Травматический опыт в гештальт терапии

Сегодня середина интенсива, самый пик рабочей фазы. Сегодняшнюю лекцию мы с Костей прочитаем вместе. Мы будем говорить о достаточно сложных вещах, но прежде я хочу в двух словах описать, как вообще создаются лекции на интенсиве.

Вечером, во время тренерского сбора, у тренеров тоже есть группа. Мы собираемся и обсуждаем феномены, фигуры, темы, актуальные переживания участников, которые наблюдали в течение дня, работая в группах. Это нужно, чтобы хорошенько сориентироваться и подготовить такой материал, который на следующий день облегчит вам ориентировку и понимание процессов, в которых вы участвуете.

Это довольно невидимая, но кропотливая работа. Иногда нам удается хорошо сориентироваться и немного предугадать, где группа окажется на следующем шаге. Иногда по разным причинам не удается. Но механика процесса именно такая: мы стараемся не только предвосхитить то, что будет происходить, но и описать то, что уже произошло. Если мы можем назвать происходящее, нам легче с этим иметь дело.

Гештальт-терапия анализирует процесс человеческого опыта, фокусируясь на последовательности контакта. Одно из ее центральных понятий — контакт. У контакта есть свои закономерности: мы начинаем с возбуждения встречи с новизной, о котором вчера говорили Максим и Люда, и движемся в сторону ассимиляции опыта. Конечной фазой любого контактирования является постконтакт, в котором этот опыт ассимилируется.

Предполагается, что хорошо интегрированный опыт ведет к личностному росту, большей стабильности и лучшему контакту с другими людьми. Приобретение опыта требует двух действий. Во-первых, деконструкции старого: чтобы появилось что-то новое, старое нужно хорошенько разобрать. Во-вторых, нужно создать на границе контактирования что-то новое. Весь опыт состоит из движения от старого к приобретению нового.

Когда опыт ассимилируется, мы перестаем переживать его как новизну: он становится нашей частью, становится нами. Даже латинское слово «ассимиляция» подразумевает корень «я», то есть встраивание в меня. Хорошо ассимилированный опыт — это мои воспоминания, ощущения, то, к чему я могу свободно апеллировать, произвольно вызывая его напряжением внимания и регуляцией восприятия. Такой опыт удачно и гармонично встроен в нас.

В гештальт-терапии есть выражение: когда что-то хорошо ассимилировано, я даже не очень понимаю, как это случилось. Я как будто не помню, при каких обстоятельствах мне что-то сказали. Наверное, в вашей жизни есть фразы или вещи, которые вы считаете своими. Например, имя. Кажется, что вас действительно зовут так, как вас назвали, хотя первично это не было вами. Но если вас назвали Сергеем и всю жизнь зовут Сергеем, это удачно встраивается. А если вас назвали Сергеем, а потом всю жизнь называли Феклой, это встраивается гораздо хуже.

Что-то удачно ассимилированное становится нами, и мы не очень понимаем источники того, как это развивалось. Люди сильно обижаются, когда их называют другим именем, хотя, казалось бы, главное, что на тебя смотрят и тебе что-то говорят, а остальное уже привычка. Когда опыт хорошо ассимилирован, он ощущается нами как «я» и может быть свободно вербализован, осмыслен, ментализирован. Если говорить через функции Self, он становится Personality, становится памятью.

Можно привести пример с булочкой. Допустим, мама в детстве любила делать ребенку капустный пирог и кормить его. Поскольку ничего другого она готовить не умела, пирог был всегда и при всех возможных случаях. Ребенок наелся его на всю жизнь. Потом вы приезжаете сюда, видите ассортимент блюд и капустный пирог. Смотрите на него и думаете: «Покупать точно не буду, я уже наелся, мне этого не надо».

Можно никогда этот пирог не пробовать, прекрасно жить, всячески его избегать, странно смотреть на людей, которые его едят, и возмущаться: «Ну как же они могут, неужели им правда вкусно?» А можно заняться деконструкцией: подумать, что, наверное, не каждый капустный пирог такой, как у мамы; посмотреть рецепты, присмотреться к женщине, которая его готовит, заглянуть на кухню. То есть начать разбирать этот опыт на составляющие.

А потом, деконструировав опыт, нужно попробовать. Иначе никакого нового опыта не случится. Но новый опыт не гарантирует, что пирог вам понравится. Это не значит, что вы попробуете и скажете: «Ой, как классно, теперь следующие двадцать лет ем пирог». Возможно, новый опыт подтвердит, что вам это действительно не подходит. Но это уже будет более осознанный акт, позволяющий принять собственный выбор, а не действовать из того, что было навязано раньше и стало вашей частью. Вот такая задачка на интенсиве: через пироги узнавать себя. Метафорически, конечно.

Когда опыт прожит, он легко располагается в прошлом и становится памятью. Он не настигает нас в настоящем: тогда нет флешбеков. Но не каждый опыт может быть достаточно интегрирован и ассимилирован. Бывают обстоятельства, в которых он усваивается плохо. Тогда он начинает жить и присутствовать в психике как нечто открытое. Даже люди, не искушенные в гештальт-терапии, знают выражение «незавершенный гештальт». Это и есть тот самый незавершенный гештальт: опыт не был достаточно ассимилирован и прорывается в актуальную жизнь.

Мы не обсудим все ситуации, в которых это может случиться, но обозначим наиболее ключевые и заряженные. Опыт не может быть интегрирован, когда мы находимся в ситуации, которую в психологии и психотерапии называют травмой. Травма — это экстремальный жизненный опыт, нечто, что очень сильно пронзает наше существование.

Чтобы психологическое событие назвать травмой, должен соблюдаться ряд условий. Оно должно быть внезапным и угрожающим. Угроза может быть реальной или воображаемой.

Например, люди уже боятся попасть в эту зону. Там есть артефакт — какая-то паутина, которая попадает на человека и начинает превращать его кости в нечто жидкое, желеобразное. Поэтому страшно. Есть и другие артефакты: они странно светятся, непонятно для чего нужны, но тоже вызывают опасение. Люди туда не суются.

Так формируется зона изоляции, как в нашей душе: есть какая-то зона, которая внезапно образовалась для нас, и мы стараемся туда не ходить. Только терапевт, как сталкер, может туда пойти и что-то достать. Потом мы будем изучать, что именно он помог нам достать и увидеть. Так может происходить работа с травмой, потому что сам я туда вряд ли пойду. Я уже сказал себе: это опасно, там аффекты, странные переживания, я опять переживу боль, разочарование и все остальное. Поэтому нужен проводник, помощник: кто-то, кто хотя бы поможет нам туда заглянуть, а затем, возможно, пройти несколько шагов. В этом и состоит метафора работы с травмой: без помощника артефакт не достать.

Современные итальянские авторы, занимающиеся психопатологией в гештальт-терапии, красиво говорят о том, что для интеграции травматических переживаний нужен не просто другой человек, а тело другого человека. Травматический опыт оставляет след не только в психике, но и в телесности — особым образом организованный телесный опыт.

Когда реальность становится настолько невыносимой, что мы не можем с ней справиться, единственное место, куда можно эвакуироваться, — наше тело. Мы диссоциируемся, чтобы выжить. Поэтому, чтобы реконструировать или, как мы с Димой говорили в лекции, «имоктивировать» этот опыт, нам нужна не только психика другого человека, но и его тело. Через него мы будем заземляться, обнаруживать себя, интегрироваться, чтобы разорванные, хаотичные, плохо организованные сенсорные воспоминания и отрывки могли обрести смысл.

Можно заметить это по себе: вы сидите в группе, все нормально, а потом вдруг перехватывает дыхание, становится трудно дышать. Можно сказать, что помещение душное. А можно обратить внимание на то, что тело, как говорит Галя, помнит какой-то опыт и начинает реагировать раньше, чем разум. Стоит прислушиваться к телесным ощущениям, которые внезапно появляются и могут быть разной интенсивности.

Сильные ощущения мы замечаем легко, но обычно тогда сразу идем к врачу, лечимся, пьем таблетки. На интенсиве задача другая: не доводить до такого накала, а заметить что-то чуть раньше. Поэтому важно отмечать необычные ощущения или даже привычные, хорошо знакомые. Например: «Я всегда приезжаю на море, и у меня здесь начинается аллергия». Интересно, в какой момент она началась, что было вокруг, какие люди были рядом, с каким опытом я столкнулся, приехав сюда. Тело — хорошая подсказка.

Вчера в группах, в которых я была, уже было много разговоров о тошноте. Мне нравилось, что люди говорили об этом с сомнением: «То ли отравился, то ли психологически уже too much». Такие знаки нам помогают.

Важно понять, что травма по определению является опытом, который не был прожит. Невозможность ассимилировать травму создает два важных эффекта. Первый — патологическое гипервозбуждение. В условиях травмы оно было нужно, чтобы выжить: бежать, сражаться, бороться, прятаться, ориентироваться, смотреть, что и где происходит. Но в дальнейшем гипервозбуждение мешает интеграции. Оно слилось с реакцией выживания, впечаталось, и от него не так-то просто отказаться.

Второй эффект — диссоциация. Этот опыт из-за своей эмоциональной перегруженности и особой телесности не может быть достаточно интегрирован в актуальную ткань жизни. Непрожитое, неассимилированное прошлое становится переживаемым настоящим. И малейшие обстоятельства, обычно уже не такие интенсивные, как сама травма, легко активируют травматический опыт.

На группах часто бывает так: другой человек вроде бы вам ничего не говорит, а вы смотрите на него и видите, что он смотрит настолько неправильно, что вас поднимает в глубокую волну возмущения, обиды, боли или ярости. Он еще ничего не сказал, вы даже толком не помните, как его зовут, а чувств уже очень много. Это хороший маркер того, что в этом месте вы прикасаетесь к сложному травматическому опыту.

То, что ты описала, говорит о том, насколько наша психика гибкая. В любой момент мы можем создать что-то, соответствующее внутренней реальности. Если вы хотите видеть вокруг милых, добрых, улыбающихся людей, вы их увидите: хорошие, милые лица. А если вдруг замечаете что-то пугающее и опасное — пожалуйста, вот сидят хмурые люди, смотрят как-то не так. В очках. Что там за этими глазами?

Надо хорошо понимать, что мы живем в мире, который постоянно сами же и создаем. Задача психотерапии — поставить под сомнение тот мир, который мы видим. Здесь есть важный комментарий о том, чем гештальт-терапия отличается от других направлений. Мы используем в практике работы понимание, что клиент иногда видит не только себя, но и терапевта лучше, чем сам терапевт.

Наша задача — воспринимать реальность, которую видит клиент, как часть терапевтической реальности, которую мы тоже можем вытеснять и не замечать. Возможно, клиент видит, что терапевт пришел на сессию замороженным, с ним что-то происходит, он не очень чувствителен, фрагментарно отвечает на вопросы. Тогда клиент может быть носителем этой информации и вернуть что-то терапевту. Терапевту стоит об этом задуматься: возможно, он сам находится в сложном переживании. Клиент для нас тоже подсказка, помогающая ориентироваться в совместном пространстве, в котором мы находимся.

В других направлениях психотерапии это часто рассматривается прежде всего как интерпретация клиента: нужно исследовать, что именно он проецирует. В нашем направлении мы можем признать это частью реальности и дальше учиться обращаться с ней самим. Это важное отличие.

Важно сказать о травмах, связанных с отношениями, с абьюзом, насилием. Иногда человеку говорят: «Ну ты посмотри на этого дракона, он очень милый, всё хорошо. Давай сразу найдём положительный смысл в том, что с тобой произошло». Упал, коленки ободраны — ну ничего, зато теперь знаешь, как правильно ходить и как не надо бегать. Давай сразу найдём позитивный смысл. Это тоже попытка скрыться, проигнорировать переживания, не находиться вместе с ними.

Это примитивные реакции. Примитивны они ещё и потому, что в момент стресса нам свойственно всё сильно упрощать: желательно, чтобы всё было очень просто. Это витальная реакция, поэтому мы сразу реагируем витальным образом. Если на вас бежит тигр, вы вряд ли будете гуглить, как от него спасаться. Кто-то прыгнет в бассейн, кто-то побежит, кто-то быстро заберётся на дом. Страшно — убегай. А какой-нибудь очень крепкий человек, возможно, попытается тигра испугать и бросится на него. Реакции бывают разные, но примитивизация срабатывает очень быстро.

Чем больше дефицит времени, тем проще становятся наши реакции. Чем сильнее мы ускоряемся, тем более простым становится мир вокруг нас. Для сложного мира, полутонов, внимательного различения уже не остаётся места.

Я помню, как ехал с четырёхлетним ребёнком в «Сапсане» Москва — Петербург. Мы вышли, я спросил: «Ну как тебе поездка?» Девочка ответила: «Мутное всё какое-то». Она смотрела в окно, а там всё время что-то мелькало, мелькало, мелькало — и ничего невозможно было заметить. Ускоренность даёт ощущение, что ты переместился из точки А в точку Б, а что происходило в промежутке, уже не помнишь.

В гештальт-терапии можно выделить два механизма, которые особенно заметны при соприкосновении с сильными переживаниями. Первый — механизм проекции. Проекция — прекрасный способ эвакуировать из психики всё сложное и неприятное. Я сталкиваюсь с непростыми чувствами, смотрю на людей вокруг и вижу, что один из них очень сильно страдает. Моё страдание уменьшается, зато я вижу, как плохо этому человеку. Дальше я либо усиленно стараюсь помогать ему, а не себе, либо начинаю его избегать: ему так плохо, я вряд ли могу помочь, и таким образом защищаюсь.

Механизм проекции срабатывает постоянно и регулярно, обеспечивая нам внутреннюю несоприкосновенность с базовыми болезненными ощущениями.

Второй механизм — слияние, недифференциация. Это ситуация, когда я перестаю замечать отличия, различать, какие у меня ощущения и что именно я чувствую. Например, кто-то рядом рассказывает сложную историю, а у вас внутри пусто. Или вы говорите: «Ничего особенного, я такое уже слышал и видел, меня это особо не цепляет». Это может быть показателем того, что чувствительность сильно заблокирована, отключены тонкие рецепторы, которые помогли бы определить, реагируете вы ужасом, страхом или, может быть, облегчением от того, что это произошло не с вами.

Идея, что внутри вообще нет никаких реакций, — заблуждение. Реакции есть всегда, просто они либо доступны осознаванию, либо недоступны. Слияние как раз обеспечивает зону, где кажется, что ничего нет, всё слито, всё едино и ничего особенно не происходит.

Если вы замечаете проекцию, например видите вокруг людей, сильно чем-то впечатлённых, и как-то на них реагируете, обнаружьте это в себе и посмотрите на свой личный опыт: наверняка там что-то есть. Важно также прислушиваться к моментам, когда переживания как будто отсутствуют и вы ничего не ощущаете. Даже если человек говорит: «Мне скучно, что-то не то, не торкает, как раньше», — к этому стоит быть внимательным и попытаться вернуться к телесным ощущениям.

Сильные чувства часто подавляются за счёт подавления телесной чувствительности. Основная работа с сильными, травматическими переживаниями — это восстановление телесной чувствительности. Вот сейчас часть людей пересаживалась, потому что телесно что-то было дискомфортно, неудобно. Или вы сидите в одной позе и можете заметить, что затекла нога, телу неудобно, где-то что-то чешется. Если обращать внимание на такие моменты, появляется шанс двигаться по этой лестнице вверх: через ощущения переходить к эмоциям, через эмоции — к чувствам, а через чувства появляется взгляд на ситуацию и на собственный опыт, который хранится внутри. Важно не отмораживаться телесно и всё время удерживать на этом фокус внимания.

Мы так увлечённо рассказываем о травматическом опыте, что может возникнуть ложное ощущение: нужно срочно со всем этим работать. Но работа с травматическими переживаниями обычно очень неспешная. Здесь подходит ленинский лозунг: «Лучше меньше, да лучше». Чем более неспешными, внимательными и осознанными будут ваши шаги — и как клиента, и как терапевта, — тем дальше вы сможете продвинуться.

Иначе, сталкиваясь со сложными переживаниями клиента, мы в силу собственных защитных механизмов — проекции, конфлюенции — захотим поскорее от этого человека избавить. Но это невозможно. Только если что-то произошло непосредственно сейчас, наши движения могут быть более экспрессивными. Если же мы имеем дело с историями, которые существуют давно, нужно отдавать себе отчёт: даже травматические события становятся своеобразным творческим приспособлением человека. Если сильно атаковать их и быстро пытаться от них избавить клиента, мы поместим его в ситуацию глубокой растерянности. Он, пусть и с костылём, но отлично ходит, приспособился.

Например, профессия стала человеку не очень интересна, но он уже не стал особенно развиваться в ней и в итоге бросил. Денег начал тратить довольно много, зарплата тоже перестала устраивать. Выясняется, что дело не только в начальнике, хотя на него очень удобно злиться: вот человек, который всё испортил. На самом деле было множество факторов, из-за которых на этой работе тяжело и не хочется оставаться.

Использование факта, что со мной как-то обошлись, и его обобщение часто лишают человека возможности увидеть другие основания происходящего. Ситуацию создаёт не один человек: в ней участвует множество факторов, и участвуем мы сами. Мы тоже каким-то образом создаём ситуацию, в которой оказались. Это важно учитывать в работе с травматическими переживаниями: всё встраивать и использовать себе во благо, чтобы не создать участникам интенсива травму.