Наверное, стоит приступать к рассказу. Для меня важно, что он будет в какой-то степени о попытках понять и обнаружить жизнь сообщества в течение этого времени и те движущие механизмы, которые в нем работают. Перед этим два замечания, которые я чаще всего делаю перед лекциями.
Во-первых, мы можем общаться только посредством передачи каких-то образов или гештальтов. В этом смысле то, что мы передаем, никогда полностью не соответствует реальности, а является метафорой. Эта метафора может быть изложена научными словами, может быть представлена как музыкальная метафора или художественная, литературная, поэтическая — что угодно. Основная задача здесь — передать впечатление, образ того объекта, о котором идет речь. Поэтому спорить о том, что лучше, какой способ передачи образов — художественный или научный, практическая психология или теоретическая, — бессмысленно. Это просто разные способы передачи и описания материала, который существует сам по себе.
И вторая точка: правильного, полностью соответствующего реальности образа все равно нет. В любом случае отражаются какие-то характеристики, какая-то одна сторона явления или процесса.
Что мы имели 25 лет назад, когда начиналась вся эта история? Мы имели довольно специфически развивавшуюся психотерапию, которая была частным отделом психиатрии и касалась в первую очередь такого вида расстройств, как неврозы. Она базировалась на довольно простых, часто действительно поведенческих принципах. Принципы эти неплохие, более того, они лежат в основе любой психотерапевтической практики. Поведенческая часть, то есть часть, связанная с поведенческим научением клиента, обязательно присутствует и в гештальтерапии. Это база. Потому что если убрать разные способы работы с причинами психических состояний и дискомфортов, с которыми мы работаем, то в ходе нормальной психотерапевтической работы мы обучаем человека по-другому совершать процесс формирования и разрушения гештальта. Мы обучаем людей максимально оптимальному прохождению цикла контакта на разных основаниях: в отношениях, в переживании своих чувств, в обращении с разным материалом и так далее. В этом смысле поведенческий аспект обязательно включен.
На то время традиций, и особенно традиций обучения психотерапии, толком не было. Сроки обучения в три года казались нереально большими. А что тут такого, если государственные сроки обучения психотерапии тогда составляли примерно месяц или полтора? И все — готовый психотерапевт. Поэтому, когда выяснилось, что с этим нужно иметь дело серьезнее, вначале было много сопротивления: зачем это нужно? И до сих пор мы периодически встречаемся с тем же сопротивлением. Довольно большой путь пришлось пройти, чтобы понять: формирование психотерапевта или частно практикующего психолога — это примерно шесть лет, как бы нам ни хотелось иначе. Мы делаем программу, ориентированную на четыре года, а потом еще два года идут как учебная практика. И только через шесть лет у человека начинает что-то получаться.
Почему так? Потому что за это время происходит усвоение связи между теоретическими вещами и тем, как это выглядит в реальности. За это время сильно изменилась и окружающая среда: сейчас такие сроки обучения психотерапии уже многих не удивляют. Да, чтобы этим заниматься, нужно затратить много времени.
В начале была еще одна идея, довольно дурацкая: чтобы этим заниматься, нужно, конечно, вылечиться. Если больной — лечись. А если здоровый — зачем лечиться? Тогда было много вопросов: зачем психотерапия психотерапевту, если он здоровый? А если больной, то зачем ему быть психотерапевтом? Логично, но не совсем. Потому что в мире психотерапевты получались в основном из пациентов. Это нормальный, «королевский» путь психотерапевта: все начинается именно с этого. И этот путь не подразумевает, что в конце человек становится таким психическим суперменом, образцом «здорового образа жизни», которому все совершенно нипочем. Оказалось, что это далеко не так.
Я помню, как у нас вначале встречали некоторых психотерапевтов, которые приезжали и говорили, например: «Я хожу к психотерапевту 30 лет». Группа замирала и думала: «Да какой же он больной-то за 30 лет? Что это за болезнь такая, которую 30 лет надо лечить? Наверное, совсем тяжелая». С тех пор отношение к этому сильно изменилось.
На момент начала гештальтерапевтической программы, по сути, это была одна из первых «полнометражных» программ обучения, которая продолжалась четыре года и соответствовала нормальным стандартам. Была такая программа по гештальтерапии и по психодраме. Позже начались подобного рода программы по психоанализу, но позже. Это были первые долговременные программы, и они довольно сильно поменяли восприятие.
Например, поменяли восприятие того, что такое «работа». Работа — от слова «раб», рабство: я отдался в рабство, мучаюсь сколько-то часов, потом вздохнул легко, и дальше у меня нормальная хорошая жизнь. С гештальтерапией часто получается сложнее, тут есть ловушка. Потому что психотерапевтическая работа, работа в группе — она может быть приятнее, чем контакт «в этом обществе». Иногда тяжелая работа — это как раз контакт с обычными людьми, которые не затронуты всем этим, потому что это отнюдь не так легко. А профессиональная форма контакта бывает роскошной. Смотрите: если я в кабинете работаю с клиентом, я совершенно уверен, что в течение этого часа никто ко мне не ворвется. В обычной жизни, где вокруг люди, прервать, включиться в разговор, вмешаться — никаких проблем. А здесь контакт спокойный, безопасный. Это часто намного лучше, чем потом с кем-нибудь реально выяснять отношения в течение того же часа. «Да ну их, к психотерапевту, короче» — такая логика тоже бывает.
Получается, что термин «работа» к этой деятельности подходит плохо. Я давно заменил его для себя на термин «занятие». Джентльмен не может быть «работой», а может быть достойным занятием. Психотерапия — такое достойное занятие для тех, кто этим занимается.
Если говорить о том же моменте начала, то психологических журналов почти не было. Пространство в основном героически «поливали намагниченной водой через телевизоры»: экстрасенсорика, оживление мертвых и прочие вещи. Психолог воспринимался как кто-то примерно из этой же области.
И тогда отдельной ценностью для меня стало сообщество — гештальт-сообщество, именно как оно есть. Я как включенный наблюдатель довольно долго смотрел, как это сообщество пытается преодолеть детские болезни.
Например, детская болезнь, относящаяся к торговле: чтобы мне хорошо продавать и чувствовать себя королем на рынке, я должен быть один. Всех конкурентов надо уничтожить, а я со своим товаром выхожу: «Гештальтерапия, больше ни одного достойного гештальт-терапевта нет, покупайте у меня». Но так не работает. Есть опыт из другой области, из ресторанов: отдельно стоящему ресторану трудно зарабатывать большие деньги, а если есть ресторанный дворик, где рядом разные типы ресторанов, доходы больше. Отсюда еще одна идея-ошибка: «вот мое направление хорошее, остальное нехорошее». Такая реклама бьет по тому, кто ее строит. Это как если один ресторан заявит: «Все рестораны вас травят, а только я вас кормлю». Даже у ленивого человека возникнет мысль: «Может, и этот тоже травит, как остальные».
Много было таких детских болезней. Например, болезнь «хороших людей»: есть специальность «хороший человек», и ему все можно доверить. Попался хороший человек на первой ступени — значит, он может сразу весь курс вести. Видно же, что он хороший. А образование, дипломы, научная степень — ну, значит, может. Не может. Не потому что он плохой или хороший, а потому что «хороший человек» — не профессия. Это хорошее отношение, это нормально, но чтобы что-то делать, нужно быть в этом, нужно продвигаться.
Или идея, совершенно советская, даже из ранних времен: можно получить от Ленина записку «этому товарищу Иванову во всем содействовать», потому что он обалденный психотерапевт. И дальше с сертификатом европейской ассоциации или всемирной — ходить как с пропуском-вездеходом, который открывает любую дверь, и во всем мире вам будут рады. Нужно только получить этот великолепный сертификат. С этой сказочной идеей многие до сих пор ходят: будто где-то есть такой пропуск. Нет. Важна репутация.
Приезжаете вы в любое место — и «бить вас будут не по сертификату», если что не так. Путь один: включаешься в местное сообщество, ходишь на супервизорские мероприятия, показываешь себя, люди знакомятся, и на это уходит время. Потом постепенно можно обустраиваться. Мы видели это даже с весьма уважаемыми людьми, которые перемещались, например, по Украине из одного места в другое: невзирая на известность тренера, все равно есть период, когда нужно приспосабливаться и знакомиться с местными. Нужно становиться понятным, чтобы люди могли распознать, что и как.
Еще одна вещь, за которую многие пытаются держаться, — проекция идеального отца в форме общества, организации, документов. Эту проекцию часто поддерживают разные психоаналитические направления: «вот это идеально и непогрешимо». А тут с этим сложно, потому что это нарушает анархический принцип. Как организовать систему, которая живет в анархической модели отношений? Уж точно не так, чтобы построить всех, выдать каждому звездочки и чтобы по звездочкам было понятно, кто кому честь отдает и кто перед кем «ку» делает. Хочешь — делаешь «ку» по желанию. И интересно, что это мало что дает. Потому что это не заменяет возможность работать. Сколько «ку» ни сделает терапевт перед супервизором, клиенты все равно будут голосовать ногами. Даже если супервизор в восторге от милого и любящего его терапевта, это ничего не изменит.
Здесь, слава богу, есть простая и жесткая обратная связь. И нельзя убирать обратную связь. Как только мы убираем обратную связь, получаются «народные художники» и «великие», выбранные по политическим соображениям, по лояльности или еще по чему-то. Обратная связь неприятна, но с ней нужно что-то делать.
Про отсутствие обратной связи я помню разговор еще в 1995 году, когда образовывалась ассоциация по развитию гештальтерапии в Новом Орлеане. Там был Ричард Кислер из Нью-Йоркского гештальт-института. С ним говорили о том, что страховая медицина убьет психотерапию, потому что нет обратной связи. Обратная связь дается не по реальному контакту с клиентом, а по правильному оформлению бумаг для страховой компании, по наличию справок и так далее. И для клиента становится важнее правильно заполнить, правильно себя вести. И правда психотерапия стала умирать, и снижение интереса к психотерапии в страховой медицине сейчас — реальный результат этого действия.
Мне было интересно попробовать в сообществе модель, которую я для себя обозначил как институционная анархия. Это когда есть правила, и эти правила важнее, чем люди. Люди нужны только для того, чтобы эти правила немного ослабить. Потому что прямое выполнение правил может обеспечить машина: оценивается не человек человеком, а по формальным критериям. А если критерии не соответствуют ситуации, тогда может вмешаться человек, то есть появляется пространство для человеческого решения, для живой оценки. И для меня постепенно стало важным обозначить, как я понимаю цели всего этого процесса и куда он вообще ведет.
Со временем я стал понимать эти цели как некоторое новое направление деятельности, которого раньше в таком виде не было. По сути это новый рынок услуг. Его можно сравнить с самыми простыми вещами: например, с рынком продажи скейтбордов. Чтобы он существовал, нужны люди, которые умеют это делать хорошо, нужно производство, нужны какие-то сопутствующие процессы, инфраструктура, и так далее. И получается, что куча людей начинает заниматься вполне «дурацкой» деятельностью, которая, тем не менее, становится частью жизни. Примерно так же, на мой взгляд, устроена и психологическая практика. На самом деле без нас вполне можно жить. Ни один психотерапевт не является страшно незаменимым, хотя в процессе работы часто таким становится. И тогда этот вид деятельности начинает относиться к форме культуры: появляется такая культурная форма, как когда-то появилась форма культуры, где несколько парней собирались вместе, играли на электрогитарах и собирали залы с публикой.
Есть и некоторая реальность, которая поддерживает интерес к этому. Дальше я хочу напомнить довольно старые исследования. Эта концепция была впервые сформулирована в 1958 году Вильямом Шутцем. Он предложил теорию межличностных отношений и психологической совместимости, которую обозначил как фундаментальную ориентацию межличностных отношений. Согласно этой теории, трех факторов межличностных отношений достаточно, чтобы объяснить большинство ситуаций человеческого взаимодействия: включенность, контроль и аффектация. Я сейчас не буду «нести от себя», а попробую объяснить по смыслу.
Люди включаются в группы и сообщества, чтобы удовлетворить потребность принадлежности: чтобы чувствовать, что «я принадлежу к этому сообществу, к этой группе». И если я веду группу или организую мероприятия, мне важно позаботиться о том, чтобы эта потребность была удовлетворена. Ее удовлетворяли по-разному: от каких-то значков семинаров и других символов до процедур, которые помогали человеку включиться и почувствовать себя полноценным членом сообщества. Мы только что видели такую процедуру, потому что принятие — важный момент.
С этим связан и важный момент обозначения границ. Границы обозначаются через этический кодекс и через определенные ценностные границы. Для гештальт-сообщества такими ценностями, как я это понимаю, являются свобода мысли. Как только начинаются попытки ограничивать свободу мысли другого человека — это не годится. Дальше свобода высказывания и отсутствие обязательного единого мнения: у каждого есть свое мнение, и наличие собственного мнения — это важно.
Когда меня спрашивали, какие характеристики нужны, чтобы в гештальт-институте, который тогда воспринимался именно как сообщество, чувствовать себя хорошо, я обычно отвечал так. Во-первых, нужно иметь свое мнение — это уже «на три». «На четыре» — если вы можете высказать свое мнение. Это уже хорошо. А «на пять» — если вы можете выслушать другое мнение, которое не соответствует вашему, и потерпеть этого человека неподалеку. Если эти три вещи соблюдать, то можно находиться вместе. Это трудно, потому что потребность принадлежности часто разрастается и переходит в попытку «выстругать» всех определенным способом, чтобы у всех были единообразные мысли и чувства. Но для меня фундаментальный пункт гештальт-сообщества как раз в том, что этого не должно происходить.
Туда же относится и идея абсолютной свободы мыслей и внимание к словам. Дальше уже третий фильтр — действия. Здесь вступают фильтры социума: действия не должны нарушать социальные нормы. Это все довольно непросто.
Потребность принадлежности, понятно, является частью потребности безопасности. В соответствии с тем наблюдением, которое я обозначал как динамическую концепцию личности, безопасность — это позиция, с которой начинается любой цикл контакта. Сначала нужно сориентироваться и обеспечить себе безопасность, и в частности принадлежность: понять, к кому я принадлежу. Потому что понимание принадлежности позволяет понять, кто меня может поддержать и где я могу найти поддержку, если что. Это важный момент.
Следующая потребность — потребность контроля. И сейчас она сильно изменилась, потому что люди обнаружили технические средства, которые позволяют очень хорошо контролировать себя и быть подконтрольным. Большая часть проявлений в социальных сетях несет нагрузку «быть контролируемым»: быть замеченным, быть предъявленным. Поэтому, например, когда у нас некоторых слишком «отдельных» людей из правсовета агитировали завести аккаунт в Фейсбуке, в итоге удалось уломать последних: ну надо, потому что там есть информация, это простой путь оповещения. Но это еще и стопроцентный способ контроля друг друга.
При этом важно, чтобы были люди, которые знают про ваши перемещения, действия, про то, как вы проводите свободу, вообще про обстоятельства вашей жизни. Посредством этих людей вы интегрируетесь. Если у вас есть часть жизни, про которую никто не знает, это очень сложно структурировать. Такое может позволить себе либо человек, который спокойно относится к внутреннему расщеплению, либо тот, кто специальным образом поддерживает эту часть жизни. Это интересная вещь.
Психотерапия, кстати, обеспечивает хороший контроль. Вы приходите каждую неделю к человеку, в течение часа рассказываете о своем настроении и обстоятельствах, и этот человек становится тем, посредством кого вы удовлетворяете функцию потребности в контроле. И это то, что должно быть и при работе в группе, и при работе в сообществе. Поэтому перекличка, выяснение, кто отсутствует, что с ним, сообщал ли он что-то или нет — это важная работа. Если мы ее забрасываем и не проводим в группе, что часто бывает у начинающих ведущих, потому что вроде неудобно спрашивать, это снижает удовлетворенность этой потребности у других членов группы.
То же самое относится и к сообществу. Если мы приняли, что мы друг друга знаем, то потом, когда человек куда-то делся, важно, чтобы возник вопрос: что случилось, куда делся. Потребность в контроле важна в обе стороны: она работает и когда я кого-то контролирую, и когда мне самому нужно быть подконтрольным. Сейчас это хорошо видно даже по бытовым ситуациям: человек забывает телефон и его охватывает тревога — «как же так, никто не знает, где я, меня нет». Это про ту же потребность.
Третья часть — потребность, которую Шутц обозначил как потребность в аффектации, а по сути это потребность в эмоциональном обмене. Чтобы я мог выразить свои переживания кому-то и чтобы я мог принять эмоциональные переживания другого человека. Эта потребность тоже есть, и в сообществе постепенно сами собой налаживаются пути удовлетворения всех этих потребностей.
Например, сам термин «гештальт-сообщество» возник как некая «шапка», которая объединяет разные институты, разные направления гештальта (их уже достаточно много), разные региональные сообщества и так далее. Это феномен, который никто специально не развивал как проект одного человека. В этом смысле я скорее наблюдатель. Одна часть моего образования — социальная психология, и мне до сих пор интересны особенности того, как такие вещи возникают. Не в примитивном смысле лидерства, потому что здесь давно работает модель ситуативного лидерства, и она наиболее эффективна.
Если на более высоком уровне не удовлетворяются какие-то простые потребности, мы регрессируем. И тогда получается, что потребности вроде удовлетворяем, а перейти на следующий уровень оказывается очень сложно. В этом нет ничего страшного: за это время я много раз сталкивался с разными вариантами. От Московского Гештальт Института последовательно отделялись другие организации, которые пытались лучше удовлетворить потребности — за счет более жесткой принадлежности, большего контроля, большей теплоты, большего слияния, большей корпоративности. Разными способами. Но это показатель того, что в большом сообществе чего-то не хватало, хотелось чего-то меньшего, более подходящего.
Потом прошло еще время, и где-то лет через пять, когда Гештальт Институту было 15 лет, появились идеи о том, что между разными организациями нужно налаживать больше контактов. Так организовали ассоциацию русскоязычных Гештальт Институтов, чтобы синхронизироваться и договариваться. А примерно за год до этого было организовано Общество практикующих психологов. Потому что учебные проекты — это учебные проекты, но спустя 15 лет мне стало интереснее не то, как обучают гештальт-терапии, а как потом живут люди, которые ее применяют и практикуют. Обучение и практика, конечно, рядом: очень часто под видом обучения люди приходят за некоторым «лечением», то есть за психотерапией. Это нормально.
И стало необходимым поддерживать именно сообщество психотерапевтов. А это сложная вещь. На первый взгляд кажется, что один психотерапевт от другого материально не зависит. С другой стороны, зависит, но косвенно. Во-первых, репутационно. Это профессия репутационная, а репутация — медленный процесс: она не портится моментально и не появляется сразу. Нужно какое-то время находиться в поле, и только потом люди начинают узнавать про вас.
Были попытки рекламной активности. Один из коллег-организаторов Московского Гештальт Института был очень настроен на такую, более «новодержанную», рекламную работу: засыпал газеты объявлениями и так далее. Потом спустя время стали собирать данные, что это дало. Оказалось, что из всех этих объявлений к нему пришел только один человек — по объявлению, которое было дано на немецком языке. Это было единственное попадание, все остальное оказалось впустую.
Периодически люди продолжают «заморачиваться» рекламой. Я, например, когда ездил на Волгу кататься на лодке и по дороге проезжал мимо забора, видел, как метровыми буквами на заборе написано «психотерапевт». Пассивная реклама, но интенсивная. Видимо, кто-то решил поддержать женщину, которая там работает: она его теперь ждет. Но выглядело это все-таки по-дурацки, потому что так это не делается. Все это работает по рекомендациям. Найти «своего» психотерапевта — процесс постепенный и серьезный, почти как заключение брака. Это не случайная история. И это не массовая профессия.
В результате всех этих процессов сейчас есть культура, которая сложилась в определенную деятельность. Если обратиться к теории деятельности, это можно обозначить как поток. Есть поток, в который включены люди, работающие как психотерапевты — индивидуально, в группах, со всеми культурными особенностями. Есть люди-потребители, которые нанимают этих психотерапевтов для той или иной работы. Есть структуры, которые пытаются приспособить людей с психологическим или близким к психологическому образованием к тому, чтобы нормально существовать в этом потоке: не разбиваться о камни, которые там появляются, и в то же время не быть унесенными этим потоком неизвестно куда. Хотя со вторым сложнее: нормальных тормозов, по сути, не выработано.
Я вижу и по своей деятельности, и по деятельности коллег, что останавливаться трудно. Недавно разговаривал с коллегой: сколько у него клиентов в неделю? Он говорит, по-моему, 29. Это очень много, ужасно. Плюс группы, плюс еще что-то. Перегруз — сложная вещь. Поэтому если брать тех, кто впереди, то есть вроде меня, старшее поколение, то, наверное, мы все-таки ненормальные, если уж буквально. Потому что эта интенсивная деятельность, это количество близкого знакомства со многими людьми — всё это очень непросто. И ежегодное событие, конференция, для меня точно всегда некоторое испытание.
В норме обычно редко встречаешься больше чем с семью людьми, с которыми хорошо знаком и знаешь обстоятельства их жизни хотя бы в какой-то период. А в нашей деятельности мы оказываемся знакомыми со слишком многими людьми, и это отдельная сложность. Очень хочется никого не обижать: вовремя не откликнувшись, не кивнув в ответ или не подойдя. За этим часто ничего нет. У меня точно ничего за этим нет, потому что, если говорить человеческим языком, встречаясь с таким количеством хороших и в разных обстоятельствах знакомых людей, начинаешь «шалеть». Есть некоторое ошаление.
В этом ошалении есть и приятный элемент: «надо же, как». И элемент довольно тяжёлый, потому что, дай бог, треугольники. Да какие тут треугольники — здесь уже такие фигуры, такие многоугольнички, что треугольники давно остались за кормой. В этом смысле то, что касается такого действия, это тоже определённое испытание, но очень интересное и полезное. С одной стороны, оно даёт много эмоциональных контактов. Про контроль, наверное, никто никого тут проконтролировать вообще никак не успевает: нужно быть сумасшедшим, чтобы кого-то проконтролировать при таком количестве разнообразных контактов.
А то, что касается принадлежности, это чувство тоже обеспечивается: принадлежность к сообществу заметна. Но людям, которые впервые оказываются здесь, сначала довольно трудно сориентироваться и понять, какие нормы. В чётко очерченном иерархическом сообществе это легче: понятно, на кого ориентироваться, кто имеет больше или меньше значения. А тут вообще ничего не понятно: все имеют достаточно серьёзное значение.
Ну что ж, мне пора. Тогда давайте остановимся. Спасибо вам за внимание. Извините.
