то стабильном, к чему можно адаптироваться. Это было связано с желанием безопасности. Но именно с момента создания психоанализа, который определял необходимость сбалансированности защитных механизмов человека в адаптации к окружающей среде, сама окружающая среда начала очень сильно меняться и меняется уже практически сто лет. Как только создали психоанализ, так все и стало меняться.
И в этом отношении крайне нестабильный фон восприятия человека оказался настолько нестабильным, что отдельные фигуры человеческой жизни, человеческого сознания, человеческой мысли выступали на этом фоне гораздо более отчетливо, чем сам фон, который невозможно было уловить. То есть бесконечно меняющиеся теории социального развития, через которые пытались объяснять человека, бесконечно меняющиеся школы, парадигмы и так далее. Но в общем результате, если вспоминать слова Канта о звездном небе над головой, то в этом отношении для нас страшно важно, что в XX веке звезды оказались гораздо важнее, чем небо. Огромный нестабильный движущийся фон невозможно было остановить, невозможно было задать ему определенные рамки. Он вырывался из-под власти человеческого разума и из-под возможности найти устойчивое соотношение фигур и фона. И это привело к тому, что очень многие научные школы стали размываться.
То есть мы имеем дело со сменой взгляда на природу человека через переход от эпохи модернизма к эпохе постмодерна. Сильно упрощая, модернизм — это попытка зафиксировать структуру, постмодернизм — это некоторая реабилитация хаоса, в котором эта структура возникает. И в этом отношении мы, конечно, попали в очень сильную ловушку, связанную с тем, что человек нуждается в том, чтобы все-таки обладать определенным образом «я», своей идентичностью, и не быть размытым в этой бесконечной динамике фона. Поэтому мы обречены все время, как челнок, с одной стороны, обретать свою идентичность благодаря чувствительности к некоторой реальности, а с другой стороны — входить границей контакта в отношения и, принадлежа полю в большей степени, быть проводниками процесса какой-то человеческой ситуации. То есть мы, в принципе, все время снуем туда-сюда.
У меня была такая метафора: электрон обладает одновременно свойствами волны и свойствами частицы. И в этом смысле мы тоже одновременно таковы, хотя не можем осознавать это одновременно, а только последовательно. Когда мы находимся в процессе сборки себя, то мы как будто отдаем себя процессу и позволяем себе переживать непосредственную актуальность происходящего. И вот этот момент движения туда-сюда, этого челночного движения, обрекает нас на постоянную точку интеграции, дезинтеграции, интеграции, дезинтеграции. Благодаря этому и происходит развитие: мы то попадаем в мир, то как бы уходим из него в свой внутренний мир, в свою внутреннюю реальность, поддерживая стабильность собственной идентичности. Конечно, это метафора, просто один из способов объяснить то, как мы живем в этом мире.
Я бы, наверное, еще раз нарисовала ту линию, которую рисовала вчера. Это идет от Пола Гудмана, из теории гештальт-терапии: внутри у нас биология, снаружи у нас география. В этом смысле граница между ними — это психология и физика. Собственно, это и есть граница. Это и есть контакт. Это все одно и то же понятие. Это и есть гештальт-процесс, проговаривание которого обеспечивается Ego-функцией. И у каждого человека в каждый момент его бытия выстраивается эта граница. То есть каждый момент, когда мы живем, мы делаем какой-то шаг в идентификации фигуры с фоном и создаем вот эту границу между биологией и географией. То есть я есть в этом мире как человеческое существо, усиливая работу Ego-функции, функцию выбора, идентификации, расчленения.
Именно это заставляет нас каким-то образом постоянно быть причастными к процессам Id, расположенным больше в области биологии, потому что, даже если что-то относится к It-ситуации, мы все равно воспринимаем это биологически. И одновременно — к процессам Personality, которые находятся больше в области географии. То есть это некоторые желания, знания, определенные социальные давления среды, которые включены в нас в виде определенных снятых кусков, в виде человеческого опыта. И вот это, собственно, и есть Personality. Функции Personality являются определенным результатом того, как мы интегрировали в себя опыт осознавания человеческой ситуации. Потому что здесь, в области биологии, мы в большей степени живой человек, а здесь, в области географии, мы в большей степени человек, который освоил какие-то данности человеческой ситуации.
Как маленький ребенок: когда он рождается, он ничего не знает про мир людей. И, как вам известно, не попадая в собственно человеческую ситуацию, человеком он не становится. Дети, воспитанные животными, людьми не становятся. Если определенные сензитивные периоды пройдены, после этого человек уже не может стать человеком. То есть существуют определенные сензитивные периоды для запуска этой программы. И когда мама склоняется над ребенком, она пытается помочь ему упаковать его недифференцированную энергию возбуждения, которая переживается как сильная, страшная агрессия, в большие коробочки под названием человеческие желания: ты хочешь писать, какать, кушать, на ручки, спать и так далее. Именно мама, благодаря чувствительности к ребенку, которая существует через слияние, когда она интуитивно чувствует, что с ним происходит, дает ему возможность ориентироваться в этом человеческом пространстве. Если этой мамы нет, то недифференцированная агрессия ужаса, это недифференцированное возбуждение, остается звериным, неупакованным.
Оказывается, это достаточно подвижная, нестабильная структура, которая тоже движется во времени и феноменологически переживается человеком по-разному. Вчера я рисовала такой график, и сейчас тоже его нарисую. Мы с вами можем вместе подумать, что такое внутренний мир. Если по одной оси у нас энергия, а по другой — время, то эта кривая — по сути дела, кривая того, как человек организует свой опыт, некий способ организации опыта. И эта линия, которую я рисую на доске, — это одно и то же. На ней можно было бы написать: процесс, работа, функция контакта, граница. Тогда это граница между чем-то и чем-то.
И тут мы получаем еще одну очень интересную вещь, с которой я пока не очень знаю, как обходиться. Если провести параллельную черту, где есть некоторый следующий мир, а вот это — внешний мир, среда, то, когда я рисую эту мета-биологию, биографию, получается поле организм—среда. Все это — поле организм—среда. И я являюсь частью этого поля, организую контакт. Это поле подвергает меня своему влиянию. Вся картина процессуально организованного времени все время движется, связанность элементов этой системы постоянно меняется.
Но что мы имеем здесь, если обращаемся уже к клинической школе? Мы можем описывать эту кривую контакта через стадии пре-контакта, контактирования, полного контакта и постконтакта. И тогда что у нас получается? Если здесь внутри биология, а снаружи биография, то возникает немного другая вещь. Получается, что у нас все время здесь биология, а здесь все время география. И тогда выходит, что биология и география, деление вообще на биологию и географию, — это деление, связанное с рождением психики человека при встрече его потребностей с возможностями окружающей среды. Вот это деление на биологию и географию — один способ организации психики. А деление мира на внешний и внутренний — это другой способ деления.
То есть нельзя, например, сказать, что вот это мой внутренний мир, а вот это мой внешний мир, как будто это совпадает с биологией и географией. Существует какая-то другая система координат, которую я на самом деле заранее не рисовала, но сейчас пытаюсь сообразить. Может быть, я вчера ночью написала полную глупость, но иногда так бывает: напишешь какую-нибудь полную глупость, а потом это вдруг оказывается рабочим. Я специально к лекции не готовилась, потому что для меня лекция — это теоретическое поле, которое рождается в непосредственном контакте с материалом, который я пытаюсь сказать, и с возможностью вашей реакции.
И я думаю, что действительно здесь, наверное, есть внутреннее и внешнее, а здесь у нас может быть биология и география. И в этом отношении мы все в каком-то смысле можем быть описаны как люди более биологические или более географические, то есть более социальные. Здесь возможны разные слияния нашей биологии с материалом, разные захваты работы пространства, работы этой функции. И мы начинаем в этой ситуации давать какие-то инклюзивные реакции, вести себя психотически, психопатически на уровне объекта. Или, наоборот, можем стать сильно социально-географическими, культурно зафиксированными людьми.
В этом отношении любой человек может представлять собой какую-то точку на оси движения от биологии к географии. Но, опять-таки, не исходя из модернистической теории личности как набора личных черт или типов личности, а исходя из определенного вектора реагирования в данный конкретный момент, из определенной точки здесь-и-теперь, из актуальности, из того, где мы зацепляемся. Личность — это не набор личных черт, а некоторый способ организации своей интеграции в этом мире в каждый конкретный момент, некоторая система движений.
И поэтому мы можем в этом отношении распределить: есть люди более внутренние, в большей степени погруженные в свой внутренний мир, когда-то их назвали бы шизоидно ориентированными. А есть люди более внешние; их называют по-разному, но это уже немного другие понятия. Я просто задаю сейчас еще одну сетку, через которую человека в каждый конкретный момент можно как-то организовать, найти какую-то точку.
Когда, например, человек пишет книгу, он более географичен, то есть социально ориентирован, и одновременно находится в своем внутреннем мире. Он не является проводником процессов поля в актуальном человеческом контакте. Сейчас он должен выйти из этого контакта, чтобы написать книгу, или, например, чтобы оформить какие-то новые идеи. А что представляет собой человек, который находится во внешнем мире и сильно географичен? Это, допустим, человек, который руководит борьбой за местность, действует в социальной реальности, во внешнем пространстве. Есть и человек внутренних, более биологических состояний — это тоже понятная фигура, такой более психологически погруженный человек.
И есть человек, который находится в другой точке: он достаточно импульсивно участвует во внешних вещах, позволяя каким-то своим чувствам проявиться во внешней реальности. Например, когда мы рискуем обозначать в группе какие-то непрожитые фигуры, это ситуация большого риска. Вот видите, я сегодня задумала прочитать лекцию, и опять мне не хватило времени, но ничего страшного. Я думаю, что, может быть, я задала вам какую-то систему координат вчера и что-то немного договорила сегодня.
Мне кажется, что это достаточно важно: я договорила какие-то горизонтальные вещи, благодаря которым вся эта система базовых конструктов, существующих в гештальт-терапии, которая относится к front-процессам, к возбуждению, к агрессии, ко всем перечисленным основным человеческим факторам, постоянно движется и приобретает новые конфигурации. Поэтому мне кажется, что очень интересно исследовать это пространство, в котором каждый может как-то осмыслить свою точку. Большое спасибо.
