О гештальт-терапии и интенсиве

Команда поручила мне открывать лекционную линейку. Сначала я подумал: ну что, снова говорить про основы терапии, гештальт-терапии, культуру интенсива? А потом решил, что так и надо. Во-первых, это первый день, хотя открытие рабочего пространства было вчера. Во-вторых, вчера Галя спрашивала, откуда люди приехали, и оказалось, что мест очень много. Много нового народа, много тех, кто впервые на интенсиве, и тех, кто бывал на интенсивах, но у нас впервые.

На каждом интенсиве постепенно формируется своя атмосфера, культура, порой даже не очень вербализуемые представления о сути и смысле терапии, направленности работы, ценностях. Поэтому есть резон поговорить о культуре гештальт-интенсива. Сложность в том, что интенсив терапевтический, психотерапевтический, и сначала нужно сказать о психотерапии. А психотерапия неоднородна, так что придется в очень короткое время сказать и о сути гештальт-терапии, постаравшись не повторять лекции предыдущих лет.

Фраза «психотерапия — это культура» становится все более распространенной. Психотерапия явно стала культурным феноменом: в ней реализуются специфические ценности и особая форма отношений. Не буду сейчас вдаваться в подробности, но в последнее время, особенно в последний год, стало очевидно, что терапия выполняет гуманитарные функции — поддерживает человеческое в человеке, и еще совсем недавно это не было ей так свойственно.

При этом терапия исторически вышла из медицинской модели — как ни крути. Да и по сути понятно, что это так. Она до сих пор остается помогающей парадигмой, помогающей профессией. Понятия страдания, здоровья, при всей относительности этого термина, симптоматики глубоко укоренены в психотерапии.

Когда-то я предложил участникам одной специализации простое представление о первичных трансференциях, которые люди приносят в терапию. И у меня получилось, что, как ни крути, люди тащат туда три архаических переноса — какими бы подготовленными они ни были.

Первый связан с очень древней ролью, с которой, мне кажется, терапия начиналась: с ролью мага, волшебника. Когда-то человек, обращавшийся за помощью, приносил свое тело и душу некоему волшебнику. Тот неведомым, непонятным образом что-то с ними делал — и становилось хорошо или хотя бы легче. Такой первичный архаичный терапевт был полностью сакрален: маг, обладающий непередаваемыми навыками и знаниями.

До сих пор отблески этого представления проникают в терапию. Некоторые люди надолго застревают в идее терапии как сакрального дела и психотерапевтов как сакральных людей. Это часто тормозит развитие терапевтов — я вижу это в программах. «Как же стать терапевтом? Это страшное дело, они же не божители. У них нет сомнений, они все видят насквозь, все понимают». Это совершенно противоречит гештальт-парадигме, о которой я скажу чуть позже. Хотя культ понимания, знания и видения насквозь еще десятилетия или даже пару сотен лет назад был вполне хорошим трендом и в медицине, и в психотерапии.

Более продвинутая конструкция возникает, когда человек просит уже не просто магически его изменить, а исцелить. Тогда появляется образ терапевта как целителя, знахаря. Он вроде бы уже ближе к человеку, чем маг, но все равно считается, что знахарь или целитель обладает врожденным знанием: он его не приобретает, оно у него есть. Не очень понятно, как это устроено, но, по крайней мере, такое знание уже можно как-то передавать, обучать целительству. Однако страдающий человек, пациент, по-прежнему остается совершенно пассивным.

Есть и третья позиция, которая тоже звучит в современных обращениях к психотерапевту: позиция гуру. Гуру — это абсолютный, непререкаемый учитель. Мне часто кажется, что все люди, приходящие в терапию, так или иначе пытаются обнаружить в терапевте мага-чародея, знахаря-целителя или гуру — великого учителя.

Вся дальнейшая работа, если подумать, становится кропотливой детрансференцией. Если все идет хорошо, маг в сознании клиента превращается в мастера. Целитель — в доктора, в современном, философском смысле слова: диалогического доктора, с которым можно сотрудничать и обсуждать происходящее. Гуру превращается в учителя в хорошем смысле этого слова.

Но все это лежит в плоскости того, что мы назвали бы терапевт-центрированным подходом: все так или иначе центрировано на терапевте. Долгое время терапия шла именно по этому пути. Однако постепенно стало понятно, что назревает нечто совершенно другое, парадигмально другое. Фокус сместился в сторону пациента, которого стали называть клиентом. Так возникли основания клиент-центрированного подхода. Гештальт-терапия, как и многие другие виды терапии, прежде всего клиент-ориентирована.

Здесь есть несколько важных диспозиций в психотерапии, которые вытекают одна из другой. Можно проводить терапию, ориентируясь на симптом: «Уберите мне проявление, болячку, бессонницу, тревогу». А можно ориентироваться на человека, на личность в целом. Отсюда известное различение симптом-ориентированной и личностно-ориентированной терапии.

Но и с осознанностью не все так просто. Сейчас это слово вошло в общий лексикон: люди, которые учат нас жизни, часто говорят: «Вы должны понимать», «Вы должны осознавать». Это фантастика: вам дают некую конструкцию и предписывают ее осознать. Не спрашивают: «Слушай, а что ты понимаешь про это?» Нет, это инструкция: вот что вы должны осознавать.

Мы, конечно, имеем в виду осознанность в чистом виде: способность к рефлексии, способность в любой момент обратиться к своему реальному переживанию и оказаться с ним в полном контакте. Без трактовки через посредника, через идею. Просто: вот мое переживание. Без деления чувств на правильные и неправильные, без этих глупостей про «позитивное» и «негативное». Не «есть позитив и негатив», а: что со мной сейчас? Что я переживаю? Как мне? Чего мне хочется?

В осознанность, конечно, входит и осознавание границ возможного. Я часто вижу людей псевдоосознанных: они стремятся быть максимально осознанными, совершенно забывая, что размещены в среде. Осознанность своего желания не подразумевает его автоматического удовлетворения. Здесь часто путают анархию с хаосом, хотя это совершенно разные конструкции.

И ответственность. Обычно ответственность понимают как необходимость отвечать за что-то свое перед кем-то. Когда мы говорим «ответственность», сразу возникает вопрос: перед кем я ответственен? Некоторые доходят до умопомрачительной конструкции «сам перед собой». Но если человек отвечает сам перед собой, то кто из них он? С кем вообще работать?

Мы говорим об экзистенциальном понимании ответственности как авторства: я приложил к этому руку. Это не значит, что я тотально автор ситуации, — это тоже ерунда. В психотерапии есть две грандиозные мифологемы, между которыми человек и мечется. Первая — фатализм: я фатально обречен, от меня ничего не зависит, чему быть, того не миновать; надо только разложить карты Таро и посмотреть знаки Зодиака.

Я помню конец восьмидесятых — начало девяностых, когда все это расцветало и я уже всерьез занимался психотерапией. Люди звонили и говорили: «У меня такая проблема: муж Козерог, а я Лев». Так и хотелось ответить: «Тогда вам обоим к ветеринару». Этот детерминизм доходит до абсурда: «Я тебя, конечно, очень люблю, но нам нельзя вступать в брак — у нас знаки Зодиака разные, ничего не подойдет».

Вторая крайность — оголтелое ощущение, что я автор вообще всего. Мания величия: «Все я, и церковь развалил тоже я», как в «Кавказской пленнице». Нет, конечно. Но, по сути, единственная дорога в психотерапию — помогать клиенту выделять свои авторские аспекты в ситуации. Потому что, если я начинаю понимать, как я это сделал или как к этому приложился, у меня появляется способ что-то переделать.

Мой первый учитель, Сережа Куприянов, великолепный гештальт-терапевт и метафорический терапевт, который уже давно живет не в России, потряс меня одной метафорой. Он спрашивал: «Если человек стоит посреди огромного болота на маленькой кочке, вокруг топь, дороги он не знает, докажите, что у него есть выход». Мы пытались отвечать, пока кто-то наконец не понимал: выход стопроцентно есть, ведь он как-то туда попал. Задача — вспомнить или понять, как я шел, как двигался. Осознавание пути в задницу — королевская дорога из нее же.

Это сложно еще и потому, что есть мифологема резких изменений: будто из жизненной задницы можно выйти чистым. Но мы не можем стерильными выходить ниоткуда, пахнущими цветами. Мы тащим в себе следы всех своих бед. Но лучше выходить.

Кстати, одна из важных вещей в культуре интенсива: на этих выходах друг друга приветствуют. Люди могут не очень хорошо пахнуть, странновато выглядеть — ничего, все в порядке. Главное — сделать шаги. «Привет, отмоемся».

Если вернуться к гештальт-подходу, то его две важнейшие ценности — повышение осознанности человека и его ответственности. Тогда человек становится сильнее: он зрячий и он автор. Это парадигма индивидуализма в лучшем смысле слова, и ее не нужно путать с эгоизмом. Она означает, что я могу что-то сделать со своей ситуацией. В том числе она выручает нас в это безумное время, когда кажется, что от меня уже ничего не зависит. Очень многое зависит.

Через какой агент изменений работает гештальт-терапия? У каждой терапии есть свои агенты изменений, а в гештальт-терапии это непосредственный опыт — experience. Не описание опыта, не его передача. Согласно гештальт-идее, опыт передать нельзя. Раньше говорили: «передача передового опыта» — наставником стажеру. Но ничего нельзя передать: можно прожить.

Почему непосредственный опыт? Потому что без посредников. Это важная идея для того, что будет происходить здесь, в группах, в вашей терапии и в супервизиях. Задача ведущих, терапевтов и супервизоров — не навязать что-то, не повести по правильному пути, а способствовать разворачиванию и осознаванию непосредственного опыта коллеги. Без посредников в виде изначальных идей.

Перлс хорошо описывал это в книге «Эго, голод и агрессия», хотя читать ее трудно. Он вслед за Ферландером вводит конструкт творческого предразличия.

Есть терапевты-визажисты, терапевты-хирурги, терапевты-травматологи — не всегда удачные. Визажист приукрашивает человека и его жизнь. Хирург убирает чертовы новообразования. Травматолог соединяет сломанное. Но, наверное, акушерская метафора все-таки ближе клиент-центрированным терапевтам: помогать родиться чему-то, облегчать этот процесс, не стремясь как можно быстрее схватиться за акушерские щипцы.

И что тогда вместо иерархии — кто учитель, кто ученик? Первое, что хочется сказать о культуре интенсива: это пространство, где все учатся и пробуют, предоставляя себя друг другу в опыт. Здесь, на этом интенсиве, каждый из нас предоставляет себя в опыт другим. Вы предоставляете мне себя в опыт, я могу отражаться, видя, как вы реагируете на меня, и тогда лучше понимаю себя.

Если я клиент, то, по сути дела, в группе или в терапии я что-то пробую. И терапевт ведь тоже что-то пробует, как-то пытается мне помогать. Я вчера говорил эту фразу, но еще и еще раз хочется ее сказать: в каком-то смысле лукавство, что у нас группы терапевтов, группы супервизоров, — с группами клиентов еще хоть как-то. На самом деле у нас группа людей, обучающихся терапии. Это не готовые прекрасные терапевты.

Поэтому не надо думать, что, если вы выбрали себе терапевта, то он изначально, раз приехал, прекрасный терапевт, все знает и все умеет. Он пробует, учится, работает. Это не значит, что вы подопытный кролик. Это значит, что он искренне пытается найти дорогу, чтобы облегчить вам какие-то осознавания, продвижение, улучшение. Он делится собой, открывается там, где считает это целесообразным, что-то обсуждает с вами. И в этом смысле это действительно человек, который прежде всего сопровождает и поддерживает. Это очень важная история.

Стало уже классикой: гештальт-терапевты все время ищут хороший баланс между поддержкой и фрустрацией. Но эти значения как будто оторвались от сути. Потому что сама по себе фрустрация — вообще непонятно что. Я не понимаю смысла фрустрации ради фрустрации. И поддержка в отрыве от содержания мне тоже непонятна. Что значит поддерживать человека? Очень часто под поддержкой понимается благостное соучастие: дескать, ты молодец, а все остальные нехорошие. Да нет же.

Терапевт поддерживает непростые клиентские процессы, именно те, от которых порой хочется отвернуться. Он поддерживает клиента в зоне его тревоги. Хороший терапевт порой поддерживает то, чтобы клиент оставался в поиске, в некой рабочей тревоге: чтобы она не зашкаливала, но и не уходила.

И терапевт фрустрирует не просто так, не огорошивает. Я порой встречаюсь чуть ли не с терапевтическим хамством: с грубостью, с необходимостью обязательно вдрючить ситуацию. Да не надо этого. Терапевт фрустрирует привычные, клишированные способы жизни клиента, которые раз за разом не приводят к желаемому результату. Потому что клиент приходит в терапию искать что-то новое, но норовит провернуть с терапевтом все то же самое, что обычно делает непродуктивно. Еще и терапевта берет в союзники в этом процессе, а потом назначает виноватым. Это известная история.

Мы предоставляем друг другу себя в опыт, пробуем помогать, ищем, находим, обнаруживаем, пробуем делать что-то не совсем обычным образом. Главным механизмом здесь, на интенсиве, будет бесконечная обратная связь: в группах, в терапии, в супервизии — бесконечный фидбэк. Это создает очень волнительный процесс.

И это вторая парадигмальная вещь для культуры интенсива: такое пространство, где одновременно огромное значение уделяется построению и обнаружению границ. Граница — тоже очень важный, в каком-то смысле модный термин. С одной стороны, граница, а с другой — человек все больше начинает понимать, что его единственный способ увеличивать свою осознанность, понимать, как он что-то делает с миром и с собой, — быть в контакте со средой. Уже сформирована культура отношений через нащупывание границ, возможностей, ограничений. Это тоже будет происходить во время интенсива.

Еще хочется снова и снова сказать о двух вещах. Первая — конфиденциальность и приватность. Я не случайно добавляю второе слово, потому что очень часто, когда люди пытаются реализовывать пресловутую конфиденциальность терапии, они начинают выяснять, что можно, а что нельзя, что табуировано. Это как с терапевтической этикой: удивительно, но спрашивают, где ее запреты. Неправильный термин. Если это действительно терапевтическая этика, не стоит оперировать понятиями запрета. Стоит говорить о нецелесообразности, непродуктивности: терапевтические задачи не будут выполнены.

Скажу завиральную вещь: дело не в том, что нельзя спать с клиентками, дело в том, что терапии не будет. Понятно? Тогда вы врете, обманываете, по сути дела обворовываете. Я сейчас к терапевтам обращаюсь. Дело не в том, что нельзя ни в коем случае брать в терапию близких знакомых. Дело в том, что терапии не будет: это непродуктивно, нецелесообразно. Вот о чем речь.

С конфиденциальностью такая же история. Дело не в том, что можно или нельзя обсуждать. Дело в том, чтобы и в терапевте, и в супервизоре, и в тренере поселилась простая фоновая забота о другом человеке. Я забочусь о тебе, и тогда у меня автоматически срабатывает: как защитить твое пространство? Если заботливость есть, человек тонко понимает, что можно, а что не стоит обсуждать, где понизить голос, а где можно говорить громко. Если я хочу обсудить клиента, я предупреждаю его: «Слушай, ничего, если я возьму тебя на супервизию? Ты как к этому относишься?» А если этой заботы нет, то выучивание свода правил конфиденциальности не помогает.

Чтобы это срабатывало, необходимо припаять к термину «конфиденциальность» термин «приватность» — частная территория. Это частное человеческое дело. Идешь где-нибудь, видишь табличку: «Частная территория, сюда заходить не стоит», — понятно.

И еще: вчера мы говорили об этом на открытии, но хочется напомнить, особенно коллегам и ребятам, которые здесь первый раз. Может показаться, что все великолепно: природа, хорошие и славные люди, наконец-то я нашел своих, свою стаю, и все здорово. Пожалуйста, не забудьте: это очень интенсивный процесс. Вы можете даже не заметить, когда нагрузки становится слишком много. Это знаю и по опыту, и по собственному тоже.

Поэтому, пожалуйста, научитесь пользоваться этим тумблером переключения активности, отдыха, восстановления. Каждому обязательно нужна своя аутистическая ниша. Но, слава богу, природа благоволит: здесь всегда можно уйти куда-то, где никого вокруг нет, да еще и посмотреть сверху на всю эту суету. Чтобы вы действительно могли восстанавливаться, отдыхать, переключаться.