Стадия ориентировки в гештальт-терапии

Сегодняшняя лекция имеет такое кодовое название — «Ориентировка». Лекции на интенсиве создаются примерно так, как в советские времена: утром в газете, вечером в куплете. Мы смотрим, что происходит в группах, обсуждаем это с коллегами, пытаемся выделить наиболее актуальные задачи и фигуры, которые наблюдаем, и поддержать то, что может быть полезно участникам в их работе и коллективной деятельности.

Из всех феноменов, которые нам удалось заметить в первые дни, самым ярким стало наблюдение: люди разными способами пытаются избежать того, что называется ориентировкой. Если говорить языком гештальт-терапии, — пропустить фазу преконтакта. Нам стало интересно порассуждать, зачем это нужно, почему так происходит и в чем это выражается.

Психика, конечно, стремится к упрощению. Лишние усложнения нам не нужны, и особенно заметными эти феномены становятся в условиях стресса и напряжения. Упрощение как будто сужает и немного сплющивает поле нашего восприятия. Мы начинаем существовать на низких оборотах, переводя взаимодействие с другими людьми в простые, чаще всего автоматические формы присутствия.

Это нужно, чтобы сохранить энергию, облегчить взаимодействие с окружающей средой и меньше растрачиваться. Такое упрощение может выглядеть по-разному: как более простые, примитивные реакции, как использование стереотипов и шаблонов. Но в современных условиях есть еще одна важная вещь: с одной стороны, психика готова упрощаться, а с другой — у людей одновременно нарастают требования к себе. Они пытаются компенсировать это упрощение, стараются быть выше, быстрее, сильнее, жить так, как привыкли: справляться с большим объемом задач, быть эффективными в коммуникации, хорошими клиентами, высокоэффективными терапевтами, глубоко продвигающимися супервизорами.

То есть, с одной стороны, наши реакции становятся более стереотипными, какое-то многообразие уходит в фон, а с другой — требования к себе нарастают. Почему же мы сопротивляемся ориентировке? У этого может быть несколько источников.

Например, многие из вас находятся в условиях, в которых необходимо очень хорошо ориентироваться. На первой встрече стало понятно, что здесь много людей из других городов. Можно предположить, что за какой-то короткий, а может быть и не короткий период жизни многие совершили серьезный акт переезда, связанный в том числе с геополитическим конфликтом и военными событиями. Этот переезд происходил в условиях высокого напряжения.

Сейчас не так много мест, где спокойно и хорошо: остался ли ты — напряжение есть, переехал ли — оно тоже есть. Когда человек оказывается в экстремальных условиях, фаза ориентировки становится очень напряженной. Ты приезжаешь в другой город, например в Казахстан, и, несмотря на располагающую обстановку, все равно сталкиваешься с огромным количеством нового: где жить, где покупать еду, как здесь разговаривать, почему на тебя так смотрят. Это действительно ненависть или здесь просто принято так смотреть на всех?

Если фокус ориентировки все время используется, эксплуатируется, то в какой-то момент мы от этого устаем. Нам хочется реагировать на окружающее, на себя и на среду стереотипными реакциями. В терапевтической работе это может выглядеть так: клиент говорит «у меня тревога», и уже не хватает усилия заглянуть дальше — а тревога ли это? Может быть, это смущение? Может быть, возбуждение, которое переживается как тревога?

Или клиент что-то говорит, а терапевт сразу решает: «Он вас кастрирует. Это кастрация». Мы как будто берем человека и приклеиваем к нему штамп, не особенно пытаясь разобраться. В супервизорской работе супервизор может наблюдать взаимодействие клиента и терапевта и быстро сказать: «Клиент захватывает власть». Как будто хочется поскорее назвать то, что наблюдаешь, справиться с собственной неопределенностью. На это нужно меньше сил, чем разбираться: действительно ли клиент хочет захватить власть или ему сейчас чего-то не хватает в контакте. Разбираться всегда сложнее.

Можно сделать небольшой эксперимент. Вам, наверное, кажется, что вы удобно сидите. Но если прислушаться к своим телесным ощущениям, возможно, захочется подвигаться. И сразу возникает оживление. Мы обнаруживаем, что привычная форма стала преобладать над естественным комфортным состоянием. Нужно время от времени возвращаться к себе: наблюдать, как ты сидишь, удобно ли тебе, говоришь ли ты то, что хочешь, действительно ли ты увидел и понял то, что быстро назвал. Для этого часто требуется помощь другого человека и усилия, на которые уже может не хватать сил.

Еще мы можем уставать от ориентировки после неудачных попыток сориентироваться. Мы что-то выбирали, думали, что выбираем хорошее, но выбор не принес желаемого результата. Он оказался неудачным или, столкнувшись с его последствиями плотнее, мы обнаружили, что он не так хорош, что в нем есть много вещей, которые мы не смогли учесть.

При этом важно, чтобы весы не качнулись в другую сторону. Не существует идеальной ориентировки, таких условий, в которых можно прекрасно сориентироваться раз и навсегда. Когда мы влюблены или перевозбуждены, мы, конечно, каких-то очень существенных вещей не замечаем. Иногда мы просто уставшие и остаемся на среднем уровне ориентированности.

С цифровой реальностью, как мне кажется, связана еще одна форма избегания — различные суррогаты взаимодействия. Людям бывает сложно вступать в контакт с реальностью, и тогда они создают группы, выбирают разные виды виртуального общения. Это понятно: возникает ощущение включенности, сытости средой. Там есть общение, отклик, взаимодействие. Но это сильно отличается от ситуации, когда мы сидим рядом, действительно присутствуя здесь своими телами. Не то чтобы это плохо, но качество присутствия другое.

В виртуальном общении качество нашего присутствия во многом определяется проекцией. Там легче фантазировать о том, что люди обо мне думают и как я мог бы с этим взаимодействовать. Например, я предпочитаю почти не комментировать в средствах общения: обычно пишу посты так, что все обижаются. Хотя я часто не имею в виду ничего дурного, короткий слог и рубленые фразы вызывают переживание, будто я ненавижу людей, которым отвечаю. Поэтому я редко отвечаю на комментарии.

Еще одна форма избегания контакта — много ругаться. Возникает напряжение, и можно вместо сложного действия — сказать человеку: «Ты сейчас что-то сказал, что меня задело, и это со мной вот так связано» — выбрать более короткую, емкую и понятную фразу. В ней тоже рождается некоторый ответ, но это может быть формой избегания контактирования.

Есть и обратные, условно «плюсовые» формы присутствия, тоже связанные с трудностями ориентировки. Например, быстрое самораскрытие — и терапевта, и клиента. Можно что-то такое рассказать, произвести впечатление, а потом обнаружить, что дальше очень сложно взаимодействовать и создавать контакт. Ты рассказал, не очень сориентировавшись, кто перед тобой, а потом встретился с виной или стыдом и с большими сложностями в восстановлении взаимодействия. Хотя вроде хотел хорошего.

Или появляется желание очень быстро попасть во внутренний мир другого человека. Вчера были первые встречи клиентов с терапевтами, первые рабочие минуты, первое знакомство — а наблюдалось стремление сразу двигаться очень глубоко: «Смотрю тебе в глаза, а там такое одиночество. Чувствуешь?» С одной стороны, это хорошее желание, связанное с голодом, с дефицитом взаимодействия. Но такой способ может сильно испугать другого человека, и потом восстановить контакт будет трудно.

Это похоже на «зумовое питание». Обычное питание предполагает, что нужно увидеть еду, подойти к ней, выбрать, потрогать, почувствовать, проглотить и успокоиться. А при зумовом питании тебе как будто загружают еду: не нужно ее выбирать, она просто быстро оказывается в тебе. Быстрое самораскрытие и стремительное проникновение во внутренний мир другого выглядят как контактирование, но по сути могут быть суррогатной формой взаимодействия.

Если немного вернуться к тому, как устроены психика и восприятие, то окружающий мир мы воспринимаем опосредованно. Напрямую мы ничего не слышим и не видим: то, что мы слышим, — переработка вибраций барабанных перепонок, а то, что видим, — работа глаза и мозга с картинкой, которая перед нами есть. По факту мы все время имеем дело с некоторыми отражениями.

Поэтому людям важно получать от других подтверждение, что реальность совпадает. Это не специальная психологическая задумка: мы несем в себе идею, что то, что мы видим, субъективно. Если другой человек говорит: «Я тоже вижу, что в этом зале такие стены, такой свет, вот эти лекторы», — мы где-то совпадаем в оценке реальности. Это большая и нужная функция окружающих людей, то, к чему мы стремимся.

Когда мир становится очень разобщенным, картинка реальности начинает разваливаться. Мы тратим много сил, чтобы собрать ту реальность, которая есть в настоящем, которую видят другие люди и ощущаю я. На эту склейку уходит гораздо больше сил, чем в условиях, где стресса меньше.

У нас есть не только реальный мир со всеми его связями и устройством, но и внутренний психологический двойник этого мира. Чем лучше этот двойник соотносится с реальностью, тем меньше тревоги мы испытываем. Проекции бывают не только психологическими: они связаны в том числе с картинкой мира.

Когда наше представление о том, как устроен мир, подтверждается реальностью, мы испытываем спокойствие, умиротворение, нам легче. Когда происходят изменения и внутреннее устройство мира перестает совпадать с внешним, сначала возникает тревога. Появляется суета, непонимание, желание что-то сделать, чтобы внутренний и внешний мир снова совпали. Тогда мы и используем простые формы, о которых говорили раньше.

Когда же пропадает надежда на то, что внешний мир снова будет соответствовать нашему представлению о нем, возникает разочарование. Мы оказываемся близки к переживанию утраты: то, что снаружи, уже не восстановится в прежнем виде. Кто-то уже определился с ситуацией утраты и вынужден создавать новый мир или проживать потерю связи внутреннего и внешнего. Кто-то еще живет надеждой, а кто-то находится в тревоге от небольшого расхождения.

Когда мы оказываемся вместе, мы встречаемся не только друг с другом, но и с многослойной картинкой реальности, в которой каждый находится. Наша задача на интенсиве — не изменить других людей и не изменить ситуацию, а поговорить о том, как у кого все устроено. За счет этого мы получим более точный срез, который позволит лучше сориентироваться: понимать, с кем мы общаемся, с какими мирами встречаемся.

Я каждый раз спрашиваю своих клиентов: «Как ты думаешь, откуда произрастают твои страдания?» Это тоже очень важный вопрос, потому что он помогает сориентироваться в картине мира, в которой живет человек, в том пространстве и тех ценностях, которые восстанавливают символический смысл, необходимый для терапевтического процесса. А образ страдания — на чем он базируется? Это надо исследовать, и тогда мы поймем.

Мне кажется, он может базироваться на холоде. У русского человека все время какая-то тоска — может быть, тоска по теплу, по телесному и душевному теплу. Поэтому все время ищешь что-то теплое. Может быть. Но интересно это совмещать и исследовать. Есть работающие люди, которые говорят, что пространство терапевта соответствует какому-то смыслу. Возможно, здесь тоже есть что-то про холод.

Андрей в прошлой лекции говорил о том, что в гештальт-терапии нам важно создавать новые формы, какой-то новый опыт. Это хорошая идея, я ее поддерживаю. Но здесь есть один важный момент: чтобы создавать что-то новое, сначала нужно понять, как работает старое. Ведь то, что является новым для одного человека, может быть совсем не новым для другого — например, для терапевта.

Сидят клиент и терапевт, и терапевт видит, что клиент от него отодвигается. Он может пережить это как что-то привычное для клиента: тот всегда так отодвигается. Тогда терапевт говорит: «Ты сразу отодвигаешься, попробуй не отодвигаться, гребись», — и, по своему мнению, сразу создает новый опыт. Кажется, что сейчас будет сближение, усиление энергии, поднимутся какие-то чувства, и мы попадем в значимые темы и фигуры клиента.

Но вообще хорошо бы сначала пожить в опыте, когда клиент отодвинулся, и посмотреть: может быть, это действительно привычный опыт, в котором человек живет постоянно, а может быть — непривычный. Чтобы это понять, нужно, во-первых, поговорить об этом, а во-вторых, дать этому время развернуться. Важно на какое-то время встроиться в способы, которые нам предлагает человек, и наблюдать напряжения, образы и фантазии, рождающиеся из этого взаимодействия.

Прежде чем мы заметим очевидное — например, акт «я хочу отодвинуться» или «я хочу приблизиться», — важно сначала просто это обнаружить. Вчера в московской группе мы предложили людям спрашивать не о переживаниях, а о том, любят ли они гречку или рис. Это вызвало возмущение: людям хотелось разговаривать о психических процессах, а не о том, что любит другой человек. Но и это очень многое говорит о человеке.

Что он любит, как устроен, что носит. Возьмем хотя бы рис. Можно любить клейкий рис, весь соединенный, потому что нравится этот вкус, нравится, что все растекается. Это в том числе что-то говорит о собственной психике. А можно любить рис, в котором все разделено по зернышку: берешь ложечку, и он рассыпается. Это доставляет максимальное удовольствие. Может быть, и дома у человека предметы стоят так же: все отдельно, ничего не совпадает, никакой объединенности не нужно. Даже через питание мы многое можем заметить.

Есть еще одна маленькая мысль — о замедлении. В прошлом году на интенсиве мы читали лекцию, не вторую, а третью, которая называлась «Неспешность и подлинность». Она была немного другой. Для этой лекции я вспоминал очень известный роман Милана Кундеры. Он начинается, по-моему, с вопроса: «Почему исчезли наслаждения неспешности? Где они теперь, праздно шатающиеся былых времен?» Дальше описывается, что эти праздно шатающиеся никуда не торопились, потому что смотрели в окна Бога. Поэтому им было некуда торопиться.

Если переложить это на психотерапевтический язык, это будет звучать немного пафосно. Но мне кажется, что в психотерапии, если нам удается хорошо сориентироваться, а затем встретиться, мы создаем нечто важное. В истинной взаимной встрече возникает важная картина — что-то прекрасное и живое.

Границы нашего сеттинга действительно создают особое место для работы. Например, в храме не едят. Странно, когда человек приходит в храм с мороженым, смотрит на иконы, ест мороженое, ходит и разговаривает по телефону. В этом есть определенная сакральность. Когда мы создаем психотерапевтические границы, в них тоже есть сакральность — чтобы мы могли соприкоснуться с чем-то более глубоким.

Для этого нужны специальные условия, и одно из них — замедление. Когда мы превращаем бытовые реакции в чувственные, когда соприкасаемся с тем, что не каждому покажешь, мне для этого нужно время. Храм ведь тоже строится не сразу. Это не коробка многоэтажного дома, которую просто возводят. Для храма специально выбирают место, постепенно его обустраивают, особым образом строят специальные люди. Потом он должен какое-то время постоять; туда нужно прийти и каким-то образом наполнить его духом.

Точно так же и психотерапия. Мы понемногу создаем пространство, которое начинает работать; оно не может возникнуть сразу. Поэтому здорово, если вы сможете постепенно создавать это сакральное пространство — в терапевтической группе, в индивидуальной терапии. И тогда там произойдет какая-то гештальт-терапевтическая магия.