Доброе утро. У нас начинается последняя треть интенсива, и мы решили привязаться к этому процессуальному событию: действительно последняя часть, последняя треть. Если рассуждать в терминах нашего всеми иконизированного и любимого циклоопыта, то реконтакт прошел, контактирование во второй трехдневке тоже худо-бедно состоялось, и сейчас, похоже, пора выходить на полный контакт с теми потребностями, ради которых вы сюда и приехали. Это уже начинает потихонечку проявляться в группах: получаю ли я то, зачем сюда приехала, достигаю ли я того, что мне потребно. И тогда возникает вопрос: что может помешать этому процессу, что может затруднять продвижение, работу, осуществление интересов — как в терапии, так и в жизни вообще.
Пришло в голову, что есть две вещи, которые часто мешают. Первая — представление о жизни, о психотерапевтической работе, о работе в группе как о линейном процессе, где одно идет строго после другого. В терапии это звучит очень узнаваемо: «Пока я не разберусь с фигурой матери, я дальше жить не могу», «Пока не разберусь с отношениями с мамой, мне рано заводить детей», «У меня сложности в предыдущих отношениях, значит, пока Х не осуществится, к Y переходить нельзя». Или тревожная версия того же: «Сейчас я избавлюсь от тревоги, от панических атак, от страха — и вот тогда начну жить». И еще одна фраза, которая годами звучит в группах: «Я не готов». «Не готов это делать, не готов работать, небезопасно» — какие только варианты не придумывают. Для меня эта готовность всегда загадочная штука, потому что если я уже ко всему готов, значит, все уже произошло. Это как заранее прочитать все про свое заболевание, понять его суть, обнаружить схему лечения, даже вылечиться — и здоровеньким прийти к доктору. Получается такая засада про линейность: сначала готовиться, а потом начать жить.
Вторая трудность — представление о дискретности жизни, будто мы живем кусочками, последовательностью отдельных фрагментов. В группах это часто проявляется так: «Давайте поскорее, у нас много работы запланировано на сегодня». А мы, например, занимаемся шерингом, пытаемся уловить атмосферу — и это воспринимается как «не то», потому что «есть задачка, есть цель, она точечная, а форма малосущественная». И нам показалось, что в гештальтерапии есть основание, которое не просто так является базовым концептуальным: оно помогает справляться и с линейностью, и с дискретностью, если к нему все время обращаться. Это теория поля, полевая парадигма.
В моем представлении, без ухватывания конструктов поля вообще невозможна гештальтерапия. А если начинаешь понимать, как поле работает и как оно организовано, то многое становится яснее. При этом, к сожалению, поле часто понимают неправильно. Я нередко слышу фразу «поле работает» — такой гештальтинский фразеологический мусор. Терапевты любят ее говорить, но когда пытаешься понять, что они имеют в виду, оказывается, что это не про полевую теорию, а про выхваченный линейный кусок: что-то с чем-то совпало, и сейчас я вижу знак. «Шел по улице, думал о Федоре, увидел Федора — поле работает». Как будто звезды так сложились. Мистицизма в терапии выше крыши: как только не хочется понимать какие-то материальные, научные вещи, появляется мистицизм.
Мы подумали, что именно сейчас уместно поговорить о человеке как о поле опыта. Конечно, за короткую лекцию всю теорию поля не охватить, но много лет назад Марк Ольф Барлетт, гештальтерапевт, описал пять принципов поля — они простые, и мы будем на них опираться. Попробуем связать их с тем, что происходит сейчас, на последней трети, чтобы выходить в максимальной степени туда, куда нам хотелось бы выйти, то есть достигать результата. Будем говорить про принципы поля и иллюстрировать их феноменами, которые наблюдаем. В основном это про группы, но если у вас что-то будет перекликаться с индивидуальной терапией и вы захотите поделиться, это тоже уместно.
Если совсем упрощать, то поле — это целостность ситуации, в которой фигура и фон взаимно определяют друг друга. Если у меня фоновая тревога, фоновая неуверенность, то фигуры, которые будут выходить, окажутся сильно связаны с фобическими образованиями. Вспоминается анекдот про человека, который везде женщин видел, во всем: кирпичи, облака — все превращалось в одну и ту же фигуру. Или история про психиатра, который тестирует пациентов: «Пятый Роршах», геометрические фигуры, разные пятна, а человек снова и снова видит одно и то же. Это про то, как фон организует то, что становится фигурой.
И наоборот, фигура тоже определяет фон, придает ему существенность и значимость. Например, родители с малоосознаваемым ощущением неуверенности в себе и обесцененности могут в любом детском поведении видеть неуважение. Ребенок полез в лужу из исследовательско-игровой энергии: там кайфово, хлюпает, интересно. А в родительском восприятии это превращается в «неуважение к родителям». Это вообще близко не про то, что происходит у ребенка, но так организовано поле. Или я могу вдруг начать материться в группе: под этим может быть много тревоги и страха, и я пытаюсь левым способом утвердиться. Фигура, которая проявляется, связана с фоном, и фон в ответ перестраивается под фигуру.
В группе это видно особенно хорошо: иногда какое-то событие начинает формировать, придавать существенность определенной фигуре, и дальше уже все элементы ситуации начинают переплетаться. В этом смысле важно следовать целостности ситуации. Поэтому в группе и есть все эти «дурацкие вещи», которые кому-то кажутся несущественными: шеринг, атмосфера, паузы, то, как каждый появляется со своим привезенным опытом. Это питает общую ткань происходящего.
Мне вспоминается образ из индийской мифологии: небесный хрустальный или бриллиантовый свод, где камни устроены так, что в каждом отражаются все остальные, и в каждом из них отражается это отражение. В этом смысле детали взаимно переплетены. Поэтому, когда слышишь в группах «давайте быстрее» или «это несущественно», тут важно быть аккуратным: все может становиться существенным, все может появляться как значимое. Мне кажется, именно это со временем ложится в основу спокойствия групповых терапевтов: задача группы — не мешать групповому процессу происходить.
Если учитывать настоящий момент интенсива, то сейчас особенно важно уделить внимание тому, как связывать кусочки опыта, как соединять все, что происходит. У вас уже большой опыт — шесть дней, в группе уже столько событий. В принципе, уже сформированы разные фигуры, уже многое появилось, и сейчас важно начинать связывать.
Второй принцип поля — то, что не очень удачно переводят как «одновременность» или «единовременность». Кто-то предлагал слово, которого вроде нет в языке: «в-то-жевременность», когда что-то происходит в то же время. Речь о том, что в актуальном переживании и опыте всегда присутствуют и наше прошлое, и наше будущее. Прошлое присутствует не только как воспоминания, но и глубже — как вытесненный опыт, стандарты, представления, опасения, тревоги. Будущее присутствует через ожидания и страхи, намерения и цели, надежду. Все это «сидит здесь» одновременно.
Об этом же писал Эрик Эриксон в своей модели: на каждом этапе, на каждом нормативном кризисе присутствует и прохождение предыдущих кризисов, и предстоящие кризисы тоже уже как-то заявлены. В этом смысле всякий раз все, что необходимо для изменения и для работы, всегда здесь есть. Поэтому фраза «я не готов» в терапии часто оказывается уловкой. Не в том смысле, что ее надо ломать, преодолевать, стыдить себя. Нет. Скорее замечать: это специальная уловка. Все, что нужно для работы, уже присутствует. Не обязательно игнорировать феномен «не готов», не обязательно его давить, но полезно параллельно держать фокус: на самом деле все, что мне нужно, уже существует в ситуации.
И тогда становится видно взаимовлияние во временном поле: не только прошлое влияет на настоящее, но и настоящее влияет на прошлое. Наше прошлое изменчиво, оно нестабильно. Кажется, что это то, что уже нельзя изменить, но ничего подобного: его еще хорошо бы удержать от бесконечных изменений. Например, если в настоящем много тоски и печали, вы можете определенным образом воспринимать прошлый опыт отношений с родительскими фигурами: «мне не досталось, все было нехорошо». А если сейчас состояние хорошее, счастливое, энергичное, ресурсное, вы можете совершенно по-другому смотреть на то же прошлое.
Я хорошо помню, как однажды мы с котерапевтом пришли к моей матушке домой пообедать. Она хлопочет, а я сижу в этой хрущевке и говорю: «Наташа, вот видишь, а в этот угол меня ставили и не разрешали телик смотреть». Телик назывался «Сигнал». Я это вдруг вспомнил: «Мне говорили: не поворачивайся, стой». Мать слушает, глаза большие: «Ты что? Мы тебя в углу вообще не держали. Ну, пару раз, может, что-то было». А я говорю: «Да постоянно, я помню, что постоянно». И до сих пор у меня загадочность: было ли это на самом деле или это скорее как-то сформировалось в моем переживании. Для терапии, по большому счету, не важно, как было «на самом деле». Важно, что мы имеем дело с событиями и представлениями, с тем, что ты стоял в углу, что тебе не разрешали. А как было там фактически, может проявиться только со временем, может «закрыть картинку» или, наоборот, сделать ее ерундой — но работа идет с психической реальностью, которая присутствует сейчас.
И здесь важная вещь про поддержку. Иногда в группе или в терапии человек что-то говорит, а терапевт или участники отвечают: «Не верится». Это и есть не поддержка. Мы много болтаем о поддержке, но поддержка — это поддержка процессов и феноменологии клиента, а вовсе не обнимание и утешение. Если ты воспринимаешь сейчас это так, то как я могу не верить тому, что ты так воспринимаешь? Я не могу не верить твоим переживаниям. Непринципиально выйти и сказать: «Проецируешь, фантазируешь, придумываешь». Если сейчас в твоей психической реальности это так, то это так.
И еще одно: любые генерализации, любое придание вертикальной структуры, любые обобщения — всегда неточны. Любое обобщение подозрительно. Любое «присобачивание» опыта человечества и своего собственного к чужому опыту сомнительно. Например, гештальтерапия не занимается лечением болезни как таковой. У нас есть разные методические аппараты, но мы никогда не можем сказать: «Вот как лечить анорексию с помощью гештальтерапии». Этот вопрос взрывает гештальтерапию в труху, потому что мы не лечим анорексию. Мы имеем дело с уникальной ситуацией клиента, у которого, в том числе, есть симптомы анорексии. Генерализация в этом смысле патологична: она уводит от поля, от конкретной целостной ситуации, где прошлое и будущее присутствуют одновременно, а фигура и фон взаимно организуют друг друга.
Фразы вроде «я понимаю, что ты чувствуешь», «я чувствую, что ты ко мне испытываешь», «я так уже проходил», «я это видел» — это всегда генерализация, попытка придать чужому опыту какую-то вертикальную структуру. И такие обобщения почти всегда неточны. Любое обобщение подозрительно, любое «присобачивание» опыта человечества и своего собственного к чужому опыту — сомнительно. Потому что мы не знаем, что именно происходит у этого конкретного человека прямо сейчас.
Именно поэтому в гештальтерапии нет статической теории личности — там динамическая теория личности. Некорректно, по большому счету, говорить: «вот этот человек конфлюентный», «вот этот интроективный», «а этот очень ретрофлексивный». Нет. Мы говорим иначе: прямо сейчас мы наблюдаем, что он ретрофлексирует; вот сейчас он проецирует. У нас нет представления, что можно «сделать 16PF», положить результаты в папочку, через год достать — и снова «знать человека».
Я сам работал в крупных организациях и занимался этой историей, и в некотором смысле это полезно. Для организации это вполне работает. Но для терапии это опасно, если из этого делать вывод «я знаю, какой ты». При этом уважение к таким инструментам остается: не надо думать, что я категорически «ругаюсь» на 16PF. Это как любая психометрическая шкала, которая используется, например, в клинике: шкалы ценят, когда они хорошо улавливают изменения. Сегодня дали, через неделю посчитали — поймали динамику. Такие шкалы высоко ценят, хотя они сами по себе не отменяют теоретических ограничений и не дают права превращать человека в фиксированный объект.
Вспоминается пример из группы. Человек говорит: «Я буду работать, только не сейчас, сейчас не готов. Я вечером буду работать». Приходит вечером, группа говорит: «Ну давай». А он отвечает: «Нет, ребята, как-то это…» И группа возмущается: «Как же так, ты же подписался». Но он по-своему прав, потому что он уже в другом месте. Он другой. Уникальное поле ушло. И в этот момент дискуссия «вовремя» — это и есть «дорога ложка к обеду». То есть полезно работать тогда, когда что-то возникает. Откладывать — это часто значит потерять момент, а иногда это приобретает трагические формы.
Например, наказание — детская форма, но особенно показательно «наказание с холодным сердцем». Это когда проступок был утром, а ребенка наказывают днем, когда у мамы злости уже нет. Тогда у ребенка все расщепляется. Сам по себе гнев матери или отца, если он реальный, не обязательно будет травмой: ребенок видит ярость, видит, что его наказывают, а потом его обнимают и говорят: «Понимаешь, я пугаюсь, я выхожу из себя, я теряю контроль». У него «вклеивается» опыт, появляется колоссальная возможность продвижения, потому что процесс целостный и сопричастный реальному состоянию.
А чудовищная травма возникает, если ребенок видит искусственно нахмуренные брови: «Так, ну что, ты сегодня утром натворил? Иди сюда». И он с жутким переживанием понимает, что сейчас совершается процесс, не сопричастный реальному состоянию матери и его состоянию. Тогда расщепление становится двойным. Мы когда-то говорили об отреагировании: что не очень хорошо просто заниматься отреагированием как техникой. Но этот аспект опыта важен — если отреагировать, то сейчас. Тогда это целостно. А если «все срочно» и делается механически, то так не следует. Здесь ценность уникального момента: может быть, через десять минут человек успокоится, и все будет иначе.
Эта ценность уникального момента, уникальность опыта — это и есть «здесь и сейчас». Вот оно. Здесь все остается на своих местах. Поэтому меня, например, всегда печалят клятвы в ЗАГСе, когда молодые люди обещают друг другу «быть в горе и в радости», «любить до гроба». Откуда я знаю? Все, что я могу знать, — это что сейчас я хочу, чтобы так было всегда. Сейчас я намерен быть с тобой годами и умереть с тобой. Я намерен сейчас. Но я не знаю, как это будет.
И в этом смысле, когда мы требуем друг от друга обещаний и клятв, мы подставляем и себя, и партнера, и ребенка. Когда мы говорим: «Пообещай мне, что ты больше никогда не будешь…», мы заставляем врать. Потому что самое ценное — спросить иначе: «Скажи мне сейчас, ты собираешься так делать?» И человек может ответить: «Не собираюсь». Но мы не знаем, как он поведет себя потом. Или он скажет: «Да, собираюсь». Это честнее, потому что привязано к текущему моменту, а не к фантазии о вечной гарантии.
Дальше появляется четвертый принцип — в каком-то смысле вариация предыдущего: принцип изменяющегося процесса. Он о том, что поле не статично, поле всегда текучее. Человек не статичен. Человек вообще-то — процесс. Это напрягает мозги, потому что мы привыкли фиксировать объект: «вот он такой». А здесь — человек как движение, как динамика, а не как статика. Понять это сложно.
Кажется, этот принцип введен как дополнение к принципу, связанному с уникальностью отношений: там акцент больше на потребности уникальных отношений, а здесь — на времени. На том, что все время идет время, и никогда нельзя «встать» и зафиксировать. Это ориентация не на объект, а на процессуальную часть. Это волнительно, но именно это дает ощущение жизни.
Многие знают пиковое, точечное переживание: когда вдруг схватываешь момент и понимаешь, что он ускользает. И понимаешь, что ты живой, и человек рядом живой. Это очень экзистенциально. Вспоминаются слова, которые пела Пугачева, когда она была еще «настоящая»: «Еще меня любите за то, что я умру». Это самая суть принципа изменяющегося процесса.
Есть прекрасная книга, выложенная у Ольги Арефьевой на сайте, где собраны детские ответы на вопрос «что бы ты написал Богу?» (кажется, автор из Прибалтики). Дети пишут щемящие вещи. И один ребенок, лет шести, написал: «Господи, ведь я же каждую минуточку умираю». Это очень точно, это экзистенциальное схватывание: вот он, принцип изменяющегося процесса.
Поэтому всякий раз мы находимся в текущих процессах. С одной стороны, это волнительно. С другой — это приучает не стремиться к мифической, тотальной безопасности, которую можно «прикнопить». Какая там безопасность? Если вы достигли безопасности, вы умерли. Самое стабильное существо — труп: у него все в порядке, он ни на что не срезонирует и не отреагирует.
